Растерзанные сердца
31 января 2021 г., 10:43
Началась напряжённая игра. Монстры, обратившиеся под действием "решимости" в совершенно новых существ, требовали теперь надёжного укрытия. Андайн пришлось поломать голову над тем, как лучше спрятать чудовищ от глаз Гастера, сохранив тайну собственных экспериментов. В итоге ей пришлось переправить их в Ядро и запереть в одном из технических помещений, лишь бы заливистый вой и надрывные стоны не привлекли пристального внимания учёного. Амальгаметы, как она окрестила новоявленных существ, непредсказуемые в своём животном характере, отличались удивительной покорностью перед ней. Впадая в безумие и сцепляясь друг с другом наедине, они вели себя смирно в присутствии хозяйки, поддаваясь некому патологическому ужасу перед ней, природа которого долго оставалось загадкой. Впрочем, Андайн это было на руку, ведь она ещё не успела досконально изучить природу своего грозного детища.
Эксперименты с "решимостью" приводили к закономерному итогу — через мучения и агоническую боль монстры превращались в нечто хаотичное, бесформенное, сохраняющее лишь жалкие остатки прежнего облика. Но существа сохраняли разум. Существа помнили. Именно это и держало их в страхе перед Андайн. Её образ, последнее что видели они перед угасанием прежней жизни, становился общим символом слепого ужаса, необъяснимой угрозы в новом, уже разрозненном сознании. И даже самая яростная схватка Амальгаметов прекращалась мгновенно, вся кипучая злость испарялась, как только замок гремел на дверях их комнаты и знакомая фигура появлялась на пороге.
Андайн могла только благодарить судьбу за столь счастливое стечение обстоятельств, ведь ничто, кроме праведного ужаса, не разделяло её с неукротимыми существами. Она оставалась с ними наедине, беззащитная, уповающая только на всесильный инстинкт, властный даже над такими созданиями. В полутёмной комнате Амальгаметы молча и боязливо обступали её со всех сторон, разглядывая своими бездонными глазницами, и покорно ожидали приказа. Они обладали колоссальной силой, удивительным образом управляли своей субстанической сущностью, и были фактически неуязвимы для любого известного ей оружия. "Решимость" беспощадно разлагала в них личность, оставляя лишь обломки утраченной разумной жизни, но взамен даровала необычайные способности, благодаря которым любой монстр становился сильнее десятерых, вместе взятых, своих крепких сородичей.
В глубине души Андайн восхищалась ими, с гордостью рассматривала обманчиво забавных на вид существ, воплощённых в переливающейся вязкой массе, растекающихся и сливающихся в нечто новое. Но она не могла не бояться их близкого присутствия, не могла не дрожать, слыша их неровное дыхание, почти бесшумные движения, и молчащие взгляды, за которыми таилась только лишенная догадок неизвестность.
И всё-таки она считала это личным триумфом. Все мысли теперь её были заняты Амальгаметами и новыми опытами с "решимостью". Благо, новая обстановка позволяла ей совершать задуманное почти без всяких опасений.
Исчезнув из лаборатории на несколько дней, Гастер возвратился неожиданно и незаметно, в самый глухой час ночной час. Ненадолго они вернулись к прежним занятиям, Андайн продолжала оттачивать навыки препарирования, учёный привычно и внимательно следил за процессом, изредка поправляя или давая советы. Но теперь внимание его словно рассеялось, зачастую обращаясь вовсе не на хирургический стол, а концентрируясь где-то в мыслях, в глубине самого себя. Девушка скоро подметила это странное состояние наставника, хоть и не спешила размышлять над его причинами. Однако "сторонние проблемы" явно продолжались, ведь учёный вскоре прекратил ежедневную вивисекцию, а затем и вовсе, после очередного вскрытия, сдержанно сообщил:
— С этого дня продолжай процедуры в одиночку. Мне необходимо уладить кое-какие накопившиеся дела. Конечно, весьма прискорбно отвлекаться от работы, но сейчас я вынужден поступить именно так.
Андайн удивили такие слова, но расспрашивать она не стала. Радость от освободившегося для собственных опытов времени скоро заглушила все смутные сомнения, что успели зашевелиться в душе. И она решила не тратить на них лишних усилий. Гастер заперся в своей комнате, сутками не желая выбираться оттуда, а его ученица, тем временем, была полностью погружена в свои экспериментами. Только несколько раз они пересеклись в главном зале, и каждый раз Андайн подмечала, как возрастает напряжение на лице учёного, как нервно пальцы стучат по клавиатуре, а взгляд сбивчивыми зигзагами бегает по экрану терминала.
Но то была редкость, гораздо чаще она могла не видеть наставника целыми днями. Лаборатория оказалась в её неофициальном распоряжении, чем не она просто не могла не воспользоваться как следует. Творческая свобода, что наступила для неё, вскоре вскружила голову, заставляя позабыть о предусмотрительности. Андайн даже перестала обращать внимание на красный "глазок" видеокамеры каждый раз, когда она отправлялась к Амальгаметам в Ядро.
Само же Ядро с лабораторией соединяло всего два пути: один проходил через корпус "D", но почему-то всегда был заперт, а магнитный замок оказался таким сложным, что даже подделать ключ девушка бы не сумела. Поэтому, забыв о кратком, но недоступном пути, она обратилась ко второму — более длинному, но открытому и беспрепятственному маршруту. Здесь проходил тесный тоннель, протянувшийся почти на целую милю. Гастер не пользовался им, разумно предпочитая более удобную и скорую дорогу, но Андайн пришлось довольствоваться именно таким путём. С другой стороны, здесь она меньше всего рисковала столкнуться с учёным лицом к лицу, и по этой же дороге перевела всех Амальгаметов к Ядру.
Она быстро шагала по привычному коридору, длинной светлой полосой уходящему вперёд. Дорога отнимала много времени, но по пути девушка непрерывно думала о новых расчётах для будущих опытов, и мысленно настраивалась на очередную неприятную встречу со своими "зверушками", которые нуждались еде и поглощали её всегда с агрессивной жадностью. В сумке на поясе были приготовлены капсулы с питательными смесями, отвратительными на запах и вкус, но Амальгаметы не были столь привередливы в еде. Они терпеть не могли обычную пищу, но подобную принимали без всяческих возражений. В любом случае, Андайн и не желала церемониться с чудовищами, чутко понимания их животные нравы, часто берущие верх над уцелевшей разумной стороной. Они не привыкли к ласкам, зато прекрасно понимали язык угроз, даже искусно скрытых в намёках. Андайн знала, что не сумела бы выжить, сорвись и напади на неё хоть одно из созданий, но их непоколебимый всеобщий страх по-прежнему хранил и оберегал её, как жаркое пламя в лесной ночи от кровавых звериных помыслов.
Наконец, тоннель оборвался, сворачивая под косым углом и упираясь в чёрный вход в Ядро. Девушка тягостно вздохнула, затем резко повернула дверную ручку и вошла внутрь.
Здесь она очутилась в небольшом помещении, соединяющим переходы из разных уровней Ядра. Но разглядеть что-либо сейчас было почти невозможно, ведь единственное яркое пятно занимало центр комнаты — бледный зелёный свет, пробивающийся сквозь железную решётку на потолке. Входная дверь захлопнулась за спиной, но датчик света почему-то не сработал. Девушка осталась один на один с темнотой, в которую доносился только неясный и непривычный здесь шум, навевающий недобрые подозрения.
Глаза, привыкшие к постоянному сумраку, сразу уловили тревожную деталь: распахнутые железные двери комнаты, где она и прятала Амальгаметов. Внутри у Андайн всё похолодело, со страхом она обернулась через плечо, будто ожидая увидеть притаившихся перед смертельным прыжком чудовищ, но рядом не оказалось никого. Разглядеть белые тела в полумраке не составляло никакого труда, однако, она не сомневалась, что твари могли быть куда хитрее и изобретательнее, чем могло показаться на первый взгляд.
Осторожно она подступила к дверям, нашарила на стене переключатель и щёлкнула кнопкой. Мерцающий свет над головой тускло осветил порог комнаты. Но даже этого хватило, чтобы ясно разглядеть погнутую и исковерканную у самого замка сталь, почти вышибленные дверные петли, от которых расходилась чёрная паутина трещин на толстой бетонной стене. Андайн в растерянности оглядела пол, пытаясь отыскать титановый навесной замок, который она предусмотрительно использовала как дополнительную меру безопасности. Взгляд её зацепился за изуродованный обломок, лежавший в десяти шагах от двери.
Да, несомненно, это и был он. Девушка вздрогнула. Такая надёжная вещь, превращённая в ничто. Они разбили его, как стеклянную игрушку.
Пересилив страх, Андайн всё-таки решилась переступить порог, мысленно желая, чтобы внутри не оказалось ни одного Амальгамета. Дрожащий луч электрического фонарика выхватил часть голой стены, скользнул в сторону, затем вниз, пронзая лишь пустоту и упираясь в сырую настенную штукатурку. Задержав дыхание, Андайн осторожно шагнула вдоль стены, с треском ступая по осыпавшейся известки. Пальцы нетерпеливо шарили по шероховатой поверхности, ища второй выключатель. Он находился всего в трёх шагах от входа, но даже эти три коротких шага через темноту казались чем-то ужасающим, когда мысли все были заняты исчезнувшими в ней чудовищами.
И, наконец, второй щелчок, комната с гудением озарилась светом. Вспышка заставила её зажмуриться на мгновение, а когда она открыла глаза, то вздохнула спокойнее, увидев совершенно пустое помещение перед собой. Потрескавшийся пол, отсыревшие стены, качающиеся лампы под потолком и несколько, разбросанных во все стороны, пустых металлических мисок, в которых она когда-то пыталась давать чудовищам обычную еду. Конечно, это не убавляло поводов для тревог, но лучше было позволить Амальгаметам вырваться из лаборатории, чем столкнуться с ними в темноте. Андайн едва отдышалась и успокоилась, чтобы собраться с силами и продолжить поиски.
Выйдя за порог, обратно в начальный зал, она погрузилась в лихорадочные раздумья. Отсюда вели ещё несколько путей, и все на разные уровни Ядра. По одному из них и двинулись Амальгаметы, но куда именно, Андайн догадаться не могла. Единственный вариант, в котором она не испытывала сомнений — это лаборатория. Если она не столкнулась с ними ни там, ни по пути сюда, значит создания, вместе или поодиночке, сейчас бродят где-то в Ядре. Едва ли они станут подстерегать и охотится за ней. Но Андайн тревожили не только их личные намерения. Ядро выполняло важнейшие жизненные функции для всего Подземелья. И если обезумевшие от ярости чудовища сумели расправиться даже с крепкими дверями, сложно было представить, какой силы урон они могли бы причинить его системам.
Размышления Андайн прервал назойливый шум, от которого она старательно пыталась отвлечься, пока вдруг не задумалась и о нём. Откуда здесь вообще этот шум? Единственное место, из которого он мог доноситься — соседний зал, где располагалась первая из четырёх "красных" зон Ядра, предназначенная для сжигания лишней электроэнергии. Она вслушалась получше и поняла: да, это бушевал ток. Но возможно такое было только в том случае, если кто-то распахнул дверь в зал, изолирующую любой звук. Андайн встрепенулась, подсказка придала ей уверенности, и она сразу помчалась в сторону опасной зоны.
Преодолев извилистый коридор, она очутилась перед входом в гудящий электричеством зал. Массивная дверь была распахнута, но почти не повреждена, за исключением нескольких косых царапин. На мгновение это озадачило девушку, но, бросив взгляд вперёд, все сомнения исчезли сразу. Впереди открывался гигантский зал, глубокой пропастью уходящей вниз, туда, где на самом дне искрились и сверкали синие молнии, порождая хищное, свирепое, но завораживающее своей тёмной мелодичностью, пение. Лёгкая и белёсая дымка удушающего озона стелилась поверх бушующих разрядов тока, чуть приглушая резкие вспышки, ежесекундно озаряющих чёрные исполинские стены. И только длинный мост, кажущийся таким узким и шатким в сравнении с остальным залом, позволял пересечь звенящую электрическим пламенем бездну, и невредимым перейти в другую часть Ядра. Посреди этого моста, сгрудившись в кучу, и стояли Амальгаметы, с опаской, но явным любопытством, заглядывая через невысокие перила, туда, где сияли токи. Но как только Андайн ступила на мост, они сразу повернулись к ней, настороженно замерев и пристально уставившись всеми немигающими взглядами.
— Что вы здесь делаете? — нарочито строго воскликнула она, подходя поближе. — Разве вы забыли, что не должны покидать свою комнату?
Существа ответили невнятным ропотом, но слегка попятились, безусловно, понимая суть её слов. В затухающем и вновь вспыхивающем свете их гротескные лица, если так можно назвать, подёргивались от испуга, болезненно и жутко искажались, а колышущаяся полутень только явственнее подчёркивала их судорожные гримасы. Один из Амальгаметов, безумная помесь сразу из трёх монстров, приподнял одну из своих лап и осторожно бросил к ногам хозяйки металлический обломок. Это был второй осколок титанового замка, что она нашла у разбитых дверей.
Андайн тяжело вздохнула, затем резко отбросила его носком сапога в сторону, и смерила провинившихся ядовитым взглядом.
— А теперь слушайте меня внимательно, — громко и угрожающе произнесла она, исподлобья вглядываясь в страшные лица. — я запрещаю вам подобные выходки! Не смейте больше сбегать из своего убежища, иначе вам же и будет хуже!
Угроза подействовала и на сей раз, существа зашипели, отступая назад, но покорно кивая, соглашаясь с её словами. Блеф безропотно принимался ими, как непоколебимая истина. Андайн верила в их страх, но не верила, что подобные создания могут действительно "держать слово". В этот раз она всего на полчаса опоздала с пищей, но и этого оказалось достаточно, чтобы привести Амальгаметов в бешенство. Если бы только её внушение не казалось им едва ли не божественным наказом, они бы уже давно набросились и растерзали на части. С такой неукротимой, фактически лишенной контроля, силой требовались намного тщательные меры предосторожности, иначе их будет трудно укрыть от вездесущего внимания наставника.
Но только она подумала о том, как замести следы случившегося, как, сквозь электрическое гудение, до неё донеслись приближающиеся шаги. Медленные, нетвёрдые и почти скользящие, словно от усталости, они едва ли могли принадлежать ему. Но у Андайн едва не оборвалось сердце, ведь отчётливый, чеканный стук металлической трости не оставлял иных сомнений. Она обернулась к распахнутой двери и в этот момент на пороге показалась высокая тень Королевского Учёного.
Гастер несколько задержался, прежде чем в нерешительности выйти из полумрака. Он молча взглянул на ученицу странным, почти невидящим и отрешённым взглядом, и медленно поднялся на мост. Непривычно опираясь на трость, он шагал к ней, и в синем зареве вспышек на его лице читалось некое исступлённое, пронизанное гнетущей тревожностью выражение. Но отчаяние или гнев, стоящее за ним, ещё скрывалось умелой, пусть и надтреснутой маской напускной безмятежности. Учёный поравнялся с девушкой, но взор его прошёл мимо, зацепившись за Амальгаметов, стоящих за спиной Андайн.
И в этот момент Гастер будто впервые заметил их, отчего, даже сквозь апатичный взгляд, прорвался выразительный испуг. Он вздрогнул и отшатнулся, но затем, приглядевшись получше, сменил страх судорожным отвращением. Вспыхнувший было ужас погас в его зрачках, уступив место необъяснимому гневу.
— И что это здесь такое? — с кривой усмешкой протянул, не спуская глаз с чудовищ. — Я вижу, у тебя имеются собственный тайны. В нашем общем деле.
Он наконец перевёл взгляд на ученицу, прищурился и почти саркастически продолжил:
— А я всё думал, что же тебе понадобилось в Ядре? Оказывается, ты приготовила для меня сюрприз, Андайн. Признаюсь, вышло неожиданно, я даже почти удивился. Никак не ожидал, что когда-нибудь снова увижу этих дивных созданий. Когда-то я повстречался с подобной тварью, и понял ещё тогда, что у них нет совершенно ничего, кроме огромной тупой силы и проклятой неуязвимости, из-за которой я не сумел отправить её обратно в ад. — он прикрыл глаза и прислонился к ограждению. Улыбка не сходила с лица, но руки его дрожали. — Подумать только, какой примитивизм, какая бессмысленная форма жизни. Нет-нет, не жизни, а жалкой подражании ей. И от такого шлака ещё невозможно и избавиться, только утопить в азоте и заморозить навсегда. Всего одной такой живучей дряни удалось попортить мне крови, но я поклялся себе, что, пока я жив, она не выберется из своего холодильника, чтобы не ни мне, ни всему отравлять жизнь нормальному миру.
— Они вовсе не такие, как ты думаешь. — Андайн исподлобья взглянула на него. — Они понимают куда больше, чем ты можешь себе представить!
— Неужели? — протянул Гастер с болезненным любопытством. — Ты успела к ним сильно привязаться, верно? И даже не подумала о бездумной трате редкого материала ради этих нелепых забав. Мои ценнейшие подопытные и моя ценнейшая "решимость", всё это ты позволяешь тратить себе впустую за моей спиной!
— Можешь считать это забавой, шлаком или прочей дрянью, но я докажу, я докажу, что это ложь! — ответила с вызовом девушка. — И, если потребуется, то я найду поддержку у самой королевы!
— Уже не терпится выслужиться перед Её Высочеством? — с неожиданно едкой насмешкой переспросил Гастер. — Преданность так и рвётся наружу? И ты сделаешь это даже без меня, верно? Ты уже на всё решилась, всё наверняка спланировала, в том числе, и своё светлое будущее, когда во дворце тебя примут с распростёртыми объятиями...
— А что плохого в преданности? — со злостью и непониманием спросила Андайн. — Моя верность принадлежит и будет принадлежать королевской воле. Как принадлежит и твоя! Или ты забыл об этом?
Гастер промолчал, рассеянно оступился и заглянул через ограждение, твёрдо опираясь на трость, будто собственные ноги с трудом держали его. И затем, как бы издалека, раздался его ровный, тихий, наполненный удивительным спокойствием, голос:
— Знаешь, я слышал из верхнего мира одну легенду, которая запомнилась мне на всю жизнь. Люди любят легенды, они слагают их поколениями, и превращают в нечто большее, чем просто красивые истории. И я знал множество из них, но хорошо помню лишь одну. Эта история о смертном, который доказал свою преданность Богу, не отступившись от своей веры, даже когда Он повелел ради неё принести в жертву собственного сына. Человек был готов исполнить и такое страшное деяние, ведь как бы не была велика его скорбь, он знал, что совершает праведное дело. Но в той легенде ангел остановил его карающую руку, и родная кровь не пролилась. Признаться, я много размышлял о этой истории. Размышлял, потому что не мог понять. А потом я пришёл к одной неприятной мысли, что наш мир немного иной, здесь совсем другие люди. Или другие монстры, неважно. Здесь и другой бог. И этот бог пожелает испытать тебя до конца. В его мире ты заберёшь жизнь у родного дитя, но будешь утешать себя тем, что ты вовсе не убийца, а праведник. И вот тогда с небес к тебе прорвётся ангел с надломанными крыльями и трижды взовёт тебя к страшной правде. Он поведает тебе, что богу нужна не твоя верность, а только кровь, страшные муки, что понесёшь ты, проливая её. И трижды ты в ужасе проклянёшь слова странного ангела, а затем возденешь руки к небесам и сам задашь вопрос: «Я сделал всё, как ты велел, так заслуживаю ли я доверие твоё?». А небеса ответят: «Да», но тот, кого считал их проклятым изгнанником, уже приоткрыл твои глаза, и сердцем ты услышишь ложь за этим голосом. Не сразу ты поймешь, но день такой настанет. И когда осознаешь, то всё рухнет в этот миг. Непреложная правда окажется ничем. Клятва обернется преступлением. И ничего тебе не останется, кроме как в крике отчаяния проклясть небеса и навсегда отречься от покорности им. Но бог, которому льстила твоя слепая верность, который презренно насмехался над ней, вмиг разгневается за твоё отступничество. И перед смертью ты, обманутый заступник света, ещё успеешь воочию увидеть, как дьявольски безжалостен на самом деле твой бог...
Гастер отстранился, с тяжестью опираясь на трость, и снова выглядя уже совсем растерянно. Он тяжело смотрел вниз, в бушующую бездну, раздумывая, подбирая слова или же верное решение. Андайн же с изумлением смотрела на него, никогда прежде не видя наставника таким опустошённым. Таким сломленным. Необратимый рок метался в его глазах, по лицу пробегали судороги. Чувства словно утратили всяческий порядок, хаотично вспыхивая и угасая, смешиваясь и запутываясь изнутри окончательно. Всё это напоминало помешательство, непреодолимую одержимость, безумное наваждением, спасение от которого он тщетно пытался обнаружить.
Андайн не могла понять, что именно происходит с ним. К чему нужны все эти пространные разговоры? К чему все эти наивные легенды тому, кто всегда сам свято верил лишь в практический подход? И какая только неведомая сила могла сломать столь безупречно действующий механизм? Что-то ослепило машину, и этим сделало её непредсказуемой. Гастер изменился, но из-за этого стал ещё большей опасностью в глазах Андайн. Даже Амальгаметы тихо зарычали, улавливая её собственное напряжение, и в этот момент учёный неожиданно вырвался из оцепенения, крепче сжал в руках трость, и с новой ненавистью взглянул на чудовищ.
— Мы должны избавиться от этих тварей немедленно! — в неистовом, почти аффективном напряжении воскликнул он. — Раз уж мы находимся в Ядре, у меня возникла ещё одна идея. Их шкуры не берёт и адское пекло, но что насчёт такого электричества? Ты только взгляни, настоящая стихия, созданная уничтожать всё, даже мнящих себя бессмертными! Это будет наш самый достойный эксперимент!
— Нет. — отрезала Андайн не своим голосом. — Я не позволю тебе загубить мои труды.
— Противишься самому благоразумному решению? — учёный судорожно напрягся, глаза его метали молнии. — В таком случае, я разочарован, Андайн, сильно разочарован. Я думал, что ты будешь умнее. Но это уже неважно... Мне ни к чему твоё согласие, ты не встанешь у меня на пути!
— Мы оба стоим друг у друга на пути. И мешали друг другу все эти годы. Но в этот раз ты уступишь мне его раз и навсегда!
Он на мгновение обомлел, не веря услышанному. Но затем выпрямился, и медленно шагнул к ней, глядя в упор немигающим яростным взглядом. И как только его рука резко замахнулась, нервы её не выдержали, и потаенное желание само сорвалось с языка почти паническим возгласом:
— Взять его!
Гастер не успел опомниться, как один из Амальгаметов, стоящий ближе всего, резко выпрыгнул из-за спины хозяйки, и с рёвом набросился на учёного. Чудовище с лёгкостью сшибло его с ног и прижало к полу под яростный вой и клокочущее рычание сородичей. В бешенстве оно врагу наносило удар за ударом, а затем и вовсе принялось кромсать когтями. Андайн в лёгком ступоре наблюдала за этим кровавым избиением, но не вмешивалась в неукротимую бурю, позволяя разъяренному зверю рвать на части беззащитного и ненавистного ей наставника. Только затем, когда ей показалось, что участь Гастера уже решена, она властно воскликнула:
— Достаточно! Теперь, отпусти, брось немедленно!
Чудовище вздрогнуло, замерло и медленно повернулось мордой к Андайн. Тело Амальгамета до сих пор билось в припадочных судорогах, из пасти вырывался хрипящий рёв, но удары сразу прекратились, хотя существо явно не торопилось выпускать жертву из своей хватки. Девушка шагнула к нему, не спуская настойчивого взгляда, и только тогда зверь рыкнул, медленно отползая в сторону.
Гастер почти неподвижно лежал на полу. Его чёрный плащ был изодран практически в клочья, кровь струилась из растерзанной груди, растекаясь по полу гладкой багровой лужицей. Перебитые ноги слегка подрагивали в болезненных судорогах, левая рука была неестественно вывернута, скрученные пальцы на ней едва шевелились. Лицо было изуродовано: из черепа был вырван целый кусок, правая глазница зияла чернотой. Редело свистящее дыхание, с трудом вздымалась окровавленная грудь, и тускнел единственный горящий зрачок, как стремительно угасала и сама жизнь во всём искалеченном теле Королевского Учёного.
Андайн подошла к умирающему и в безмолвии застыла над ним, безучастно, даже с лёгкой насмешкой разглядывая бывшего учителя. Тот с трудом перевёл на неё мутнеющий взор, сдавленная, полная боли, усмешка вырвалась из его горла. Он слегка приоткрыл рот, беззвучно произнёс что-то, но затем собрал остатки сил и, уже совершенно чужим, слабым, но ещё торжествующим голосом изрёк:
— А... они действительно... не... не так просты... Вот как они... облегчили... тебе работу... Ты же... давно эт... этого хотела? Что же... возрадуйся... я уже не... смогу задержаться... здесь. Но... я понимаю, теперь я понимаю... твои чувства. Всё могло... быть иначе... всё могло... — он надрывисто закашлялся. — Я ведь мог убить тебя... я мог... в день нашей первой встречи! Мне... мне не было... жаль... но ты напомнила мне... напомнила так сильно... и я не смог. З-знаю... всё это ужасно... Я н-не оставил выбора ей... я не оставил его и тебе... — пламя в его глазнице почти потухло. Слова почти смешивались с последними вздохами. — Я думал... я думал... т-ты вытащишь м-меня... но в итоге... только утащил тебя за собой. Поставил... перед фактом, не выбором... И здесь... в этой ночи... мы останемся едины. Какая ты есть, таким я т-тоже был. Какой я есть, ты скоро станешь...
Воздух застрял в его груди, слова застыли в онемевшем горле. Приподнятая голова безжизненно опустилась на пол. Взор Гастера растворился в мёртвой пустоте. Тело замерло, и только тонкие струйки крови ещё сочились из рваных ран, редея, иссякая и подводя последнюю, необратимую черту в жизни Королевского Учёного.
Андайн прикрыла глаза и глубоко вздохнула. В душе совсем не было того чувства, что взыграло с гибелью Накарата, смерть Гастера не затронула те же нити, хотя она ждала её с не меньшим желанием. И только странное, неопределённое спокойствие охватило её, сливаясь с чем-то призрачным и волнующим, умиротворение и тревоги, сошедшиеся вместе, в противоречивое, но единое целое. На несколько минут исчезли все прежние заботы стихли, но не было чувства освобождения, не была никакого восторга. Смерть предстала почти в тех самых красках, в каких она только и могла предстать после всего случившегося. В красках блёклой повседневности.
Первая насущная мысль прозвучала не скоро, но была самой очевидной. От тела погибшего учёного необходимо было избавиться. Андайн не имела ни малейшего понятия о том, что сделала бы с ней королева или её придворные, если весть о случившемся, во всей своей правде, добралась и до них. Поэтому улики следовало немедленно уничтожить. Благо, Гастер, сам того не желая, успел подсказать, каким образом лучше совершить задуманное. Ревущие молнии тысячевольтного огня не оставят и пепла от тела бывшего наставника, и не будет нужды тащить его до самой лаборатории. Никто не узнает о случившемся. Только Амальгаметы останутся единственными свидетелями смерти, но едва ли, даже обладая речью, они осмелились бы без её разрешению признаться об этом кому-нибудь ещё. Лучше всё случится и не могло.
Андайн взглянула на расправившееся с учёным чудовище, указала на тело и коротко произнесла:
— Мы должны избавится от останков. Сбрось его с моста.
Амальгамет послушно приблизился к бездыханному телу, впился в плоть своими уродливыми лапами, приподнял, словно пушинку, и грубо швырнул за ограждение. Андайн видела, как оно камнем пронеслось вниз, к самому дну смертоносной пропасти. Гул тока заглушил удар, а молнии сразу жадно поглотили тело. Рыжее пламя, как спичечный огонёк, вспыхнуло среди синего сияния. А затем, как от маленькой искры, бездна в одно мгновение озарилась ослепительным алым заревом вспыхнувшего озона. Жаркое марево заполонило всё, навеки погребая в пламени прах Гастера.
***
Лаборатория опустела. Андайн почувствовала это скоро, с того момента, как Гастер пал. Она осталась совершенно одна в гигантских лабиринтах и залах, не считая только Амальгаметов и заключённых подвалах узников. Страх ушёл, возмездие свершилось, и образовавшуюся с их уходом пустоту заполнило смятение. Несколько дней их последний разговор с Гастером не выходил из головы, а его предсмертный хриплый голос никак не давал покоя, повторяясь и повторяясь как заевшая пластинка. То тише, то громче, то издалека, то запредельно близко. Его призрак будто следовал за ней повсюду, и она не могла избавиться от навязчивого чувства одной простой мыслью о том, что в реальности это невозможно. Проснувшись в одну из ночей в холодном поту, девушка ясно услышала, как постукивает железная трость за запертой дверью, и едва слышно шелестит длинный плащ по холодному полу. Тогда она отважилась выглянуть наружу и рассеять свои иллюзии, но так и не смогла больше сомкнуть глаз той ночью. Мысленное стало мерещится и оживать в реальности. Наконец Андайн решилась заглянуть и в комнату Гастера, расположившуюся на первом этаже. От главного зала её отделяла всего одна стена, но девушке пришлось поломать голову, прежде чем найти дверь в тот коридор. Найти сами апартаменты не составило никакого труда. Железная дверь под номером "137" оказалась единственной, что не была заперта. За её тёмным порогом показалась комната, едва ли немного больше её собственной комнаты. Чёрно-красный кафельный пол, стены, зашитые в белую плитку, застывшие под потолком тёмные лопасти вентилятора. С серебристого ободка непотушенной лампы на тонких нитях свисали аккуратно сложенные бумажные птицы. Всего двенадцать фигурок. Скользнув взглядом ниже, Андайн вздрогнула на секунду, увидев собственные глаза в узком вытянутом зеркале, ввинченном в противоположную стену. Под зеркалом располагалось пианино в обшарпанной чёрной краске, с откинутой крышкой, обнажающей пыльный ряд пожелтевших клавиш. И только несколько из них блестели чистотой в гудящем свете лампы. На них были нанесены корявые красные пометки — от одного до девяти, как будто памятка, оставленная ребёнком, чьи неуверенные ручки ещё плохо совладали со сложным миром музыкальной гармонии. Андайн в задумчивости нажала одну из клавиш, и в ответ раздался жалобный, совершенно расстроенный звон. Верхнее убранство инструмента выглядело несколько странным: несколько прозрачных капсул морфина, пара пустых фоторамок, глиняная масляная лампа, золотистое ожерелье с изящным граненым изумрудным камнем, и скомканная фигурка оригами — почти точь-в-точь, как те, что были подвешены к потолку, лишь за тем исключением, что на неё было нанесено всего несколько грубоватых кровавых мазков. По правую руку от фортепиано располагался массивный стол. Ящики были выдвинуты и пустовали внутри. На самом столе не было ничего, кроме лампы плотной жёлтой папки, мятая обложка которой была порядком запятнана чернилами. Андайн раскрыла папку, ожидая увидеть заметки о неизвестных прежде экспериментах или наброски чертежей машин. Но, к её недоумению, все страницы были небрежно исписаны совершенно непонятными словами. И как ни приглядывалась она к ним, но не смогла прочесть ни единой строчки. Разочарованно вздохнув, она открыла крышку мусоропровода и без обиняков швырнула бессмысленные записи в глухую шахту печи. Отвернувшись от стола, она приметила платяной шкаф возле двери, сделанный из тёмного резного дерева. Подобную редкость можно было припомнить только в лавках старьевщиков или на мусорной свалке Вотерфолла, но она никак не ожидала увидеть нечто столь старомодное здесь. Дверцы были раскрыты, а содержание, состоящее всего из нескольких рабочих халатов, оказалось совершенно незаурядным. Куда больший интерес вызвало странное хранилище, расположившееся по левую руку от входа. Здесь всю крайнюю стену занимали маленькие металлические ячейки, отличающиеся друг от друга только красными номерами. Андайн подошла к ним, и осторожно приоткрыла первую попавшуюся дверцу. Ничего. Пустота. В следующей ячейке также ничего не было, как и в третьей, но на четвёртый раз она обнаружила цилиндрическую колбу, вытащив которую, увидела два лазурных глаза, плавающих в мутном растворе формалина. На задней стороне дверцы была прикреплена небольшая бумажка, где она прочла следующее: "Милой Элли — за самые прекрасные глаза, что вернули мне благую возможность прочувствовать тепло ушедших времён". Андайн сморщилась, холодное отвращение пробежало в крови. Запрятав колбу обратно, она захлопнула ячейку, намереваясь выйти вон, но проклятое любопытство и здесь остановило её, буквально заставив протянуть руку к другой запертой дверце. Щёлкнул замок, в черноте показались очертания ещё одного, точно такого же сосуда. Девушка осторожно извлекла его, и на сей раз увидела в мутном растворе маленькое сердце, филигранно вырезанное из тела. Изящно начертанная записка на дверце гласила: "Очаровательной Лорен — биение её сердца, как ничьё иное, напомнило мне о том, как когда-то звучала в тишине самая дорогая мне жизнь". С ещё большим отвращением, она запрятала колбу обратно, но всё-таки решилась открыть ещё одну, последнюю дверцу. Внутри оказался вновь привычный сосуд, но, взяв его в руки, она с удивлением ощутила его лёгкость. Впрочем, ничего изумительного не было, ведь он оказался совершенно пуст. Однако записка прилагалась, и, поднеся её к свету, девушка прочитала только одно: "Андайн". Её собственное имя. Без обращения, без приписок, без чего-либо ещё, просто имя, стоящее посредине белоснежного клочка бумаги. И ничего больше не требовалось? Но зачем тогда в этой ячейке колба? Всё не могло быть просто так, и стало дурно лишь при одной мысли о том, к чему за её спиной готовился Гастер. Страшная догадка сменилась ужасом, пальцы разжались и стеклянный сосуд разлетелся вдребезги у её ног. Андайн отшатнулась, бросила на комнату мутный и лихорадочный взгляд, а затем быстрым шагом вышла за порог. Целый день увиденное не давало покоя. Стеклянный сосуд, странные записки, странная комната — всё это казалось непонятным и едва роднилось с тем безжизненным образом павшего учёного, который сложился в её душе. Андайн чувствовала, как гложет изнутри ощущение искреннего непонимания, загоняющего мысли в неизбежный тупик, а её саму — в беспомощную растерянность. Ей всеми силами хотелось избавиться от навязчивых вопросов, но на то требовались немедленные и исчерпывающие ответы. Поэтому она и взялась перечитывать записи учёного, занесённые в терминал. Глаза устало пробегали взглядом по знакомым зелёным строчкам, даже спустя столько времени цепляясь за некоторые отрывки, что пробуждали смутные воспоминания. Сложно было ответить себе: были ли это его воспоминания или её собственные? Нечто общее, близкое проявлялось порой в этих заметках, что прежде казались ей совершенно чуждыми. Так продолжалось несколько вечеров подряд, бессмысленных и долгих, пока новая открытая запись не показалась Андайн незнакомой. Она перечитала её ещё раз, в задумчивости открыла следующую, но и ту видела впервые. Странно. Было сложно понять, как она пропустила их в прошлый раз, и только статус записей развеял ей сомнения. Раньше они были скрыты от её глаз. «Запись №302. Особый доступ. 20-ое сентября. Сегодня я надеюсь провести первые эксперименты с "решимостью", чтобы опытным путём установить её влияние на души монстров. Необходимые расчёты произведены, их копия прилагается к записи. Вероятность ошибки минимизирована. Ожидаемый результат: усиление души испытуемого монстра до "человеческого" уровня». «Запись №303. Особый доступ. 21-ое сентября. Вчера проведены испытания с "решимостью". Равная доза была введена двум монстрам-добровольцам, принадлежавших к разному виду. Ожидаемого результата не получилось. Исходные изменения оказались незначительными. Единственный вариант поиска разрешения проблемы мне видится только в тщательной перепроверке расчётов. Это собьёт весь график исследований, но иного выхода нет». «Запись №304. Особый доступ. 23-ое сентября. Сегодня королева объявила всеобщее чрезвычайное положение из-за голодных бунтов в Столице. Я только что закончил полную проверку и принял решение об увеличении экспериментальной дозы в два раза. Копия новых расчётов прилагается к записи». «Запись №305. Особый доступ. 25-ое сентября. Неожиданно пришло официальное королевское извещение о том, что на неопределённый срок мне придётся приостановить эксперименты ввиду сохраняющейся напряжённой обстановки в Столице. Проще говоря, меня попросту лишают испытуемых. Не знаю, что делать, но попробую добиться аудиенции с королевой по данному вопросу». «Запись №306. Особый доступ. 28-ое сентября. Это настоящий абсурд! Мои исследования не могут продолжаться из-за этих глупейших запретов. Королева оказалась непреклонна, даже упрекнула меня в том, что я злоупотребляю её доверием и средствами в столь тяжёлое время. И это после всего, что я сделал для всего Подземелья! Она даже не хочет понять, что я не могу ждать стабилизации ситуации. Я не должен бездействовать. Имеющаяся "решимость" скоро начнёт утрачивать силу. Я потратил слишком много времени и сил, чтобы добыть необходимое количество донорской крови и вывести из её состава чистую "решимость". А способа совершеннее я до сих пор представить себе не могу. Знаю лишь одно: если эти запасы придут в негодность, то от всех будущих опытов сейчас придётся отказаться». «Запись №307. Особый доступ. 30-ое сентября. До сих пор не нахожу себе места. Но моя дочь видит, что я в глубокой растерянности. Ей всегда больно видеть, когда у меня что-то не получается. Она всё пытается расспросить меня о экспериментах, а я чувствую себя ужасно, когда вижу страх в её глазах. Лина так тревожится за меня, а я даже ничем не могу утешить её». «Запись №308. Особый доступ. 1-ое октября. Лина хочет мне помочь. Она твёрдо настаивает, несмотря на все мои отказы. Она хочет взять роль испытуемого на себя. Но я не должен соглашаться, я не могу рисковать и ей. Я понимаю, почему она всячески опекает меня. Лина всегда была моей верной подругой с тех самых пор, как не стало Марлетт. Но она никогда не верила, что её мать погибла в тот страшный день, вместе с тысячами несчастных, которых навсегда забрала война. Она часто говорит мне, чтобы и я не смел верить в такое. Я знаю, Лина всегда чувствовала, как отчаяние испепеляет меня». «Запись №309. Особый доступ. 1-ое октября. Я не могу решиться. Эта проклятая дилемма не даёт мне покоя. Я не должен, я не имею права жертвовать собственным ребёнком. Но ведь я не должен бездействовать. И весьма вероятно, что риски действительно ничтожны. Предыдущие опыты не показали результатов, но что может случится в этот раз?». «Запись №310. Особый доступ. 2-ое октября. Новые расчёты перепроверены трижды. Исход эксперимента будет незначительным или достигнет ожидаемого мною результата. Теперь жребий всё-таки брошен. Я согласен». «Запись №311. Особый доступ. 3-ое октября. Лина готова. И я готов тоже. Наконец-то она улыбается, она счастлива, что может помочь мне преодолеть эту трудную преграду. И глядя в её глаза, я чувствую, как грядёт по-настоящему великий день». «Запись №312. Особый доступ. 4-октября. Лина ещё находится под общим наркозом. "Решимость" была введена около четверти часа тому назад. Полагаю, времени минуло уже достаточно. Начинаю вывод из состояния искусственной комы». «Запись №313. Особый доступ. Прошло уже тридцать минут, но никакой реакции не наблюдается. Лина до сих пор без сознания. Однако здесь, скорее всего, вступили в силу особенности препарата. Полагаю, можно подождать ещё десять минут». «Запись №314. Особый доступ. Я не понимаю, что происходит». «Запись №315. Особый доступ. <Текст не внесён. Возможно, вы случайно использовали функцию отправки. Введите код в командной строке для редактирования записи>». «Запись №316. Особый доступ. <Текст не внесён. Возможно, вы случайно использовали функцию отправки. Введите код в командной строке для редактирования записи>». «Запись №317. Особый доступ. Лина. Лина. Лина. Пожалуйста. Что я наделал?..». «Запись №318. Особый доступ. <Запись удалена или получила повреждения>». «Запись №319. Особый доступ. Она умерла». «Запись №320. Особый доступ. 16-ое октября. Её больше нет. Я с трудом запер ту тварь в морозильную камеру. Она только успела разодрать мне лицо. Но теперь ей не сбежать. А Лины больше нет. Её просто нет. Я допустил чудовищную ошибку. Лины больше нет. Нет. Я искал повсюду, но её нигде нет. Ей было всего четырнадцать. Она не заслужила такого конца. Всё не должно было закончится так... Я не смог уберечь её. Это нечестно. Это нечестно...». «Запись №321. 21 октября. Особый доступ. Я слышу звонки. Мой телефон разрывается от них уже третьи сутки. Хочется разбить его о стену, но я не хочу чтобы он смолкал. Я не хочу оставаться в тишине. Когда становится тихо, я слышу её голос. Может, она не действительно не нашла покой, как гласят эти языческие верования. Я по-прежнему держу в руках её любимое ожерелье, но у меня нет ни одной частички праха. Нет ничего». «Запись №322. Особый доступ. 30-ое октября. Голоса давно утихли. У меня совсем не осталось ни сил, ни спокойного сна. Но я должен продолжать исследования. Я не могу позволить себе бездействовать. Любой ценой, я завершу начатое. Ради Лины. Ради Марлетт. Я сделаю всё, чтобы они улыбались на небесах. Путь впереди кажется одиноким, но я знаю, что они всегда будут рядом со мной». «Запись №323. Особый доступ. 8-ое февраля. Сегодня чудесный день. Моя новая лаборатория наконец-то завершена. И она поистине идеально воплощает мой замысел. Находясь в этих стенах, я чувствую нечто большее, чем единение с домом. Это плоть от плоти, часть меня, так поразительно тонко высеченная в камне и скованная в металле. «Запись №324. Особый доступ. 22-ое февраля. Позавчера у меня состоялась встреча с королевой. Её Высочество сказала, что теперь наступили долгожданные времена покоя, и в лишний раз отдала честь мои прошлым заслугам. Возможно, она сожалеет о случившемся, ведь сегодня вышел указ, наделивший меня особыми полномочиями. Милостью её я получил в свои руки такую власть, о которой раньше и помыслить не мог. Наконец-то я готов достать сбережённый чистый лист и начать всё с нуля. Мне всё равно, что станется с прошлым. Всё, кроме пары неприкосновенных страниц, я готов сжечь хоть сейчас. Я словно восстал из пепла. И не будет преувеличением сказать сейчас, что за минувшие девять лет — это мой лучший день». Все последующие записи имели обычный статус доступа, Андайн поняла, что уже читала их. Правда, тогда она и подумать не могла, в чём суть такого временного разрыва между заметками. Теперь же всё окончательно стало на свои места. Его новая рутина, новые опыты, наполнившиеся чужими страданиями, безграничной болью и патологической тягой к упоению насилием, всё это началось именно тогда. Таким Гастер и восстал из пепла. Из пепла сожжённых страниц собственного прошлого. И он ни разу больше не упомянул Лину. Андайн знала это точно, ведь не помнила ни одной строчки более, что учёный посвятил своей дочери. Лины больше нет, и давно уже не стало. Как не стало и её самой. "И всё же он хотел видеть разглядеть её во мне". — подумала она. — "Ему было это необходимо. Но... он всё уничтожил, сломал, чтобы переделать так, как желал сам! Я была никем для него, лишь временным суррогатом дочери, из которого ему захотелось сделать бледную копию самого себя. Да, копию, второсортное существо на побегушках! Я никогда бы не стала равной ему, моя близость была нужна и отвратительна для него. Он бы избавился, о, непременно, избавился бы от меня. Что ему понадобилось от меня в день своей гибели? Он хотел убить? Или... может, умереть? Нет, полная чушь, ни за что бы он не отказался от всего, я знаю это!" — глаза Андайн сверкнули от злости. — "Ну и пусть, пусть всё так, Гастер! Тебя больше нет, и всё, что было твоим, теперь принадлежит мне и только мне. Твоя лаборатория, твои подопытные, твои разработки, даже твоя великая цель, а я не позволю кому-то отнять их из своих рук. Кто смеётся последним? Кто оказался прав из нас двоих? Ты уже никогда не исполнишь своего обещания, но я... я, да, та самая, недостойная твоих надежд, завершу дело собственноручно. Только моими руками монстры обретут свободу!" Ветер перемен врывался за запертые двери. Его прохладное прикосновение опаляло чешую. Его дыхание проникало к душе, раздувая из тлеющих угольков красное пламя — пламя решимости. Теперь она была готова идти до конца, ломая, круша и сметая любые преграды. Без страха, без сомнения, и, конечно, без жалости. Воля королевы велика, но в стенах этой тёмной лаборатории она ощущала себя единственной и непреложной властительницей. Собственная крепость, собственная гробница, личный рай и персональный ад. Андайн выключила терминал и поднялась на ноги, резко одёрнув рабочий халат. Время близилось к полуночи. Пора было приниматься за работу.***
Лифт нёсся вместе с ней к нижним уровням лаборатории, но она не слышала привычного скрежета за стеной, покачивания кабины, всё её мысли заняты другим. Свет дрогнул, мрак обнажился за раскрывшимися дверями. И она зашагала вперёд, навстречу красному свету и длинному коридору, где томились в клетках, смиренно ожидая своей участи, тихие чёрные тени. Сейчас это казалось обыденным, простым и естественным, как неотъемлемая часть повседневности, и всего этого места. Работа стала сродни полуночным хлопотам, не обременённые ничем. Линия вела её, номера блекло всплывали перед глазами и исчезали за спиной. Вновь она не решалась поднять глаз. Ей не хотелось сталкиваться с этими горящими взглядами, таящимися за стеклом. Их вечное молчание, их полная безропотность, всё это каждый раз заставляло её сомневаться в том, что они на самом деле состоят из плоти и крови. Каждый раз на языке вертелось лживое, но единственное «тень». Она никогда прежде не думала о том, сколько дней пролетело для каждого узника здесь. О чём каждый из них думал сейчас? А о чём они думают, когда её нет рядом? Или не только думают? Да, они смиренно молчат, но молчание не могло быть всегда властно здесь. Никто из не был подобен Амальгаметам, всё это обманчивая видимость. Быть может, даже преступно обманчивая. Но разумно ли было задумываться над этим сейчас? — Андайн?.. Девушка остановилась, в одно мгновение парализованная услышанным. Нет, не именем. Голосом. Это не могло быть, но, словно из чужого прошлого, вдруг ворвалось что-то совершенно близкое сердцу. Настолько близкое и настолько знакомое, что она сочла бы его за галлюцинацию, мираж, подсознательный голос, так вкрадчиво шепчущий её собственное имя. Но она слишком хорошо помнила его, чтобы позволить себе спутаться хоть единожды. Нет, никакие галлюцинации не могли быть столь же реальными. Взгляд её машинально скользнул мимо пылающего номера "сорок" и устремился в сторону стеклянной двери. И сердце сжалось, когда, даже сквозь холодный покров полутьмы, она узнала его в ту же секунду. Бальго... Старый друг, словно отжившее светлое воспоминание, стоял по ту сторону стекла, глядя на неё своими усталыми, но прежнему лучистыми, полными ласки глазами, невзирая на крохотные проблески волнения и страха, проскакивающих в них. Андайн с дрожью смотрела в ответ, чувствуя, как всё колотится изнутри, ведь она не могла поверить в такое. Все мысли оборвались. Все слова застряли в сжимающемся горле, и только в её собственном взгляде искрилось напряжение, только в глазах смешивались и раскрывались скованные в теле чувства. Что-то дёрнуло её за душу, она рванулась вперёд, машинальным движением приложила ключ-карту к замку, и распахнула злосчастную дверь, последнюю преграду из всех, что разделяли их долгие-долгие годы. Он сделал короткий шаг ей навстречу, и ноги не удержали девушку. Андайн упала на колени, прижав к себе последнего друга, уткнувшись лицом в плечо, она не могла и не желала бороться с собой, отдавая все свою волю горячим слезам. Пёс осторожно обнял её в ответ, с нежностью, почти по-отечески, замирая в счастливом безмолвии. Он был таким маленьким с того ужасно далёкого дня, когда они виделись в последний раз, но Андайн не чувствовала этого. Сейчас ей казалось, что это она маленькая Анди, ищущая утешения у своего верного друга, ищущая защиты и поддержки. Всё было в точности, как и в последний раз, лишь опасность не гналась следом, но знакомая дрожь, лихорадочная и неукротимая, и сейчас вгрызалась в каждую клеточку тела. А слёзы душили всё сильнее, не давая произнести ни слова. — Я... я знал, что ты сильная, я никогда в тебе не сомневался... — с трудом выговорил Бальго. — Ну, привет, привет, малёк... хотя, да, глупо... — он усмехнулся сквозь слёзы, катящиеся по седой шерсти, и выпустил Андайн из объятий. — Ты уже совсем другая, но... это всё ещё ты... Это ты... Боже, я не могу поверить... неужели, это действительно не сон?.. — Бальго... — выдавила Андайн, смахивая влагу с глаз. — Я... я думала, что больше никогда т-тебя не увижу. Больше никого не осталось... больше никого нет, Бальго, только ты... И ты жив, ты жив. Это такое счастье, это... прости, я даже не знаю, не знаю, что мне сказать. — Понимаю, я и сам, кажется, позабыл теперь обо всём на свете. Время пощадило нас ради этого дня. Я думал, что не смогу дожить, но я знал, я верил, что ты спаслась, что выбралась и сумела найти своё место в этом мире. Но я надеялся все эти годы, что смогу ещё хоть раз увидеться с тобой. И какой же подлой оказалась судьба в тот самый день, когда ты вернулась в город. Я слышал, и многие об том говорили, сколько было шуму и суеты в тот день. А я... старый дурак, если бы я только не ввязался в неприятность, я бы обязательно встретил тебя. — Я возвращалась в Сноудин, это правда. — почти прошептала Андайн, всё ещё со слезами разглядывая друга. — Я хотела вернуться, но... мне не позволили. Столько лет жизнь катилась в бездну, столько времени казалось так, только сейчас не кажется... — Ты права, никогда ещё всё так не менялось в одночасье. В самую лучшую сторону... — Бальго потянулся к лицу, чтобы стереть слёзы, и только сейчас девушка заметила, что вместо левой лапы у него остался только обрубок. — П-постой, что с твоей рукой? — испуганно спросила она. — Это.. н-несчастный случай или...? — девушка испытывающе заглянула в лицо друга. Вопрос, заданный прямо и врасплох, заставил его смутиться и даже растеряться на какой-то миг. Но всё же он не стал раздумывать и искать утешающих отговорок, а с осторожностью объяснил: — Это... как они сказали, "подарок" за помощь тебе, когда мы виделись в последний раз, когда за тобой гнались эти убийцы... Хотели разорвать меня на части, всё же я доставил им хлопот, двоих сумел немного потрепать. Но, видно, сжалились над стариком и отсекли только лапу по локоть. — Бальго горестно улыбнулся и тяжело вздохнул. — С того самого дня многие в городе на меня ополчились, и гадостей от них ещё пришлось потерпеть. Однажды я сам нарвался на драку, хоть, должен был свыкнуться с их провокациями. Но в тот раз не сдержался. На следующий день ты и вернулась в Сноудин, а я как раз отлёживался в бреду после собственной глупости... Дрожь пробрала Андайн. Лютая ярость вскипела в крови, готовая выплеснуться карающим ударом. Ведь ни одно лишнее доказательство собственных убеждений не давалось ей с такой мукой, как убеждение насчёт сущности самих монстрах. Она вскочила на ноги и злобно воскликнула: — Никто не имел права так с тобой поступать! Они сами заслужили худшей смерти за такое! Обещаю, я клянусь, я ни за что не дам тебя в обиду. Больше ни один ублюдок не посмеет тронуть тебя и пальцем, иначе я своими руками... — но Андайн сразу остепенилась, заметив, как лёгкая дрожь пробежала по телу старика. — Прости... Я просто хочу сказать, что я... я сумею защитить тебя от всех. — Спасибо, малёк. — лицо Бальго медленно разгладилось в спокойствии. — Знаешь, мало кто готов решится на такое. Сейчас все думают только о себе, монстры совсем отдалились друг от друга. Одни впали в абсолютное безразличие, а другие не видят в ближнем ничего, кроме выгоды. Теперь уже можно не бояться обвинять, заступаться всё равно никто не станет. — он с трудом потупил мрачный взор. — Я и сам три дня тому назад, кажется, чем-то совсем осточертел соседям. Они не высказали мне ни единой претензии, а сразу нашептали гвардейцам, что я, верный до гроба до присяги, оскверняю имя королевы. Стражники вломились ко мне домой, схватили и потащили в Хотленд. А здесь и заперли в этой угрюмой каморке, ничего не разъяснив. Я всё думал, что это тюрьма, но слишком чудная, похоже, эта та самая треклятая лаборатория, о которой только ленивый не твердил в нашей округе. — Теперь здесь уже нечего бояться. Ты в безопасности. Гастера нет, он погиб и всё здесь теперь принадлежит только мне. Для тебя это станет самым надёжным укрытием во всём Подземелье! — Я верю тебе. — ответил пёс, с добродушием глядя в глаза Андайн. — Я знаю, ведь друзья не могут иначе. Но, послушай, мне уже не нужно убежище. — его глаза слегка померкли. — Видишь ли, прошло уже слишком много времени, пережито слишком много боли, и мне осталось совсем недолго, я чувствую это... — Что?! — леденящий страх ударил Андайн в самой сердце. — Н-нет! Мы же только встретились, Бальго... я... я не позволю тебе погибнуть! Я найду способ, как спасти тебя! Только... только дай мне немного времени, совсем чуть-чуть, и я... — Анди, тише, успокойся. — мягко ответил пёс. — Лекарства от старости нет. На моём пути уже не осталось развилок и поворотов, с него не сойти и на нём не остановиться. Мои ноги едва держат меня, боли становятся такими сильными, что всё темнеет и мутится в глазах, а с каждым кашлем из моей груди вырывается кровь. Я разваливаюсь на части, но... так оно и должно быть. Такова закономерность жизни, моё время почти истекло и я готов ступить за его границу... — Но... но... а как же я? — почти умоляюще протянула Андайн, упавшим голосом. — Что я буду делать, когда не станет и тебя? Бальго... — слёзы покатились по её щекам. — я не смогу, я не выдержу. — Ты справишься, обязательно справишься. — с теплом пробасил, с ласковой грустью взглянув в её глаза. — А я всегда буду верить в тебя. Комната вздрогнула. Она услышала знакомый скрежет за спиной — стены затрещали. Вокруг всё потемнело и вспыхнуло на несколько мгновений, показалось, что замерцал свет. И в этот момент, в вое отчаяния, в раздирающем сознание вихре чувств и мыслей, прозвучало одно-единственное слово. То, что она знала слишком хорошо, то, что было частью её души, путеводной нитью всей жизни. И не только ей. Решимость. Сила, дарующая могущество слабым. Сила, дарующая бессмертие, истинную вечную жизнь. Андайн закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Пальцы крепко вцепились в спасительную мысль. "Конечно, это превратит его в подобие их". — лихорадочно размышляла она. — "Но... но тогда сможет навсегда остаться со мной, быть только здесь, под моей защитой. Он сохранит воспоминания, он не забудет меня! Но если... Прекрати, Гастер ничего о них не знал, я доказала ему, что он ошибался!.. Они вовсе не чудовища, просто я нарекаю их так из-за страха. Но их бессмертие достойно того, чтобы принять его. Пусть ради этого придётся пройти через боль, но я поклялась, что спасу его! И я сделаю это. Сделаю вопреки всему"... Она взглянула на старика, легко отстранилась от него и проговорила дрожащим голосом: — Х-хорошо, я понимаю. Я всё понимаю, Бальго. — судорожный вздох вырвался из груди, мурашки пробежали по спине. — Ладно... идём отсюда, тебе надо немного обогреться, здесь просто невыносимо холодно. И ты наверняка голоден, да? — Верно говоришь. — улыбнулся пёс. — Я бы и правда сейчас не отказался ни от того, ни от другого. — Хорошо, тогда я проведу тебя. — Андайн стиснула зубы и отвернулась. — Здесь... здесь совсем недалеко... Она зашагала в сторону лифта, раздумывая над тем, как будет лучше предпринять задуманное. Уговорить его? А если он воспротивиться? Дать "решимость" обманным путём, как когда-то Локко? Но тогда она видела его впервые, а Бальго же был для неё последней близкой душой. Хватит ли только для этого хладнокровия? В любом случае, он должен получить "решимость", иначе всё будет кончено, она не знает, не знает иного спасения от смерти, кроме такого. Нет, он должен понять её. Она сумеет уговорить, она станет упрашивать и умолять, если потребуется, но добьётся своего. И он поймет, обязательно поймет. Он сжалиться, иначе, иначе... Мысль заставила её содрогнуться вновь. Иначе ей придётся сделать это силой. В мучительном смятении она остановилась перед дверями, оставив красный свет позади. Палец вдавил кнопку вызова, и за последующим скрежетом в глаза ударил яркий белый свет. Такой знакомый, но отчего-то совсем неприятный, резкий, болезненный. Девушка ступила на порог кабины, но в этот самый момент вдруг послышался тихий вопрос: — Постой, а как же они?.. Она обернулась и увидела Бальго, стоящего в десяти шагах позади. Алые отблески дрожали в его испуганных глазах, на лице старика застыло выражение тревожной растерянности. Он с трудом оторвал взгляд, прикованный к стеклянным дверям клеток, где томились другие узники, вопрошающе перевёл его на Андайн, и шёпотом повторил: — А как же они? Девушка потупила взгляд. Она понятия не имела, что ответить сейчас. Такой понятный и короткий вопрос, ответ на который вертелся на языке, но девушка чувствовала, что он ужаснул бы её друга до глубины души. Ужаснул бы не сутью, а своей правдивостью сути. Он не должен был узнать, не должен, но как ответить иначе? Он ждёт, с надеждой глядя прямо в глаза, нет, он не готов к истинной сути происходящего здесь. — Я не могу освободить их. — едва совладая с собой, выдавила она. — Но... почему? — Бальго испуганно дёрнулся. — Разве с ними что-то не так? Разве они преступники? Это же... самые обычные монстры. Они здесь по той же судьбе, что и я. Нет ответа, нет ответа... Что здесь можно было сказать? Он ни за что не примет правду, он не послушает её, сердце его слишком мягкое, чтобы принять. Но выхода больше нет. Он поймёт сразу, он почувствует, если она ответит ложью. — Они не преступники, нет... Но они испытуемые. — ответила Андайн, чувствуя как перехватывает дыхание. — Все они нужны мне для экспериментов, чтобы разрушить Барьер и вывести всех монстров на свободу. — в отчаянии она взглянула на друга, голос невольно сорвался на крик. — Бальго, пожалуйста, послушай, всё это только ради самой благой цели! Я не желаю причинить никому зла, но мне необходима жертва, иначе мы навсегда, навсегда останемся с заточении! Я знаю... я, правда, знаю, что это ужасно, но у меня просто нет других средств и другого пути! — Но... Андайн, — старик с ужасом взглянул на неё. — ты... ты не можешь жертвовать ими вот так, ты же не судья и не палач, разве у тебя есть право распоряжаться чужими судьбами? Я слышал, что так поступал Гастер! Но ты же сказала мне, что он умер, и теперь лаборатория в твоих руках. Так отпусти же пленников, пусть они вернутся к своим близким, к семьям, пусть все вернутся домой! Чем они все заслужили смерть, вместо свободы? Чем они хуже остальных? — Нет, ты не понимаешь, ты не слушаешь меня! — но она уже не верила в обратное. — Эксперименты требуют подопытных, для свободы нам потребуется чья-то кровь, и мне... мне тяжело смириться с таким, но я знаю, что это не напрасные труды, их жизни будут отданы на священный алтарь нашего освобождения! И мы заставим людей отплатить кровью за их невинную кровь, мы отомстим им, Бальго, непременно и жестоко! И ты ещё увидишь этот триумф, увидишь солнечный свет и тогда, тогда... ты, ты поймёшь, что я поступила правильно! — Прекрати, Андайн! — воскликнул старик. — Почему нельзя поступать по совести? Почему нельзя заменить узников добровольцами? Ты же знаешь, сейчас столько бессмысленных смертей, столько зверских убийств... И ни капли раскаяния. Равнодушие стало нашей чумой, оно страшнее любой ненависти, ведь даже ненависть — это живое чувство. А чувство можно побороть, злость обратить вспять, но равнодушие — нет. Они не захотят понять, что ценность жизни познаётся не через её отнимание, а через спасение! В безразличии нет понимания, есть лишь необратимое вырождение... Прошу, отпусти их, Анди. Ты действительно сумеешь спасти этот мир, если спасёшь хоть одну жизнь. Потому что только так ты осознаешь своим сердцем истину, которую сейчас многим уже не суждено понять никогда. С трудом Андайн промолчала в ответ. Хотелось немедленно возразить, сорваться, разозлиться, но защитить свою правду любыми словами. Двери лифта позади захлопнулись, отсекая яркий свет и оставляя их один на один в багровом сумраке. — Я не могу, Бальго, не могу. — упрямо и жестоко наконец изрекла она. — Ты же понимаешь, что никто не явится сюда по собственной воле. Мои эксперименты закончатся крахом, если последую таким путём. Выбора попросту нет. Ты должен понять, уже слишком поздно отказываться... — Нет, пожалуйста, не говори так! — с болью прошептал пёс, его голос дрожал от отчаяния. — Я не могу узнать тебя... Я не вижу тебя, малёк, за этими словами! — Т-ты не веришь мне? Ты... ты презираешь меня? — запальчиво вскрикнула Андайн, чувствуя несправедливость, чувствуя обиду и злость. — Я отнимаю их жизни не ради себя, а для блага всех монстров! И для твоего блага тоже! Разве это безразличие?! — Нет... нет... я отказываюсь, слышишь, отказываюсь поверить, что ты могла стать такой на самом деле! — с мольбой, угасающей в страхе, он смотрел на неё сквозь слёзы. — Андайн, скажи, что всё это ужасно нелепая шутка, что ты просто пугаешь меня, смеёшься, издеваешься, скажи, что угодно, но не заставляй меня принимать такую правду! Нет. Всё кончено. Андайн понимала это уже слишком ясно. Чёрная вуаль разочарования окутала её душу, закрывая от мыслей, чувств, собственного прошлого. Нет больше старого верного Бальго, не он стоит перед ней. Но... быть может, ему действительно нужно немного времени? Времени, которого у него нет, чтобы понять и принять её слова, её решение. Лучше навсегда исчезнет это знакомое лицо, эти лучистые глаза, наполненные осуждением и болью, пронизывающей до самого сердца. Лучше, если останется только душа, пусть и под уродливой безликой живой массой, но в ней навсегда сохранятся воспоминания о ней. Она сумеет отпустить его горечь, а сможет принять её такой, какой она стала. И он поймёт, непременно поймет, она сделает всё, чтобы это произошло. Андайн расстегнула свою чёрную поясную сумку, рука нашарила ампулу с "решимостью" и пустующий шприц. Красный отблеск скользнул по стеклу, ампула треснула под железными щипцами, и острая игла медленно втянула белеющую субстанцию. Бальго попятился, предчувствуя что-то дурное. — Господи, Андайн... — прошептал он, когда она подняла на него свой остекленевший взгляд. — Неужели, ты не пожалеешь и меня, ради... ради этой "великой цели"? — Я всем сердцем хочу спасти тебя. — успокаивающе ответила она, шагнув вперёд. — Ты станешь совершенно другим, но с помощью "решимости" обретёшь истинное бессмертие! Я не дам тебе погибнуть, и не отпущу своего друга. Когда-то ты спас меня от ужасной смерти, а сейчас я дам тебе своё спасение в благодарность за это... — Но... о чём ты говоришь? — пёс машинально и сбивчиво пятился назад. — Я не хочу бессмертия, я хочу обрести покой, как... как всё живое в этом мире! И мне вовсе не нужно другого конца. — Не бойся, всё совсем не так, как ты думаешь. — она почти приблизилась к нему вплотную. Серебряная игла искрилась в дребезжащем свете. — Есть вещи намного лучше смерти. Немногие заслужили такого исхода, но для тебя мне ничего не жаль! Просто доверься мне, и я всё сделаю сама... — Нет, ты не посмеешь! — вдруг озлобленно ответил пёс, его глаза сверкнули в гневе. — Если ты и вправду желаешь меня спасти, то ни за что не поступишь так! Андайн замерла. Её бровь насмешливо скользнула вверх. Зрачки хищно стянулись в чёрную нить. — И откуда такая уверенность? — с придыханием произнесла она. — За это я тебя и обожаю. В этом ты всегда был для меня родной кровью. И больше я тебя не отпущу. — Т-тогда... тогда мне придётся драться с тобой... — чуть слышно произнёс Бальго. — Малёк... пожалуйста, не совершай ошибку... Андайн оценивающе взглянула на него, а затем резко схватила за плечо, с лёгкостью сбила с ног и крепко придавила к бетонному полу. Пёс зарычал, пытаясь оттолкнуть её уцелевшей лапой, но силы были слишком малы, злосчастная отдышка скручивала горло. Ученая перехватила его руку и крепко сжала запястье, отчего Бальго болезненно взвизгнул и жалобно заскулил, оставляя всяческие попытки вырваться. Она могла бы с лёгкостью переломить ему кость, но этот отчаянный жест ещё заставил её вздрогнуть. Но только мгновение. — Вот так, не дёргайся. Всё будет хорошо. — с лаской произнесла она, вгоняя иглу под плоть. — Это немного больно, но только самую малость. Чуть-чуть неприятно, но так нужно, так необходимо. Бальго, не плачь, — она с жёсткостью стёрла горькие слёзы, катящиеся из зажмуренных глаз друга. — я не убиваю, я спасаю твою жизнь. Вот видишь, теперь я достойна спасения и целого мира! Он хотел ответить, хотел закричать во всю силу лёгких, хотел, чтобы услышала его последние слова, но мысли рассыпались в черноте, грудь нестерпимо что-то прожигало изнутри и старый пёс с ужасом почувствовал, как разрывается тело, как что вгрызается в плоть и выдирает из неё кровавые куски. Каждая клеточка отрывалась от остальных, разрушалась, превращалась в ничто. Его челюсти конвульсивно раскрылись и, вместо слов, раздался крик, чудовищный вопль слепых страданий, захлёбывающийся в чём-то всепоглощающем и мерзком. Но это была не смерть, отнюдь, не страшный конец. В звенящей муками агонии несчастная душа обретала новое, ужасающее начало. Вечные муки всепожирающей жизни. Андайн возвышалась над ним, глядя как исчезает в мучениях её друг, утопая и растворяясь в этой отвратительной белой массе, сливаясь в одно целой с бесформенным хаосом. Крик затихал в знакомых звериных рычаниях, являющих рождение нового Амальгамета. Пытаясь заглушить в себе боль, пытаясь не сорваться и не позволить душе разорваться от содеянного, она воздела руки над головой и торжествующе вскричала: — Это твоё истинное бессмертие! Ты не умираешь, ты перерождаешься, Бальго! Я поклялась, и я сотворила для тебя спасение. И я обещаю, что ты увидишь, непременно увидишь то, как я сотворю его для нас всех!
