Земля говорит: «Здравствуй»

Гет
R
В процессе
10
Размер:
планируется Макси, написано 28 страниц, 3 части
Описание:
Среди прочных стен изолированного мирка, возведенного собственными же руками, не только хорошо и просто сходится с ума — бывает, рассудок, кажется, начинает приобретать почти физическую форму, заставляя своего владельца бояться, что глухое «почему?», отбивающееся эхом в каждом помещении, может быть услышано кем-то еще.
Примечания автора:
Ребята, МЕТКИ – КЛИКБЕЙТ, я не собираюсь уходить в пучину отчаяния с головой, они тут только мельком упоминаются (начитавшись прекрасных фанфиков-сказочек, где у героев все конфетно-сладко и радужно, я в какой-то момент решила сделать тоже самое, только глупее и бесталаннее ("Рождественскую сказку" и "Наперекор принципам" мне все равно не повторить и уж точно не переплюнуть), а не лепить из этого очередную дешевую драму, как я люблю), кто пришел за страданиями – вам однозначно не сюда.
Вообще, де-факто весь этот фанфик – это всего лишь моя попытка сублимировать собственные эмоции, которые скопились внутри моей душонки после прочтения вышеперечисленных работ: я, честно, не думаю, что из этого получится что-то связное, но вылить свои радость, отчаяние, ликование и светлую боль куда-нибудь надо было.
Отзывов к тем работам оказалось недостаточно. Остается писать это.
(Фанфики про Вонку всегда оказывали на меня такой эффект, да, это правда).

И вообще: весь вот этот кусок пост-искусства (а, какое я слово придумала) до неприличного вторичен, так что если вы хотите чего-то годного, не лезьте – оно вас сожрет.

Имя Катрины Ричи не придумано мной: это отсылка к "Сонной Лощине" (тоже, кстати Бертоновской картины), где возлюбленную Икабода Крейна (Джонни Деппа), Катрину ван Тассел, играла Кристина Ричи. Просто смешение из-за творческой импотенции.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
10 Нравится 20 Отзывы 2 В сборник Скачать

I. Непринятие

Настройки текста
Примечания:
Саундтрек: Blue Foundation - Eyes on fire

Первая глава по традиции сухая, скучная, безжизненная и неинтересная, но, надеюсь, если я не заброшу этот фф, то дальше будет лучше. Я правда надеюсь... Эх.

«Только миг быстрокрылый, и душа, альбатросом, Унесется к неведомой мгле. Я устал приближаться от вопросов к вопросам, Я жалею, что жил на Земле.»

ᅠ ᅠ ᅠ       Во все остальное время Уильям Теодор Уилбур Вонка-младший мог с уверенностью заявлять, что вести здоровый образ жизни — прямая обязанность каждого нормального человека в этом мире и имел право открыто осуждать тех, кто в это понятие не вписывался (притом не важно, по каким причинам).       В любой другой день календаря именитый кондитер считал своим долгом читать нотации Чарли Бакету о вреде опасных для здоровья привычек, даже если у его юного преемника не возникало и мысли однажды опробовать хотя бы одну из них.       Когда угодно Вилли мог без зазрения совести упрекать своего отца в хранении дома алкоголя (пускай даже и от благодарных пациентов!), в то время как родного сына он не принял из-за пристрастия к невинным шоколадкам.       Когда угодно, но не сегодня.       Шелковая простынь на огромной широкой кровати по счастливой случайности — а, может, специально — имела темно-бордовый оттенок: это было хорошо, ведь фабриканту очень досаждал вид любого рода пятен на его постели в такие дни, как этот.       Шелк как материал, кстати, тоже выбирался неспроста: он мягкий, скользящий, прохладный, ненавязчивый, и в какой-то степени даже умеет заглушать боль в кровоточащих, изрезанных руках — а она, как правило, сильно отвлекала от попыток забыться и избавиться от умения мыслить на ближайшие несколько часов.       Вилли Вонке не нравилось прерываться на размышления о боли, даже если он сам становился для себя ее источником: он и так слишком много ее наглотался за последние… Кажется, десять лет.       Но это была необходимая мера — или цена, как шоколатье предпочитал оправдываться перед разузнавшим об этом отцом — без которой мир не сможет иметь того Вилли Вонку, которого привык видеть.       Без этого одного дня в году Чарли Бакет не сможет иметь учителя и друга, Уилбур Вонка не сможет иметь сына, которым имеет право гордиться, миллионы потребителей не смогут есть тот самый шоколад, который когда-то так их привлек, потому что это все — тот Вилли Вонка, которого соткали обстоятельства и удачно сложившая жизнь.       Но один-единственный день, наверное, можно посвятить тому Вилли Вонке, которого создала его собственная судьба?       Слабо контролируемая дрожь в пальцах мешает с первого раза прикурить Treasurer Executive, однако даже после десятой затяжки судорожного кашля не последовало — кондитер удивился бы, если бы у него имелись силы об этом думать, ведь позволить себе курение он мог от силы один раз за весь год; скорее всего, наутро ему как обычно будет очень стыдно за это — возможно, даже искренне — и отцу он пообещает никогда больше не прикасаться к табаку, но сейчас он понимает, что через год все это повторится, да и вообще, сигареты тоже входят в правила игры. От этого просто никуда не деться — во всяком случае, если он не хочет подсаживать себя на что-то потяжелее.       Боль в руках, на которые иногда попадал пепел, отвлекает все сильнее и сильнее: Вилли Вонке даже кажется, что сегодня он переборщил, и забыть свое имя до пробуждения у него не получится, а вместо этого выйдет разве что довести себя до еще большего нервного срыва. Не прельщало: в следующую же секунду откуда-то из-под кровати достается бутылка Hennessy Richard, из которой фабрикант отхлебывает приличные пару глотков, даже не удосуживаясь налить их куда-нибудь; толку-то — все равно его никто не видит. Формальности ему нужны были только до первого помутнения.       Слезы — даже для такого богатого и влиятельного человека, как он — непозволительная роскошь. Толку их лить сейчас, тем более, что добиться он хочет совершенно обратного: попытаться убежать от причины, ежегодно вгоняющей его вот в такое некрасивое положение; а поскольку причина и сам Вилли Вонка (в сознании последнего — уж как там обстоят дела со стороны, его мало волновало) оказались неразрывно и, по всей видимости, надолго связаны, то убегать Вилли Вонке приходится от себя самого.       Банальное выражение, которое можно было услышать в сотнях и сотнях бульварных романах, только именитому шоколадному магнату было сейчас не до раздумий, как бы красивее описать свое состояние. Все, что его сейчас волновало — ноющее сердце, успокоить которое у него просто не получается никакими силами; и поэтому плакать нельзя — нельзя, потому что напоминание, к чему эти слезы, полоснет по разбитой душе еще сильнее.       — Алло, пап… — Он не знал, который сейчас час, не помнил, как дотянулся до телефона и долго ли пытался набрать номер отца на нем, потому что рассудок ненадолго вернулся к нему только когда в трубке прекратились гудки. — Ты можешь приехать?.. Пожалуйста.       — Вилли? Что случилось? — Уилбура Вонку, очевидно, застал врасплох внезапный звонок сына, однако по его голосу можно было сделать вывод, что он, скорее всего, просто спал. — Почему ты звонишь ночью?       — Приезжай, — кондитер сдавленно застонал, когда почувствовал боль в руке, держащей телефон: сам того не замечая, он умудрился облокотиться ею о какую-то деревянную поверхность, чем усилил раздражение на участках с порезами. — Пап, ты… Ты помнишь, какое сегодня число?       — Сегодня?.. Ох! — Громкий вздох отца после короткой паузы, даже искаженный телефонной связью, заставил Вилли очень явственно представить себе выражение его лица. — Я сейчас буду, сынок, ты… Только без глупостей, хорошо?       — Я не выдерживаю. Приезжай, я все.       В момент, когда фабрикант повесил трубку, он не думал, с какой интонацией произносил свои слова; не думал он и как это повлияет на скорость прибытия отца, который, должно быть, мог решить, что с его родным человеком случится сейчас что-то плохое.       Вилли вообще не хотел и не собирался сегодня думать — надо ведь иногда давать себе хоть один выходной от этого ужасного занятия — хотя, как назло, именно в этот день в году самые нежеланные его мысли брали над ним контроль и заставляли концентрироваться только на себе.       А худшего наказания и не придумать было — разве что, он вмиг потеряет фабрику. А, может, даже и это не так страшно.       — Вилли! — В его незапертую комнату (а она всегда была незаперта, несмотря на убеждение Бакетов в обратном) спустя, казалось, пару минут после звонка врывается его отец. На самом же деле прошло чуть больше получаса: то ли на него наконец-то стали действовать успокоительные, смешанные с алкоголем, то ли беспощадное сознание решило в конце-концов дать ему фору. В обоих случаях выходит, что он выдернул отца из дома зря — хотя перепуганный видом сына Уилбур, очевидно, так не считал.       — Мальчик мой… — Шепот Вонки-старшего должен был быть неслышным, хотя чуткий слух Вилли прекрасно различал каждое пропитанное жалостью слово. — Что же ты делаешь?..       В этот момент кондитер осознал, что находится он не на кровати, как почему-то считал все это время, а на полу, под подоконником, опираясь спиной о красные стены. Где-то он слышал, что красный цвет в жилых комнатах способствует сведению человека с ума, хотя он лично мог со всей ответственностью заявить, что все эти доводы — чушь собачья; с ума его если и смогло что-то свести, так это он сам, и оттенки его спальни тут были совсем ни при чем.       — Дай-ка я посмотрю… Господи, Вилли, — отец аккуратным, легким движением провел по глубоким, мясистым разрезам на белой коже сына, вызывая у того болезненное шипение. Если смыть кровь и приглядеться, то можно было увидеть, что нанесены они были поверх старых, прошлогодних шрамов — не обязательно аккурат по контуру, но точно не на живой коже — и припоминание этого фактора заставило Уилбура сделать свои прикосновения еще аккуратнее и нежнее. — Ну все, все, мальчик мой, сейчас я их обработаю и ты ляжешь спать, а я буду рядом.       — Я не хочу спать… — Вилли поднялся на ноги вслед за отцом, который медленно повел его в ванную. Движения Уилбура были плавными, осторожными, чтобы сын мог спокойно держать равновесие, хотя они оба понимали, что шоколадный магнат не был пьян: для того, чтобы напиться вусмерть — особенно в сегодняшний день — ему, вероятно, не хватило бы и бочки крепчайшего коньяка, не то, что нескольких небольших бутылок.       Отрицать, однако, влияние алкоголя и медикаментозных веществ (о которых Вонка-старший, разумеется, знал, хотя и не видел) на организм человека тоже было бы глупостью, поэтому после того, как доктор промыл раны сына и перевязал их бинтами, он вручил тому таблетки для снятия головной боли и принялся прикидывать, сколько Вилли понадобится времени, чтобы заснуть.       — Завтра надо будет поблагодарить Чарли, — кондитер лежал на своей кровати, измазанной в некоторых местах его кровью и пеплом от дорогих сигарет, и прижимался к Уилбуру так, словно тот был единственным, что связывало его в этот момент с реальностью (хотя задача стояла ровно противоположная). Так было всегда, с того самого момента, как они помирились: какое-то время фабрикант пытается обеспамятеть, «выключить» измучивший его разум и суметь, наконец, простить себя за все, чего он не сделал, но потом что-то — он бы назвал это отчаянием, если бы это слово ему нравилось — в нем переполняется, заставляя сдаться и опустить голову, и тогда он нажимал на кнопку вызова возле номера телефона отца, чтобы озвучить ему одну и ту же просьбу. — Без тебя мне было… Тяжелее с этим справляться.       — Вилли, Вилли… — Вонка-старший слегка покачивал сына, примостившегося головой на его груди, и прилаживал его шелковистые волосы, от которых теперь пахло дымом вперемешку с чем-то горьким. — Знал бы ты, как я хочу, чтобы это закончилось.       Магнат вздрогнул — неужели его отцу было настолько в тягость приезжать к нему раз в год, чтобы помочь вытащить его из проблемы?       С другой же стороны, Вонке-младшему совершенно необязательно было постоянно звать его именно посреди ночи — у него, в конечном итоге, в запасе был целый день — однако Вилли ведь ничего не мог поделать с тем, что его сил переставало хватать как раз к половине третьего ночи или немногим раньше; таков уж он: не получилось — будет пытаться до последнего.       — Прости. — Кондитер неслышно выдыхает, прикрывая веки и стараясь скрыть появившееся разочарование в себе, однако отец поспешил его поправить:       — Нет-нет, ты не понял: мне в радость быть рядом, сынок, просто… Это разрушает тебя. Ты хотя бы пытался… Закончить это все?       Вилли кривовато улыбается, касаясь ладонями бинтов.       «О, еще как пытался, пап — последний раз за пару недель до золотых билетов. Знал бы я, что пистолет даст осечку, выбрал бы отраву и не обманывался дальше». — Уилбур не видит полубезумного блеска в глазах сына, а сам же фабрикант едва сдерживается, чтобы не сказать ему этих слов. Это бы сильно ранило отца — пожалуй, только это и останавливает Вилли от слишком несвоевременных признаний. В этой комнате и без того слишком много страждущих.       — Пытался, пап, — вместо болезненной правды шоколадник решил выдать обтекаемый ответ, который он всегда давал Уилбуру, чтобы тот мог понять незаинтересованность сына в продолжении этого разговора. — Да я и сейчас пытаюсь. Выходит… Скверно, но я не из тех, кто сдается сразу же, хе-хе…       Стрелки на часах показывали уже половину четвертого утра; через полтора часа заморским работникам фабрики вместе с ее хозяином придет пора вставать и начинать новый день, однако отец последнего очень сомневался в том, что Вилли будет в состоянии встать на работу. Очень зря: ни разу, за долгие четырнадцать лет повторяющихся циклов восстановления и срывов, великий кондитер не пренебрег своими прямыми обязанностями в угоду соблазну пострадать еще денек-другой. Это делало его действительно мастером своего дела — и настоящим дураком, как считала профессиональная часть разума доктора Вонки; ведь если рассудить логически — не лучше ли «переболеть» один раз, по максимуму, чтобы потом с каждым годом приступы неконтролируемого горя уменьшались и уменьшались сами по себе?       Вилли знал, что нет: у него не было права забывать обо всем, что он натворил, а даже если бы и было, его рассудок просто не позволил бы ему отпустить пережитое. И единственный раз, единственный день в году, когда он может расплатиться за это и перевести дыхание — сегодня. Единственный день в календаре, единственный шанс ненадолго успокоиться… Но не станет же он объяснять это все отцу? Тот же не поймет.       — Расскажи мне о ней, Вилли.       Хозяин фабрики дернулся как от удара током и шокировано посмотрел на отца — однако он ждал такой реакции и поэтому поспешил добавить успокаивающее:       — В прошлый раз, когда ты впервые обо всем мне поведал, тебе стало легче. Поговори со мной еще раз.       — Это не сработает, — кулаки кондитера сжимаются так сильно, что костяшки белеют, однако это было совсем не от злости: просто он давным-давно научился сдерживаться от слез чуть менее заметно, чем обычно это показывают в фильмах. — Я только сильнее разбережу рану и…       — В таком случае, у тебя все еще есть коньяк. И мартини, насколько я понимаю? — Взгляд мистера Вонки-старшего скользнул по шкафчику, напоминающему мини-бар, около которого валялись несколько недопитых бутылок чего-то, что сын пил до его прихода.       — И мартини. Ладно. — Медленно поднявшись, Вилли попытался поправить выбившиеся из наволочки подушки, но быстро бросил это дело, осознав его неважность в этот момент. — Что… Конкретно ты бы хотел услышать?       Уилбур Вонка ненадолго призадумался. Он оглядел сына: зеленая клетчатая рубашка, испачканная кровью, бинты на руках, выглядывающие из-под нее («Скоро пора менять, нужно обязательно напомнить ему»), взъерошенные волосы, искаженное страхом и болью лицо, даже ногти — и те изломанные; какой во вселенной вопрос он мог бы задать, чтобы не ударить его еще сильнее? Куда именно он должен стрелять, если любой вопрос в любом случае будет убийственным?       — Какая она была? — Самый безопасный вариант, из всех пришедших Уилбуру на ум, оказался самым болезненным, и он пожалел о нем сразу же, как только произнес: даже вопрос о ее убийце, наверное, прозвучал бы менее остро, потому что здесь его сын мог бы уйти в мечты о жестокой мести, выливая скопившуюся ярость на предполагаемого маньяка. Но доктор Вонка выбрал спросить о воспоминаниях Вилли — и тут магнат, скорее всего, сломается, потому что еще раз напомнит себе, сколько он потерял.       — Она… Она была, как мама, — голос Вонки-младшего дрожал, и сколько он ни пытался унять в нем эту дрожь, выходило только хуже; его отцу придется хорошенько напрячь слух: говорить сейчас громко и членораздельно будет для Вилли сложнее, чем потерять все свои тайные рецепты разом. — Помнишь же маму, правда?       — Правда. Ну, как же я могу забыть. — Доктор положил сыну на плечо руку и тут же почувствовал, как сильно тот обмяк под ней.       — А она была… Еще лучше.       Пока отец пытался придумать, каким бы вопросом отвлечь его от тяжелой темы, перед глазами Вилли мелькали образы, цветные картинки, флешбеки — лично он предпочитал записывать их в категорию не вовремя вспомнившихся снов, хотя прекрасно осознавал, что это ему не снилось, а было когда-то его реальностью.       Знаменитый магнат видел, как он прогуливал вместе с ней неинтересные пары, которые не были даже связанны с кондитерством — с той разницей, что она, будучи дочкой зам ректора, находилась в здании кулинарного колледжа на птичьих правах и прогуливала в то время только свою школу.       Он видел, как она, плача, не хотела рассказывать ему о том, что ее обижали старшекурсницы и вспоминал, как он впервые начистил морды хулиганам, посмевшим унизить ее перед всей аудиторией.       Вилли видел, как они открыли его первый магазин на Черри-Стрит, в обустройство которого она вложила всю свою душу, а он — все накопленные с подработок средства.       Вилли вспомнил, как на его двадцать первый день рождения она подарила ему золотой значок с его инициалами, купив его на деньги, подаренные уже ей на именины; Вилли вспомнил этот подарок с трудом, хотя достаточно часто носил его, потому что в тот день она впервые поцеловала его — и этот поцелуй кондитер так и не сумел стереть со своих губ даже по сегодняшний день.       Вонка вспомнил ее неугасимую веру в его талант и гениальность, ее поддержку при каждом его падении и взлете, вспомнил, какой энтузиазм она делила с ним при схематической разработке его фабрики и тихое счастье, навсегда застывшее в ее глазах с тех пор, как он сделал ей предложение.       А потом, когда отец начал отвечать на все услышанное — потому что Вилли, сам того не замечая, все это время озвучивал воспоминания о тех моментах вслух — у него перед глазами возник, словно это случилось вчера, образ обезображенного трупа, врачей, сующих ему в рот успокоительное, небольшой могилы вдали от городского кладбища, и перед глазами Вонки-младшего темнеет, в горле снова застревает крик и невысказанные вовремя слова вырвались наружу бесконечным потоком извинений, вгоняя в еще больший ужас доктора Уилбура.       — Вилли-Вилли-Вилли, — отец беспомощно держит сына за плечи, легонько потряхивая, чтобы тот пришел в себя. — Вилли-Вилли, я здесь, успокойся, сынок!       — Прости, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прости-прости-прости, — тон Уильяма, лихорадочно повторяющего одни и те же фразы, безошибочно выдавал разбуянившуюся в нем истерику, которую фабрикант просто не в силах был остановить или хотя бы контролировать. — Прости, пожалуйста, прости, я прошу, умоляю, я прошу…       Доктор Вонка ненавидел слабость — когда-то он считал ее проявление чем-то постыдным, не мужским, тем, к чему прибегают одни несостоявшиеся неудачники — однако думал он так ровно до первой встречи с терзаниями души своего сына, которые тот осмеливался обнажить только в определенный день в году — сегодняшний.       Доктор Вонка и по сей день ненавидит слабость, но теперь уже только свою; смерть своей жены он переживал едва ли так долго и так сильно, как Вилли переживает гибель своей — быть может, дело было в их непохожих характерах, в том, что у него, Уилбура, был крохотный сын, ради которого стоило быть сильным, а может, он просто не так сильно любил мать Вилли — ничего из этого не имело значения, когда он видел, как его мальчик сгибается пополам, жмуря глаза в последней попытке не разрыдаться и шепчет пустые извинения, которые никто и никогда уже не услышит. Он ничем не мог ему помочь, хваленая медицина в который раз оказалась бессильной против болезни совести, которая рисковала сжечь величайшего конфетного магната без остатка, подобно какой-нибудь раковой опухоли.       — Вилли… Вилли… — Тонкие пальцы сына мертвой хваткой цепляются за рубашку его отца, который обнимает его и гладит по спине, по волосам, машинально пытаясь убаюкать, словно в детстве.       — Па-ап… — Негромкий полушепот, больше похожий на скулеж, и Вонка-младший выдал себя с головой: впервые за все то время, что отец приезжал поддерживать сына на годовщину гибели его жены, тот позволил себе заплакать.       Моментально устыдившись этого, он, вырываясь из рук Уилбура, вытер глаза рукавом рубашки и уселся к отцу спиной, надеясь, что тот ничего не заметил, хотя каждый из них понимал, что случилось — очередная стена Вилли разрушилась, надламывая его еще сильнее.       — Сынок, — теперь и голос доктора звучал так, будто он много дней ни с кем не говорил и подзабыл человеческий язык. — Ты ни в чем не виноват.       — Я виноват, папа. Я правда много над этим думал и… — Уильям говорил тихо, чтобы создать максимально убедительную иллюзию того, что в его голосе совершенно не слышно плача. — Много лет я пытаюсь узнать, как это случилось, я пытаюсь забыть, уйти, найти кого-то другого, но в каждой я видел что-то от нее, — сын повернулся к доктору, и на секунду тот увидел в его глазах промелькнувшее тенью сумасшествие. — Ее дух преследует меня, она… Всюду… Можно я закурю?       — Ты знаешь мое отношение к этому, хотя… Можешь. — Уилбур решил сейчас ни в чем не перечить Вилли, который отчего-то начал выходить на контакт. В конечном итоге, он пользуется сигаретами только раз в году (и это видно по его идеальным зубам), а разговорить его хотелось: чем больше он сейчас расскажет, тем легче ему станет наутро.       Но кондитер не спешил ничего говорить. Одна затяжка, две, три, вторая сигарета, третья, пятая, восьмая — Уилбур как завороженный смотрел на то, как его сын постепенно скуривает всю пачку, и только ему хотелось что-то сказать насчет слишком уж большого количества дыма для его легких, как на десятой сигарете Уильям внезапно решил остановиться и забросить упаковку с ними в нижний ящик прикроватной тумбы.       — Скоро рассвет. — Заметно успокоившийся магнат (в чем не было заслуги никотина — просто весь процесс занял у него около получаса) собрался поправить волосы, но так и остался сидеть, обхватив руками голову, не поднимая на отца взгляда. Вонка-старший молчал; он знал, что когда придет время, его сын успокоится окончательно и снова придет в форму, снова станет таим, каким его знает весь мир, семья Бакет и он сам.       Жаль, конечно, что доктор Вонка знал и другое — что все это не больше чем вынужденная маска, с которой Вилли научился жить, вплетаясь в нее настолько, что замечает этот факт только во время таких вот срывов, как сегодняшний — когда звонит, сидя в крови на полу и тихо просит отца приехать.       От осознания, что эта рана все никак не хочет затягиваться, у Уилбура сводило скулы — но еще хуже ему становилось, когда он понимал, что Вилли сам не хотел себя простить.       — Ты не вернешь ее своими истязаниями.       Этих слов, наверное, не стоило говорить родному человеку, который парой часов ранее сидел и, в попытках искупить какую-то вину, творил со своим телом невесть что, однако они были сказаны — и спровоцировали реакцию, кардинально отличную от той, которую отец ожидал услышать:       — Конечно, не верну. Но, может, я смогу заслужить прощение хотя бы у самого себя? Как думаешь, пап?       — Думаю, нет, сынок. — Вонка-старший придвинулся ближе, беря в руки ладони сына и замечая на костяшках синяки («И когда он успел?»). Чтобы начать все сначала, нужно хотя бы принять случившееся как неизбежность, которая таковой является, потому что уже случилась, хотя и звучит это странно; а, следовательно, если это произошло, то у Вилли не было никакого влияния на события — он ничего не смог бы изменить. Как же ему было жаль, что его сын отказывался понимать эту простую истину, не осознавая, что именно по этой причине в его жизни есть все, кроме счастья.       — Пап?       — Да?       — Спасибо, что приехал. Я подвезу тебя позже.       Вот и все. За окном брезжит рассвет — пришел новый день и Вилли Вонка снова обязан надевать свой образ человека, не знающего горя, забывать о случившемся тут, обещать «больше никогда» и отсчитывать оставшиеся триста шестьдесят четыре дня до их повторной встречи здесь.       — Как скажешь, Вилли. Идем, — Уилбур ненароком кидает взгляд на простынь, замечая, что кое в каких местах бордовый оттенок был как будто слегка темнее основного цвета, словно она тоже чем-то запятнана. — Я поменяю тебе бинты.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты