Подручный смерти

Слэш
NC-17
В процессе
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Миди, написано 37 страниц, 3 части
Описание:
В 90-х годах карточный игрок Себастьян Моран встречает в Америке наследника огромного состояния Рональда Адэра и начинает с ним бурный роман. В 2010-х Моран работает на Джима Мориарти и почти не помнит своего прошлого. Как это с ним случилось? Продолжение «Компании чудищ».
Примечания автора:
• Ориджинал с некоторыми связями с сериалом «Шерлок» и каноном АКД.
• Действие происходит в Америке, но реальность условна.
• Герои могут начать цитировать русских рэперов или политиков. У всех, чья американская, ирландская или любая другая мечта от этого пострадает, никто не просит прощения.
• Мат, реально много мата.
• Гомофобная лексика.

Краткое содержание текстов про Морана, начиная с нью-йоркских глав «Компании чудищ»:
Хороший диван. Удобный. Только странная действительность на нем снится.
— «Понедельник начинается в субботу»

Краткое содержание текстов про Морана вообще: https://radikal.ru/lfp/a.radikal.ru/a37/2011/94/c5a45af68e34.jpg/htm

Визуализация персонажей
Себастьян Моран (актер Дэмиен Льюис)
https://radikal.ru/lfp/c.radikal.ru/c15/2009/17/535edbf93965.jpg/htm
Рональд Адэр (вокалист группы Pulp Джарвис Кокер)
https://radikal.ru/lfp/d.radikal.ru/d04/2010/3d/45d94b34bdf7.jpg/htm
Джим Мориарти (актер Эндрю Скотт)
https://radikal.ru/lfp/a.radikal.ru/a13/2010/78/2ff80aeddd65.jpg/htm

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
Нравится 30 Отзывы 5 В сборник Скачать

Your Master Is Calling

Настройки текста

Акцент на голой фактичности жизни и потому на занятии любовью как на самом великолепном жизненном проявлении — это, несомненно, реакция на ставшую сегодня реальной угрозу создания апокалиптического механизма и уничтожения всей жизни на Земле. Ханна Арендт ** My sister’s calling with her lovely spell Her endless passions mean a grateful hell I’m waving gently to another world I need her kisses although it hurts My master is calling — she is calling She stays my hunger with a burning meal And I feel shelter in her bloody sea I call her devil and I call her God She cures my soul while my senses rot My master’s calling — she is calling I’m burned by love the heart of earth While preachers announce the end of the world A carnal love in the dead of night My heaven’s hell from the other side My master’s calling Pink Turns Blue «Your Master Is Calling»

— Если ты понимаешь, что он заманивает тебя в свою игру, полностью осознаешь манипуляцию и соглашаешься на нее ради своего удовольствия, тогда все в порядке. Если нет… — Карминовые коготки рассекли воздух. — Тогда плохи твои дела, мальчик. Она спросила, как к тебе обращаться, но в ходе вашей беседы «Себастьян» превратился в «мальчика», поучаемого мудрой наставницей в затянутой лиловым узорным атласом нарядной спальне. Сосредоточием пространства служила задрапированная багровой тканью кровать; бордовое велюровое покрывало на ней загромождали пухлые подушки. Плотно стиснутые занавески. Негромкий и ровный свет. Глотающий звуки ковер. Альков, словно срисованный со старинных гравюр, воспевающих жизнь дам с камелиями за одним дерзким исключением текущего века: овальное зеркало в резной золоченой раме раздваивало портрет обнаженной хозяйки, написанный в манере импрессионистов полупрозрачными пастельными пятнами. Изображение не излучало чувственность, напротив, казалось чистым, холодным и строгим. Время здесь текло странно медленно, завороженное течением ее мурчащего шоколадного голоса, постепенно вводящего в транс. Через несколько тягучих минут разговора дороговизна ее услуг уже казалась оправданной: она выталкивала из привычного мира в какое-то иное пространство, где все было теплым, тугим и пульсирующим, сжималось, как прямая кишка или эластичные стенки влагалища, принимающие твой член, а затем — ни задний проход мужчины, ни женская вагина такого не делают — всасывало, призывая отдаться, раствориться, исчезнуть, став частью неделимого целого, как ложащийся в землю мертвец, из чьих мышц, сухожилий, жира, кожи и мозга, из неаппетитной стандартной каши, однажды вырастет благоуханный жасминовый куст или цепкий и злой сорняк. Ты, искавший иногда подтверждения неслучайности существования, не обращал свои взгляды к природе: она казалась всеядной и алчной, как глубокая ненасытная глотка, что всех переварит и съест, преображая одну органику в другую, и так снова, и снова… Но хозяйка багровой комнаты обещала не вечный и стылый покой бесстрастного повторения цикла, не пищу и размножение, проросшие на костях, за которые твой тлеющий труп (и любой труп) никто не поблагодарит. В сырой бесконечности влажного женского лона, в сумерках материнской утробы тонуло и глохло беспокойство и суета, отменялось понятие пола и возраста, переставал иметь значение разум. Совершенное сладострастие — неплохой ответ на вопрос. Рай как постель. Бог — это женщина. В общем, она была первоклассная шлюха. — Я всегда вижу, когда он хитрит, — сказал ты. — Я же в покер играю, мэм. Смутился, когда с губ сорвалось неверное обращение. Уже не впервые. Не ладилось у тебя с «госпожой». Ты неловко извинился, ощущая себя слишком большим, грубым и чересчур плотным посреди деликатного блеска атласа, матовых шерстинок велюра и плачущих завитков арт-деко, рассеянных во всех элементах дизайна. Она восседала на подобии трона — бронзовое дерево и вишневая кожа. Ты был, как перепачканный золой и навозом крестьянин, явившийся на поклон к королеве, и неважно, кто тут кому платил. Хотелось спрятать куда-нибудь ноги в несгибаемых Доках Мартенсах, а еще лучше — провалиться в расписную трясину коврового ворса и всплыть уже за порогом. На ней была жесткая белая блузка и узкая черная юбка, как у школьной учительницы или секретарши в конторе, и эта нарочитая постность, расходившаяся со всеми представлениями о потной и пошлой «кожаной» жизни, производила мощнейший эффект. Ты был уверен, что и белье на ней не обшито километрами кокетливых кружев. Изящные туфли-лодочки были на небольшом каблуке (ты ожидал громадных стриптизерских копыт). Волосы убраны в прическу героинь из фильмов-нуар, отделенных от зрителей и персонажей-мужчин стенами неведомых мыслей; ты заложишь свою душу в ближайшем ломбарде ради ее взгляда, перечеркнувшего крест-накрест твою судьбу, и не пожалеешь, даже когда полицейские наручники защелкнутся у тебя за спиной. Ты знал аромат ее пряных духов, омывавших воздух сухой сладостью кедра, сандала и мускуса: украл однажды флакон из косметического магазина в подарок девчонке; они назывались Opium. Ей было непросто смотреть в глаза — казалось, что мчишься дождливой ночью по трассе, и врезанная в скалистую местность дорога нигде не кончается, и сорваться ты можешь на любом повороте. — Ничего страшного, — багровый полумрак шевельнулся. В ее насмешливости не было привкуса желчи. — Можешь ко мне так обращаться. У тебя очень мило выходит. Никто не называл тебя «милым»; ты не знал — таять или беситься. Она спросила: — Как он называет тебя? — По имени, — ты ответил. Поморщившись: — Все эти «сэр», «хозяин» и «господин»… Бровь, умело очерченная карандашом, вздернулась в удивлении. — Почему нет? — Мне не нравится, — ты бунтарски встряхнул волосами. — Мне всего двадцать два, какой из меня «сэр»? Может, через пару лет… Она внимательно слушала; в коридорах ее молчания было легко заблудиться. Ты пытался найти объяснения для себя больше, чем для нее: — Я ему не хозяин… То есть я понимаю, что хозяин на время… сессий… Проклятая терминология оставляет занозы на языке. Сэр, сессия, госпожа… Дурь претенциозная. «Эне, бене, раба, квинтер, финтер, жаба» с надутыми щеками. — Но все равно не хочу, — завершил ты. Посмотрел на нее ученическим взглядом: сейчас влепят двойку. Она выпрямляется на своем троне с задумчивым видом, царственно приподняв подбородок, и ты, изнемогая от неудобства, жалеешь, что к ней пришел. Она точно тебе заявит: куда ты полез, мальчишка? Тут играют взрослые дяди и тети. У нас есть своды правил в пыльных томах, оплетенных в черную кожу с заклепками. И изгонит тебя вон, посрамленного, заветной магической формулой: «Эники-беники ели вареники». Ее чуткие пальцы безошибочно нащупывают места твоей неуверенности и кровавые коготки сразу их расковыривают. — У вас есть стоп-слово? — Нет. — Румянец, отчаянно броский у рыжих, вскипает с пяток до головы. — Я всегда знаю, когда нужно остановиться. И мы не делаем ничего такого… слишком жестокого. И… Она щурится из-под полукружий ресниц; в твоем аттестате расползается жирная единица. — Он говорит, что всецело мне доверяет, а стоп-слово будет значить, что он сомневается, а он не сомневается, — выпаливаешь ты на пулеметной скорости. Она смотрит сквозь тебя и молчит. Ноги в черных колготках скрещены. Белый офисный верх расслаблен. Неподвижные винные губы окаймляют дыхание. Глаза под молочной пленкой раздумий. Сфинкс. Твой покерный взгляд бродит по ней и ничего не находит. Ты нервно сжимаешь и разжимаешь пальцы. Чувствуешь себя дурак дураком. А потом думаешь: к черту правила. Я отвергаю рамки и ярлыки, презираю условности, вырываю с корнями пограничные столбы. И ссу на ваши отрепетированные ритуалы. Разве мы не должны быть обнаженными, с содранной кожей, как освежеванные животные? Я кладу его на алтарь, и если я захочу, чтобы там была кровь, она будет. Но я никогда не стремлюсь причинить ему вред. Если честно, это все для того, чтобы он был счастлив… Будто услышав твой вызов, она тебе улыбается. — Поступай, как знаешь, пока чувствуешь, что вы оба с ним в безопасности. Ты скисаешь: какой смысл бросать кому-то перчатку, если тебе ее вежливо возвращают? Снисходительно ею же потрепав тебя по щеке… Она хлопает вдруг в ладоши и поднимается с места. Ты одолел каменистую землю вашего разговора, но впереди еще одно испытание. — Давай посмотрим, как ты работаешь, — говорит она. — Сейчас ко мне придет человек, на нем и попробуешь. Ничего больше не объясняя, отправляет тебя в соседнее помещение, напоенное запахом разнокалиберной физиологии, который не вывести до конца ни одному дезинфектору. Воображение рисует тебе и затхлость: застоявшееся, закупоренное в формалине страдание, которое выпускают из себя со слезами, спермой, слюной… Липкие, пахучие секреты удовольствия, сосредоточенные в замкнутом пространстве, воняют. Да и звуки, достигшие состояния концентрированного раствора, не слишком приятны. В клубе, где ты ее отыскал, шло представление: в центре всеобщего внимания была женщина, свисающая на цепях с потолка; ею занимались одновременно человек семь, и она визжала, точно свинья. Было мерзко. Особенно, когда от этих звуков и зрелища у тебя дернулся член… Ты расхаживаешь среди настоящей подвальной эстетики, торжествующей темноту, разглядывая выставленные девайсы: стеки, флоггеры, плетки, кнуты такого зловещего вида, что даже у пресыщенных рабовладельцев Древнего Рима большие пальцы дружно взлетели бы вверх (а уж как бы они одобрили крест на стене), кляпы, наручники, маски, черт знает что… Ощущаешь какой-то ступор, пытаясь понять: не измена ли это, и насколько ты вообще хочешь, и расскажешь ли Рону о том, что здесь был. Не расскажешь, решаешь ты первым делом. Я здесь в образовательных целях, мучить посторонние задницы собираюсь для того, чтобы лучше управляться с его, но он все равно расстроится, так что не надо. Видишь вдруг перед собой с отчетливой ясностью его искаженные болью черты, бахрому слезинок на изгибах ресниц, влажное сияние на щеках, растекшуюся по спине, ягодицам и бедрам исступленную красноту. Его детские всхлипы, его сонные волосы, дрожь в глазах… После он обычно раскрывался с особенной легкостью, достаточно чуть надавить, и ты толкаешься коротким рывком в горячую глубину его тела. Секс для него бывает излишним, но ты это осознаешь, только когда в него входишь. Однажды он так придушенно и болезненно вскрикнул, что ты немедленно подался назад, хоть и не понимал, в чем тут дело: чтобы проникнуть внутрь, тебе не пришлось терзать сфинктер, а удерживал ты его за нетронутые бедра, а не исхлестанный зад. Но дальше он изумил тебя лишь сильнее. Обеспокоенно вскинулся: — Я что-то сделал не так? Тебе не нравится? — Похоже, это я что-то сделал, — ответил ты. — Мне показалось, что тебе неприятно. Ты знал, что это вторжение немного болезненно, даже самое бережное, с самой тщательной подготовкой, а не только то изуверство, какое ты испытал однажды. Ты помнил, как инстинктивно стискивали ягодицы несколько из твоих партнеров, когда головка твоего члена прижималась к входу. Но для Рона твое проникновение всегда было желанным, ты чувствовал его предвкушение, сладкое замирание, как он затоплен, поглощен страстью, и, при всей внешней хрупкости, ему приносила наслаждение самая жесткая и яростная долбежка, когда тебе самому казалось, что ты можешь его порвать изнутри, раскрошить птичьи косточки, раздавить своей тяжестью. Даже тогда он мог умолять трахать еще грубее и глубже, заполнять его до предела, словно тыкался слепо, на ощупь, в неосвещенных лабиринтах своей плоти и разума: сколько я могу выдержать? Но чего бы он ни хотел, если бы ты увидел вдруг кровь, ему бы потом пришлось очень долго тебя уговаривать ему вставить. От собственных воспоминаний тебя вряд ли когда-нибудь перестанет коробить. Жесткий секс — замечательно. Порванный анус — нет. Он приподнялся, сомкнул свои губы с твоими; обхватив ладони, обе нежно поцеловал. — Совершенно неважно, приятно ли мне, — сказал он. Глаза расширены жертвенным восторгом, молитвенное обожание наполняет лицо. — Ты можешь причинять мне любую боль, — сказал он. — Все, чего я хочу, чтобы ты использовал меня ради своего удовольствия, так, как пожелаешь. Тугие узлы тревоги закручиваются в животе и груди. Беззащитный и полупрозрачный, он будто на заклание себя отдает и едва ли к нему не стремится… Ты выпростал свои руки, положив их ему на плечи. — Mo chroí, если я причиню тебе любую боль, я могу тебя покалечить. — Я могу убить тебя, — прибавил ты сдавленным голосом. А он вдруг смеется, безмятежно, словно дитя. — Что ты, такого не может быть! Пока я с тобой, я живу… Ты принес свои страхи богине Баст, изложив в чуть пространной форме. Она слушала, отбивая мелодию весенней капели на подлокотниках трона острыми коготками. Потом качнула головой и посмотрела серьезно. — Никакого экстрима, — сказала она. — Не бей и не души его сильно. В психологических играх не запутывай, не давай невыполнимых задач. Все должно быть просто и ясно. Он любит словесное унижение, ты сказал? Отлично, на этом сосредоточься, и тут меры можно не знать. Но не критикуй его, это под полным запретом. Наказывай только за настоящие проступки, когда он делает то, чего ты прямо велел не делать. И почаще его награждай, но не всегда сексом. Он привыкнет, и это перестанет работать. Надо было блокнот захватить и записать эту лекцию. Она хмыкнула как-то задумчиво. — На все готов, жаждет подчиняться, лично предан тебе. Идеальный нижний, мечта-а-а… — Слишком идеальный, хотите сказать, мэм? — Боюсь, что да, — она сочувственно вздохнула. — С ним ты не расслабишься, потому что он всегда будет лучше тебя. Но и хотеть будет больше, чем ты. Вам бы стоило расстаться. — Неужели, — сказал ты холодно. — Да, мой милый, — тон у нее сделался совершенно учительский. — Мальчик от тебя слишком сильно зависит. Это вредно для психики. И, пожалуй, я знаю, к чему все идет. Ты затаил дыхание. — Он захочет полностью отдать тебе свою волю. Чтобы ты принимал за него все решения. Ты получишь его в рабском состоянии двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Пиздец, подумал ты. Я с этим не справлюсь… — И бросить ты его не можешь, — прибавила она. — Это его, как ты понимаешь, сломает. Он закончит в психиатрической клинике. Так что это надолго, Себастьян. Даже твое имя употребила. Жалеет тебя, похоже. Ты вскочил со стула и заходил туда-сюда. Запертая багровая комната с бельмами штор на окнах и густым наркотическим благовонием Индокитая сделалась блеклой и душной. Тебе нравилось то, чем вы с ним занимаетесь, но перспективы вырисовываются… Шарахнуть бы сейчас по чему-нибудь со всей силой… — Ну, и что мне делать-то? — рыкнул. — То, что я сказала, — она свернула тональность к сладкому мурлыканью, возвращая тебя на территорию транса, где оплывал горизонт. — Или подтолкни его к тому, чтобы он сам ушел. — Не хочу я, чтобы он уходил! — Ты потер лоб, пробормотал сквозь зубы: — Блядь… Оглянулся на нее виновато. — Простите, мэм. — Не извиняйся, — ответила она ровно. — Ты не мой нижний. Разобрало внезапное любопытство. — А если бы был? — Хочешь проверить? — она беззлобно усмехнулась. — Приходи поиграть. Думаю, нам будет весело. — Нет, — ты покачал головой, — это не для меня. Теперь об ее усмешку можно порезаться. — Откуда ты знаешь, если не пробовал? Да еще и подмигнула. Мурлыканье погладило слух: — Разве ты никогда не испытываешь потребность сбросить с себя ответственность? Позволить другому позаботиться о тебе, как ты заботишься о нем? Она издала удивительный звук — наполовину томный стон, наполовину понимающий печальный вздох. О, она знает, знает… — Да, — прошептала она, — да… Как же сильно иногда хочется себя отпустить… Соблазн в ее зрелом великолепии, нужно признать, сильнейший, и ты немного соскучился по женскому обществу, по изгибам фигуры и мелодике голоса, форме грудей и округлым коленям, по облакам волос и колоннам темноты между бедрами, капители которых вели к скользкому влажному жару. Ты смотришь до неприличия пристально на извилистую полоску в центре ее накрахмаленной блузки и спешно роняешь взгляд, прилипающий к голени, щиколотке, стопам… Мечешься вверх — попадаешь в ложбинку между двумя полушариями, негибкая хрустящая ткань скрывает плавные линии плеч, а над всем этим, невидимые, над тобой смеются глаза цвета грозового дождя, и в подтянутых уголках пухлого рта зашифровано столько потаенного знания, что тебе остается одно: смиренно склониться и молить о возможности чем-нибудь ей услужить. Она замечает, возможно, даже раньше тебя, как твой пах наливается твердостью; в любом случае кипучая краснота скажет ей все, о чем умолчит твой рот. Она решает еще сильнее тебя подразнить, закидывая ногу на ногу, блеснув лентой алебастровой кожи над черным чулком, и теперь, когда от тебя можно прикуривать, ее внутренний смех обретает голос. О, она наслаждается властью! И это тебе знакомо, и это ты можешь понять, и тебе, как никому другому известно, что игра не прекращается никогда. Ты смотришь ей прямо в лицо. — У меня стоит член, мэм, — говоришь ты. — И я очень близок к тому, чтобы рухнуть на колени и начать умолять. — В самом деле? — ее мурлыканье окрашивается веселым оттенком. Она подается вперед, вознаграждая тебя увеличенным фрагментом груди. Ложбинка приобретает сногсшибательные очертания. Ее кожа дышит ароматным восточным теплом. Твой стояк уже каменный. — И о чем бы ты начал меня умолять? — спрашивает она. Ты склоняешь шею, признавая свое поражение. — Обо всем, что бы вы мне позволили, мэм. — Хороший ответ, — она одобрительно посмеивается. — Ты уверен, что выбрал для себя подходящую роль? — Думаю, да, мэм, — говоришь ты. — Я в этом сейчас убедился. Не люблю, когда меня имеют. Даже лучшие игроки. В бордовой мускусной роскоши ее будуара с приглушенными лампами на стенах глаза вдруг голодают по солнцу. Ты шагаешь к окну, скрытому за складками пунцового бархата, и распахиваешь занавески. Чистый полуденный свет ослепляет, отменяя мир за стеклом, а когда ты оборачиваешься к богине, исчезает и наваждение, и богиня. Это обычная женщина, которой уже за сорок; кожа у глаз — больших и чудесных — рассечена морщинками, и первые «кольца» обвивают белую шею. Овал холеного лица не очень четкий, руки взбугрены синими венками. Такой неидеальной она, впрочем, тебе еще больше нравится. Сиськи — вообще отпад, дрочил бы и дрочил между ними… Она сводит элегантные брови на переносице. — Почему ты не спросил разрешения? Ты широко ухмыляешься. — Как вы сами сказали — я не ваш нижний, мэм. Последующие несколько секунд прорастает неизвестность. Сейчас выгонит, пихнув аккуратным каблучком мне под зад. Кто-то наверняка ей за такое удовольствие платит… Она несколько раз звонко соединяет ладони. — Неплохо, Себастьян. — Отголосок сладкого мурлыканья, почесывающего за ухом до водопада мурашек: — О-о-чень неплохо… Она впервые смотрит на тебя как на равного, украшает аттестат округлой пятеркой, напоминающей женские бедра (тебе все сейчас о них напоминает, да и член не совсем опустился) и велит задвинуть портьеры. Ты довольно смеешься: слушаюсь, мэм. — Не наглей, — говорит она предупреждающе. — Излишняя дерзость мешает и никогда не заменяет настоящую уверенность, особенно, если есть проблемы с самоконтролем. Ухмылка мигом обваливается с лица. С какой легкостью она лишает тебя щенячьего самодовольства! Урок продолжается. В темное помещение она приводит девушку, уже обнаженную, с тканевой повязкой на глазах. Лет двадцати семи; немного полноватое тело, тяжелая грудь, матовая смуглая кожа; волосы окрашены в ярко-черный оттенок, отливающий синевой. Невольно смущаясь интимностью, ты замечаешь поросль на лобке: мышиные, серо-русые завитки. Привлекательная девчонка, но будь тут хоть Мэрилин Монро, у тебя бы не встало: пока ощущение такое, что ты впервые подглядываешь за запретной наготой в женском душе, слишком обалдевая, чтобы надрачивать. Она, выходит, разговаривала с богиней и раздевалась в багровой спальне, но ты ничего не слышал: звукоизоляция стен. Та размещает ее на чем-то вроде лестницы из двух ступенек с высокой спинкой (если у этой мебели есть название, оно тебе неизвестно) и фиксирует за спиной ее запястья потертыми кожаными наручами, затягивая некрепко, не перехлестывая сосуды, не выворачивая лопатки и плечи. Ты читаешь бережное, почти материнское отношение. Шелест голоса, неспешный перебор слов, будто колдовской наговор: — Вот так, моя хорошая… Моя милая, красивая девочка… Ты опять дурно себя вела? Зачарованный шепот: — Да, госпожа… — Ничего, ничего, — нежно мурлычет она, — мы с этим сейчас разберемся, ты знаешь, что можешь довериться мне. — Да, госпожа… Других слов у нее не припасено, или они ей не разрешены. Карминные коготки зарываются в черные пряди, и та вздрагивает, но не льнет к руке, не выпрашивает больше ласки, не решаясь или не считая себя достойной. Уф, сложно все это… Она манит тебя к своей пыточной выставке, хищно поблескивающей в неброском свете. Не столько спрашивает, сколько утверждает: — Ремень? Ты киваешь, проталкивая комок воздуха в пересохшую глотку. Улыбка закрадывается в уголки ее рта. — Волнуешься? — Я не пробовал с женщинами, — шепчешь ты. — И я вообще с ними… Ну, стараюсь всегда помягче. То есть не специально стараюсь, я и не хочу их… Ну, это… Она беззвучно смеется, пока ты сражаешься с вернувшимся ощущением «дурак дураком» и трусливым поползновением улизнуть под любым предлогом. — Вот и будь с нею мягче. — Ее мурлыканье выпрямляется, становясь из соблазнительного рокотания в горле — теплым. Дружеским, наверное, это можно назвать. Ободряюще похлопывает тебя по плечу. — И не беспокойся — я рядом и буду внимательно за вами следить. Вручает черный ремень, похожий на испытанный твой, и, облекшись в деловитость, оглашает правила: пороть только по ягодицам; касаться можно везде, но лишь самим ремнем. Ни в коем случае не унижать. Что можно девушке? Все, что она пожелает: плакать, стонать и кричать, умолять, выть белугой, материться, как строитель без каски, на которого свалился кирпич, и твердить таблицу умножения наизусть. Удастся вызвать оргазм — молодец, пятерка с плюсом тебе, Себастьян, и мы сообщим на родительском собрании папе и маме, что ваш мальчик в этой четверти добился больших успехов. О, ебать, думаешь ты, приближаясь к своему испытанию. О, ебать. Других мыслей паникующий мозг не производит. Зажмурившись, делаешь вдох и приступаешь. Ты осматриваешь ее, изучая просторы тела со слабыми отпечатками предыдущих воздействий. Кажется, тебе специально подготовили клиентку, не жаждущую истязаний. Тебе открываются запахи. Шампунь от волос: она их вымыла перед приходом и завила локонами, готовясь к событию, которое считает для себя важным. Терпкость пота мешается с дезодорантом и цветочным ореолом духов: волнуется, понимаю тебя, сестренка… Нет, не волнуется — предвкушает: солоноватый естественный запах уже перекрывает химический, подсохший рот полураскрыт, и ты думаешь, что другие ее губы, наверное, мокрые. Ты хочешь проверить, но не можешь этого сделать рукой. Сгорбившись, ты приникаешь к ее уху; от близости твоего тепла она заметно трепещет. Это первое подношение к твоему пока шаткому временному трону. И все-таки это власть. — Раздвинь ноги, — произносишь ты со спокойной уверенностью, какой от себя не ожидал. — Покажи, как ты этого хочешь. Лепесток горячего сбивчивого дыхания облетел с губ. «Да, сэр», и дальше все становится очень легко. Обжиг последнего взмаха, и ты опять протискиваешь сложенный ремень между ее влажных бедер. Прижимаешь черную кожу, такую грубую, к ее нежным нижним губам и гладишь им, трешь, теребишь. «Дарить наслаждение» — словосочетание, которым набиты романы, фильмы и песни, но кто это действительно делает? Все лишь эгоистично берут, имеют, не отдавая, и остаются внутри своих тел, под заскорузлыми масками лиц, в крошечных или огромных чертогах разума, запертых на ржавый замок, от которого выброшен ключ. Честность тела обманчива: ты можешь погружать часть в себя в задний проход и влагалище, вливая в другого одну пустоту. Но не здесь, не сейчас. Жар, текущий с твоих ладоней, ее плач и покорность невозможно подделать. Полоса черной кожи обильно смазана ее вязким соком; тебя сметает волной ее горьких всхлипов и сладостных вздохов, обжигающие угли, ворошившиеся под ребрами, раскатились по всем твоим внутренностям, буря бушует в твоих расширенных венах, кровь превратилась в жидкий огонь, но голова холодная, ясная, и на стыке двух громогласных стихий ты отыскиваешь странный покой, тепло примирения с несовершенным миром: вам больше не нужно друг друга преодолевать и ломать, подпитывая неослабевающую взаимную ярость. Ты принят, как вернувшийся домой блудный сын. Тебе раскрыли объятия. Жаль, что это скоро пройдет… — Теперь двигайся сама, — велишь ты. — Можешь кончить. — Да, сэр… — Что нужно сказать, когда тебе разрешают? — Спасибо, сэр… — Не слышу, — произносишь ты, изумляя себя самого. — Разве господина так благодарят? — Спасибо, сэр, — лепечет она на изломе дыхания. — Благодарю, благодарю вас, сэр… — Еще раз! Еще! Громче! Она повторяет и повторяет, пока ты не приказываешь прекратить, и последняя осмысленность, что в ней оставалась, сменяется животными стонами, хныканьем и мычанием. Ты наблюдаешь хаос движений: она ерзает, почти касаясь твоей руки, ускоряя темп, приподнимая исхлестанные ягодицы. Ее усилия кажутся трогательными, ведь она выполняет приказ, пытаясь тебе угодить. Ты не видишь ее грудь, но представляешь заострившиеся соски и слышишь колыхания плоти, ударяющейся о деревянную спинку. Ее запах сделался однородным и сильным, словно созрел: это женское возбуждение; ты ловишь себя на том, что успел его подзабыть, и вновь ощущаешь соблазн. Если бы не твой мальчик и если бы вы договорились о сексе, твой ствол скользнул бы в нее немедленно, ты натянул бы ее на себя до конца, шлепнув о промежность мучительно тяжелой мошонкой, и брызнул бы спермой сразу, продолжая фрикции, пока ее не сотрясла бы конвульсия. Потом развязал бы ей руки, стянул бы на пол, поставив на четвереньки, и взял бы ее опять. Мял бы и сдавливал грудь, выкручивал бы соски, вбивал пальцы в ляжки и в поротый зад, вгонял и вгонял бы на всю длину и слушал бы это чертово задыхающееся, добравшееся до каких-то потаенных закоулков тебя: «Да, сэр, да, сэр, спасибо, сэр…» Она кончает, стиснув бедра, сомкнув петлю связанных рук, отбросив шею назад. Богиня, что может дотрагиваться до нее, сдерживает буйство изогнувшихся плеч. Бесстыдное содрогание сопровождает открытый протяжный вскрик, подхваченный глуховатым подвальным эхом. Плоть распухла перекрещеньями красного. В выемке поясницы, в полости между лопаток, в углублениях под коленями лоснятся лужицы пота. Локоны растрепались, лишившись первичной формы. Она облизывает распахнутые потемневшие губы. Дышите вы одинаково тяжело, в унисон, и тебя пощипывает той же испариной, что и твою добровольную жертву. Теперь ты рад (поначалу смущался), что богиня предложила тебе снять рубашку, иначе с тебя бы хлестал крупный соляной град. Ты вдруг видишь себя со стороны с блестящим от влаги торсом, напряженными мускулами предплечий, разметавшимися волосами (ты ловил между взмахами медный промельк отяжелевших от пота прядей, занавесивших пылающий лоб), а твой взгляд… Ты его не представляешь, лишь чувствуешь, как сужены веки. Впервые ты готов согласиться с Роновыми осаннами твоей неземной красоте. Ты его прежде не понимал; он красив в своей изысканной ломкости, а тебя топором рубили. Но теперь тебе ясно: ты преображен любовью в его глазах, сияешь в том нимбе, который он видит. Внезапно ты понимаешь, что должен поставить финальную сцену в вашем причудливом, страстном спектакле, где актеры играют самих себя. Ощущаешь грозовые глаза на себе (в них рассыпаны яркие, озаряющие радужку искры), и вы понимаете друг друга без слов. Ты подходишь к девушке спереди, богиня перемещается к ней за плечо и вздергивает за волосы ее склоненную голову жестом резким, как свист хлыста, — тирания, противоположная ее прежней ласковости, вырывает ошеломленный вскрик. Но это последний для нее выплеск боли: ты лишь приближаешь сомкнутую кисть к ее рту. Она высовывает язык и слизывает свою влагу, покрывая черную поверхность ремня глянцем своей слюны, и ты говоришь ей, что она хорошая, хорошая, такая хорошая девочка… А потом последний приказ — поцеловать орудие сладкой пытки, и, когда она выполняет, ее тело вновь выгибается в отголоске ли первой оргазмической судороги, или острое наслаждение опять пронзает ее. Тело обмякает, пошатывается, но ей не дают упасть, поддерживая, поглаживая, лаская плечи и спину. Она прислоняется к обнимающей ее госпоже, и ты видишь на ее лице под промокшей повязкой, под желобками слез — покой. Вы закончили. Твои пальцы немного дрожат, гудят мышцы правой руки. Красные полосы от ремня впечатаны в мякоть ладони, жар в которой сникает так быстро, будто проливается на пол. Ты неосознанно подносишь кисть к своему носу, сжимая на миг глаза: запах просоленной выделанной черной кожи, звериных, сырых, нутряных удовольствий… Когда позже ты выхлебываешь бутылку минеральной воды, великодушно тебе поднесенной, когда испарина уже остыла, сковывая подмышки, тебе дарят хвалу: — Хорошо. Это было хорошо, Себастьян. В тебе есть потенциал. Тебе слышится «но», делящее первое утверждение на ноль, но его она не произносит. И все же какой-то подвох тут есть. Уже на пороге она говорит: — Довольно редкая комбинация. Настоящий оксюморон. Где-то в шорохе багрового атласа у нее должен храниться солидный диплом. Ты собираешь озадаченными складками лоб. — Я не знаю, что это слово значит, мэм. — Сочетание несочетаемого, — поясняет она. — В твоем случае это «безэмоциональная ярость». Ты опять страдальчески морщишься. — И от чего мне избавиться, когда я его порю? От первого или второго? Пауза. Тянет дернуть ее за рукав: ну, ма-а-ам! — Не думаю, что можно избавиться от того, что составляет твою личность. Что за хуйня психоаналитическая началась? — Тогда зачем вы это сказали, мэм? — интересуешься ты довольно агрессивно. Она поводит крахмальным плечом: так, мол, к слову. — Просто, пока я за тобой наблюдала, мне пришла на ум любопытная ассоциация, — сообщает она. — Танатического свойства. Чего, блядь, вопишь ты про себя. Теперь еще философия? «Дао порки подставленных жоп»? — Какая ассоциация? — ты почти что рычишь. — Мэм? — Разберись в себе сам. Возможно, со временем осознаешь, кто ты и что. Как башкой налетел на стенку. Вот и думай, что это значит. — Вы садистка, — говоришь ты. — Мэм. Белые зубки и вишневые губки сооружают плотоядную улыбочку. — Верно подмечено, Себастьян. Выпроводила она тебя, так ничего не сказав, ты даже рассердился от ее таинственной многозначительности, которой она возвышала себя. Люди вечно ведут поединок и всегда спрятаны за доспехами, наращивая себе с годами окостеневшую кожуру. Даже Рон, отдающийся, как животное, верное хозяину всем своим существом, что-то скрывает в себе и выбирает маленькую, пусть и прозрачную, ложь, а значит, способен и на большую. Но да ладно, главное, что в тебе есть потенциал. Огрехи она поправила. Пригласила приходить еще — уже бесплатно, если будешь трудиться над чужими задами. Но ты больше не приходил, хотя, вернувшись в Хэллоуин с леденцом, подумал, что какое-то Дао тебе бы не помешало. Ты нашел его, где и оставил, привязанным, на полу, в желтом мареве тяжеловесного света, натекшего от окна. Он лежал, поджав ноги, положив ладони под щеку, словно спящий ребенок, и ждал тебя, как собака. Сердце кольнуло: таким уязвимым он выглядел. Когда ты вошел, он шелохнулся, но не сделал попыток подняться или на тебя посмотреть. Только вздох, его детский доверчивый вздох, обдирающий с тебя кожу. Ты опустился на корточки, втянув теплый запах; гладь его волос сама льнула к тебе. Он прижался к твоей ладони; купол его затылка нагрелся на солнце и был слишком горячим. — Mo chroí, ты в порядке? Он качнул головой. — Отвечай словами, — велел ты. — И можешь на меня посмотреть. — Я в порядке, — сказал он, но не поднял на тебя глаз. В интонации вдруг оттенок досады: — Необязательно спрашивать, все ли со мной хорошо, когда я выполняю приказ. Твои ногти впились в его скальп, и струйка шипящего воздуха втекла в его рот. — Я буду спрашивать и говорить все, что я захочу, — сказал ты. — Это ясно? — Да, сэр, — прошептал он. — Посмотри на меня. Он немедленно вскинул взгляд. Ты не можешь не чувствовать: его покорность тебя опьяняет… Ты провел большим пальцем по его нижней губе. Он приоткрыл рот, и ты скользнул внутрь; он облизнул языком кончик пальца и принялся посасывать, не отрывая от тебя глаз. Тень углубилась в его ключице; шея изогнута под неудобным углом. Ты подумал: пусть ляжет. Медленно опустил руку, надавив на его нижнюю челюсть. Его щека соприкоснулась с жалким лысым линолеумом. Он продолжил сосать. Ты прикрыл веки, наслаждаясь нежной влажностью слизистой, замкнутой вокруг твоей плоти. — Может, трахнуть тебя? — произнес ты задумчиво. Обвел взглядом разрисованные лучами извивы обнаженного тела. — Пока доступ открыт. — Хотя, — усмехнулся, — он всегда открыт. Все, что для педиков имеет значение, очутиться поскорее на крепком хуе. Вся жизнь вокруг этого вращается, верно? Смазанное «да, сэр» прозвучало потешно, но ты не рассмеялся. Отстранив свою руку, ты обрисовал его слюной раскрасневшийся рот, остававшийся приоткрытым. Сжав кулак, ты вдавил в его губы костяшки пальцев — он их поцеловал. — Такой хороший мальчик, — тихо сказал ты, — мой мальчик… Текучий жар в твоих венах. — Только мой? — Да, сэр… Твое отражение в его блестящих зрачках, расширенных, словно от кокаина. В этих черных зеркалах ты прекрасен, и ты — это кто-то другой, и ты — это ты… Он ласкает своим дыханием кожу твоей ладони с гладкой внешней стороны. Беззвучно постанывая, целует, целует, целует, вздымая невидимые волоски… — Ай, щекотно! — ты, наконец, рассмеялся, развеивая темную магию. — Ну, все, детка, хватит. Он смутился, багрянец брызнул на щеки. — Прости, я не хотел, — проговорил извиняющимся голосом. — Прошу, позволь мне еще немного… — Нет, мы закончили. — Ты потянулся к черной петле на его шее. — Давай я тебя отвяжу. — Себ, пожалуйста! — он дернулся в сторону. — Мне так хорошо сейчас было… Ты нахмурился. — Ты полдня уже здесь просидел. И я есть хочу, Рон. — Тебе разве не нравится? — Нравится, но у меня в животе урчит. — Изловчившись, ты дотянулся до веревки и быстро распутал узел. — И надо же тебе иногда на ноги подниматься. А то все на четвереньках и на коленях. — Я думал, ты любишь, когда я на четвереньках и на коленях, — он насупился, как капризный мальчишка, которому не купили мороженое. — Я что, ошибался? — Рон, довольно. — Сгусток злости затемнил светлоту твоей влюбленной крови. Так ты ему недавно и двинул… Лиловая язва удара, марающая его сливочную кожу, тебя отрезвила. Ты поднялся и протянул ему руку. — Вставай, не то я рассержусь, — проговорил с натужным весельем. — Мы же этого не хотим? Он не подхватил твой шутливый тон. — Хотим! Я люблю, когда ты сердишься! Потому что тогда ты меня наказываешь. Ты совершенно растерялся: — Ну, я… я рассержусь, а наказывать тебя не стану. — Да? — Он оскалился. — И что ты сделаешь, Себ? Опять ударишь меня? Теперь он тебе двинул, но ты заслужил. — Я извинился уже сто раз, — сказал ты устало. — Хочешь сто первый? — Я хочу остаться на полу и целовать твои руки! — крикнул он. — Тебе даже делать ничего не надо! Просто позволить мне тебя обожать! От его напора ты подался назад. Ты успокаивающе поднял руки. — Mo chroí, это дерьмо тебе в голову ударило. Давай сбавим обороты, а то ты скоро в клетку захочешь. — Я хочу в клетку, — заявил он. — Я хочу всецело тебе принадлежать. От него веет жертвенностью, с какой первые христиане взгромождались на крест. Глаза горят, выражение лица самозабвенное. Рабское состояние двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Если бы у нас было стоп-слово, я бы сейчас его произнес… Я не справляюсь… Но что-то нужно делать, а санитаров я пока не готов вызывать. — Но ты и так мне принадлежишь, разве нет? — сказал ты. — Мы это обсуждали. Я могу делать с тобой, что хочу. Правильно? Он заторможено поморгал, но кивнул. — Отлично, — сказал ты. — Так вот сейчас я хочу, чтобы ты поднялся, принял душ, оделся и пошел со мной на улицу. Нужно поесть, хорошо? А потом прогуляемся. Хорошо? Слава богу, облака безумия расступаются. В глазах снова осмысленность, а не маслянистые наслоения смиренной всепоглощающей тупости пригнанных на бойню телят. Он был ослепительно голый и какой-то ошеломляюще, хрупко-красивый, как акварельный эскиз, нарисованный по мотивам грез своей юности мечтающим о свежести и чистоте извращенцем, и ты против воли и вопреки своей панике испытал прилив вожделения. Пиздец, у тебя бодрый хуй. Но из урока с богиней ты усвоил, что твои желания не имеют большого значения. Все вроде как для тебя, а на самом-то деле… Ты ухватил его за руку и рывком поднял на ноги. Он покачнулся, но ты его поддержал. Он захлестнул твою шею руками, уткнувшись в твое плечо. Пробормотал: — Прости, если я что-то делаю не так. — Все нормально, — заверил ты. Ничего нормального тут, конечно же, не было. Но для начала ему нужно снова ступить на глупую неудобную землю, выплыв из своего приятного мазохистского лимба, поросшего порчеными розами, захмелевшим жасмином и сорняками. О, этот сад наслаждений… Ты усадил его на кровать и придвинулся. С силой сжал его безвольные пальцы, чтобы импульсом легкой боли привести его в чувство. Он молчал. Ты молчал. Потом он вздохнул и, наконец, произнес: — Малыш, я просто… Просто я так люблю тебя и хочу тебе это показать. — Я знаю, что ты меня любишь. Но меня беспокоит, как ты во все это… провалился. Давай попробуем в ближайшее время… ну, просто трахаться. Без всех эти штук. Он опять взволновался. — Но как я покажу, без всех этих штук, как ты говоришь… Как я покажу то, чего я хочу… Я хочу… Задыхается и слепит тебя слезным взглядом. — Тихо, тихо, — ты подпустил строгости в тон. — Чего ты хочешь, детка? Спокойно скажи мне. — Я хочу только одного. Чтобы ты позволял мне любить тебя, обожать тебя… Даже если это кажется тебе смешным. Ты не знаешь, игра это или нет. Ты не знаешь, подглядываешь ли ты за движением тени, запертой за ржавым амбарным замком, или он такой есть — настоящий, искренний, до растворения тобою раскрытый, его душа пульсирует у тебя в ладонях, и он создан для тебя, а ты для него. И ты не очень знаешь, что со всем этим делать. Ладно, попробуем человечность. Она видится самой надежной. — Мне не кажется это смешным, — сказал ты. — И ведь все у нас так и есть, правда? — Да, сэр, — прошептал он, не слыша себя. — Ты сам сегодня утром сказал, что ты счастлив. Ты ведь счастлив? Короткий кивок. — Ну, вот видишь, — ты приятельски похлопал его по плечу. — Что теперь? — спросил он потеряно. — Теперь мы с тобой встанем и сделаем что-нибудь, чтобы не помереть с голоду. Давай, поднимай свою поротую задницу и пошли. Он оторвался от кровати движением автомата, у которого кончается завод. Ты чмокнул его в ягодицу, и он рассмеялся. Смех его и вернул в грешный мир. Потом ты курил на балконе, когда он подошел, уже вымытый, причесанный и одетый во что-то шикарное, что ему очень шло. Журнальная картинка, как и не было помешательства час назад. Стащил у тебя сигарету из пальцев и затянулся. — Отшлепаю, — лениво сказал ему ты. Он прищурил от дыма один глаз. — Обещаешь? На синие силуэты домов надвигался закат, небо тронула ржавчина. Горизонт замели обрывки голубеющих облаков. Жара отступала в пустыню. — У меня ни гроша, — сказал ты. — Вообще пустой кошелек. Тебе придется меня сегодня кормить. И не только сегодня. Со злости шумно харкнул за подоконник. — Неужели это тебя так расстраивает? — спросил он со вздохом. — Что я заплачу? Ты огрызнулся: — А как ты, блядь, думаешь? Последнее, чего я хочу, это к тебе на содержание. Он обвил тебя одной рукою за плечи, второй поднес сигарету к твоему рту. Ты глубоко втянул дым, и фильтр зашипел, опалив его пальцы. Он выругался сквозь зубы и отщелкнул окурок в многострадальную пальму. — Себ, мы живем вместе, — спокойно сказал он. — Это совершенно нормально, если мы будем использовать мои деньги. Перестань напрягаться по этому поводу. — Да-да, — пробурчал ты со скользящим кивком. — И для тебя совершенно нормально жить в ебучем гадюшнике. — Мне вообще неважно, где жить, пока я с тобой. Ты выразительно фыркнул. — Эй, — он щипнул тебя за плечо, которое обнимал. — Ты что, мне не веришь? — Верю, — соврал ты. — Лгунишка, — он усмехнулся. — Я твой покерфэйс знаю. Не веришь. Ну и дурак. — Эй, — теперь ты толкнул его в бок, и вы немного подрались, разбрасывая в цементной коробке смешки. Ты, конечно же, победил, заломив ему руку за спину, но он исхитрился тебя к себе притянуть, и вы оба втемяшились в стену, соединив в поцелуе губы. Он потерся о твое бедро пахом, ты вжался поднявшимся членом в его живот. Желудок подсасывало от голода, и ты, вылизывая его рот, разрывался между двумя желаниями. — Черт, — выдохнул в его шею, — я хочу тебя. — Ты же об обеде мечтал, — он лукаво улыбнулся. — Уже нет? Один из видов голода отозвался жалобной трелью, и вы синхронно расхохотались. — Поехали поедим, — мягко сказал он. Уткнулся в твою щеку носом и провел кончиком (нос был прохладный, как у здорового щенка). — А ночью… — Затрахаю тебя, — хрипло сказал ты, пытаясь усмирить вожделение. — Обещаешь? — повторил он с соблазнительным придыханием. Ты с осторожностью, не раня, прикусил его нижнюю губу. — О, да… Когда вы уже выходили, ты вспомнил про свой подарок ему и вернулся в спальню. На заднем сиденье в пойманной машине (автобусом он, разумеется, брезговал) вручил ему леденец. — Ой, какой классный! — он восхитился. — Блин, а я совершенно забыл про Хэллоуин. Теперь с меня причитается. — Накормишь меня, вот тебе и подарочек. — Ну, нет, это не считается. — Он стал разматывать прозрачную упаковку, разразившуюся громким треском. — Должен быть настоящий подарок. — Ладно, — согласился ты. — Так и быть. Подари мне остров. — Какой предпочитаешь? — осведомился он с комической невозмутимостью. — В каком океане? Ты стукнул его по колену; кивнул на леденец: — Ты его, может, лучше не ешь. Я у мексиканской бабки на улице купил. Мало ли, что в него положили. — Может, мескалин? — он подмигнул. Нагнулся к тебе, чтобы не услышал водитель. — Давай вечером накуримся? — Давай, — ты кивнул. — Там вроде еще что-то оставалось в запасах. Целлофан вкусно шуршал, и Рон так аппетитно лизнул леденец, что у тебя потекли слюнки. — Тыквенный, — огласил он. Протянул тебе. — Вкусный, попробуй. Сумерки оседали на крыши, разноцветные кристаллики первых огней замелькали за машинными стеклами. Вы ехали, поедая одну сладость на двоих, грызли, хрустели, лизали, как дети. Он держал тебя за руку (водитель не видел). Он тихо сказал: — Малыш, я счастлив с тобой где угодно, в любой квартире. Поверь мне. Ни один дворец в мире для меня не был бы лучше. Ты повернул к нему шею. У него был блестящий оранжевый рот от леденца. Ужасно смешной вид. Ты прислонил свои губы (такие же оранжевые и блестящие) к его уху. — Я тебя люблю, — прошептал ты. Его засиявшие глаза распахнулись в изумлении, и он стиснул твои пальцы до боли. Шепнул в ответ: — Ты мне впервые об этом сказал. Рассмеялся чуть нервно, глядя на остатки тыквенной карамели, блестевшие на длинной палочке: — Тут магия, что ли, была? Ты улыбнулся с какой-то сладкой неловкостью, ощущая себя комком теплых внутренностей: — Наверное… А потом был Новый Орлеан, где ты впервые с ним взялся за нож.
Примечания:
Pink Turns Blue - Your Master Is Calling
https://www.youtube.com/watch?v=FT9lwMakwv8

Visual https://radikal.ru/lfp/b.radikal.ru/b19/2011/bb/cd9cd52b8138.jpg/htm

Прототип «богини Баст» (она же изображена на картинке) — популярная доминатрикс из Канады Госпожа T (Mistress T). Очень, что называется, classy, как Ирен Адлер из сериала.

По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты