Самое трудное испытание

Слэш
NC-17
Закончен
67
автор
Размер:
Макси, 90 страниц, 4 части
Описание:
Четвертая часть цикла. Уилл и Риверте вместе уже четырнадцать лет. Казалось бы, они пережили за это время все, что только возможно, прошли через множество испытаний... но не могли знать, что самое трудное из них - впереди. Уилл становится жертвой врагов Риверте, решивших использовать его для изощренной мести. Но самым трудным оказывается вовсе не это, а то, как случившееся с ним вынуждает Уилла заново взглянуть на их с Риверте общее прошлое. Вспомнить, какими они были четырнадцать лет назад.
Примечания автора:
Первая часть: https://ficbook.net/readfic/9983327
Вторая часть: https://ficbook.net/readfic/9983395
Третья часть: https://ficbook.net/readfic/9985141
Дополнительная новелла "Самая длинная ночь" находится на моем патреоне: https://www.patreon.com/alix_elled
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
67 Нравится 7 Отзывы 20 В сборник Скачать

Глава третья

Настройки текста
      Уилл мчался вперед, подстегивая всхрапывающего коня так же безжалостно, как его самого подстегивала клокотавшая в нем ярость. Он скакал верхом, почти ослепнув от нестерпимой душевной боли, и опомнился, только поняв, что уже почти не различает дорогу: сумерки сгущались неумолимо и были так же темны, как и тучи, заволокшие душу Уилла. Однако он не мог просто скакать сквозь ночь куда глаза глядят; не после того, что случилось с ним недавно в окрестностях Кастерлея. Уилл натянул поводья с такой силой, что едва не разорвал несчастной лошади губы. Огнегрив жалобно заржал и встал на дыбы, и Уилл, вздрогнув, подумал: «Господи, что я делаю? Зачем мучаю несчастное животное? Оно-то точно ни в чем не виновато».       — Прости, прости, пожалуйста, — забормотал Уилл, похлопывая всхрапывающего коня по загривку трясущейся ладонью.       Он наконец огляделся. Кругом был лес, темный, непроглядный. В ветвях ухали совы, какая-то крупная ночная птица, хлопая крыльями, пролетела у Уилла над головой. В чаще слышался далекий волчий вой. Дорога, которой несся Уилл, перешла в тропу, прямую, но довольно узкую и уводившую незнамо куда. Уилл не узнавал этих мест; возможно, он сумел бы сориентироваться при свете дня, но не в ночной темноте и не в том смятении, в котором он сейчас пребывал. Если тут затаились разбойники или ещё какие-нибудь негодяи, решившие сделать Уилла Норана своей жертвой, то он ничем не сможет им помешать. У него не было с собой ни оружия, ни денег, ни куска хлеба — ничего, кроме одежды, которая была на нем, и коня, которого он почти загнал несколькими часами бешеной бессмысленной скачки.       Граф Риверте, пожалуй, прав: Уилл сходит с ума. Граф Риверте всегда оказывается прав, не так ли?       Уилл снова пустил коня вперед, на этот раз шагом, и некоторое время спустя перешел на легкую рысь. Поворачивать назад он точно не собирался — значит, надо ехать вперед и надеяться на лучшее. Рано или поздно дорога куда-нибудь выведет. Ну а если Уиллу суждено сгинуть в этой чаще — так тому и быть. Право слово, сейчас он думал, что так было бы лучше для всех.       Но Уилл не сгинул в ту ночь. Примерно после часа малоприятного путешествия через угрожающе похрустывающий и подвывающий ночной лес он увидел впереди огни. Неясные и не слишком частые — не похоже на деревню, да и для замка слишком блекло. Вскоре деревья расступились, и Уилл увидел на фоне темно-синего ночного неба длинное приземистое здание, огороженное стеной и тянущееся ярдов на триста в сторону от дороги. Уилл смотрел, как оно приближается, гадая, что это может быть, и в этот миг луна выглянула из-за облака и послала серебристый луч косого света, вонзившийся, словно стрела, в верхушку острого шпиля на вытянутой треугольной крыше. Уилл знал такие шпили и такие крыши: храмовое зодчество в Вальене было весьма строго канонизировано, и большинство церквей и часовен строились по одному и тому же образцу, одобренному главным зодчим империи и благословленному верховными клириками.       Шпиль и башня принадлежали часовне, а длинное приземистое строение было монастырем.       — Слава тебе, Господи. Благодарю, — прошептал Уилл и осенил себя знамением Триединого Бога, чего не делал довольно-таки давно. Что бы ни ждало его впереди, здесь он по крайней мере сможет остановиться на ночь, получить кусок хлеба и миску супа, а может быть, даже утешение и совет. Впрочем, придется обойтись только кровом и хлебом, если монастырь окажется женским…       Но Господь Триединый явно благоволил несчастному Уиллу Норану той темной, полной отчаяния и смятения ночью.       Монастырь оказался мужским.       При всех сколько-нибудь крупных монастырях Вальены (а этот монастырь, судя по его размерам и высоте шпиля на крыше часовни, был несколько больше среднего) находились приюты для страждущих, где уставший путник мог получить кров, а больной — исцеление. При этом вход в основные монастырские постройки для мирян был закрыт, хотя в некоторых монастырях путникам дозволяли молиться в часовнях и подходить к исповеди, если у них возникала такая нужда. Уилл обратился к дежурному брату-привратнику с краткой речью, испросив благословения и крова, и немедленно получил и то, и другое. Уже через несколько минут он жевал свежий, только вчера испеченный монастырский хлеб, кутаясь в шерстяное одеяло, милостиво предоставленное ему добрым монахом. Келья для путников была общей и довольно просторной, в ней стояло пять широких скамей, на каждой их которых мог вытянуться мужчина, а посередине стоял стол, где они могли трапезничать. Но сейчас тут было совсем пусто: никто, кроме Уилла, не испросил крова у слуг Господа в эту тихую ночь. Уилл поел, завернулся в одеяло, вытянулся на скамье и крепко уснул, не успев даже вознести благодарственную молитву. Впрочем, он почти забыл слова. которые надлежало говорить в таких случаях. Он так давно не открывал и не читал Священные Руады, что они напрочь выветрились из его головы, так же, как любовь к Богу и страх перед его вездесущей дланью выветрились из сердца.       Вот что сделал с ним Фернан Риверте. Это и многое другое, что теперь уже не изменить.       Уилл проснулся на рассвете под бой монастырского набата, призывавшего святых братьев к заутрене. Он сел на скамье, напряженно вслушиваясь в мерный, глубокий гул колокола, и каждый новый удар наполнял его истерзанное сердце чем-то таким, чему он не мог подобрать описание. С последним ударом Уилл стянул с себя одеяло, аккуратно сложил его и, оставив на скамье, вышел из кельи для путников во дворик, отделявший монастырскую стену и домик привратника от внутренних помещений.       — Я хотел бы послушать заутреню, — сказал он брату-привратнику, и тот виновато развел руками.       — Простите, сир, в нашем монастыре служба только для святых братьев. И для послушников, конечно. Но вы сможете позже испросить встречи с отцом-настоятелем и исповедаться ему, если пожелаете.       — Понятно, — вздохнул Уилл. — А у вас много послушников? Как вообще называется это место?       — Не очень много, сейчас всего около десяти. И тридцать постоянно служащих братьев. Мы монахи святого Верениса, и это — наша обитель, дарованная нам Господом.       — Святой Веренис — это тот, который привел к истинной вере азритов? — припомнил Уилл. — И принял мученическую смерть за веру из рук наиболее упрямых язычников?       — Совершенно верно, — широко улыбнулся монах. — Ваша милость знакомы со Священными Руадами?       — Немного, — пробормотал Уилл, оглядывая стену, отделявшую дворик от остального монастыря. В древние времена азриты населяли тот край, что теперь звался Асмаем… снова Асмай… словно нарочно, чтобы напомнить Уиллу о том, что перевернуло его жизнь и уничтожило всё, что ему было дорого.       Но, быть может, это случилось не просто так. Быть может, на месте уничтоженного мира появится нечто новое?       — Я хотел бы видеть отца-настоятеля, — сказал Уилл прежде, чем успел как следует обдумать, а хочет ли этого вправду. И сам испугал этих слов, но брат-привратник уже согласно кивнул:       — Я сообщу ему после утренней службы. Вам придется подождать. Простите, но мне пора на молитву.       — Спасибо, — прошептал Уилл, провожая монаха взглядом. Тот был упитанным, круглолицым и казался таким безмятежным, таким счастливым. Фигурка в серой сутане скрылась за деревянной дверью, скрипнул засов, и Уилл остался один. И через некоторое время услышал отдаленное, едва различимое пение, доносящееся из часовни: монастырский хор исполнял Руады, славя Господа Триединого, и Уилл узнал их: это была Песнь Четвертая из Книги Второго Пророка, повествующая о девяти грехах и одной бездне, в которую ведут они все. Высокомерие, леность, отчаяние, прелюбодеяние… Уилл беззвучно шевелил губами, когда в памяти всплывали знакомые слова, почти забытые, но сейчас, когда они оказались нужны, всплывшие в его памяти так же ярко, четко и неотвратимо, как и те воспоминания, что оглушили и потрясли Уилла в Даккаре.       Кем он был, когда приехал в Даккар заложником от павшего королевства Хиллэс? Не только юным девственником, слишком начитанным, наивным и легковерным, чтобы достойно снести выпавший ему тяжкий жребий. Ещё он был юношей, мечтавшим посвятить себя Богу. Мечтавшим о служении, смирении, покое и смысле, которым наполняется жизнь всякого, кто сумел открыть свою душу достаточно широко, чтоб Бог заглянул в неё с небес. Почему Уилл не сделал этого, что его тогда остановило? Почему сошел с этого пути, которому хотел следовать столько, сколько сам себя помнил?       Ах да. Он же встретил Фернана Риверте. Мужчину, который совратил его и изнасиловал. И, помимо прочего, люто ненавидел священнослужителей. «Попов», как он их называл, презрительно кривя при этом свой красивый злой рот.       Уилл с трудом дождался окончания службы, без толку слоняясь по двору и страшно завидуя святым братьям, которые пели там, на хорах внутри часовни. Брат-привратник вернулся и предложил Уиллу скромный завтрак, но Уилл отказался, и нервно мерял дворик шагами ещё некоторое время, пока наконец ему не сообщили, что отец Леонард готов его принять.       Это оказался невысокий сухощавый человек со строгим скуластым лицом и удивительно добрыми светло-серыми глазами, точно такого же цвета, как и его ряса. Приемная отца-настоятеля напоминала больше кабинет графа Риверте, чем монашескую келью: массивный стол с двумя креслами, книжные полки (уставленные, впрочем, исключительно каноническими текстами и различными переписями Священных Руад). Сев в кресло по приглашению отца Леонарда, Уилл задержался взглядом на одном из свитков, свешивающихся с верхней полки. Со своего места он видел, что перепись была довольно грязной, заляпанной чернилами и жирными отпечатками пальцев. «Я мог бы переписать начисто, — мелькнуло у него. — Сделать несколько каллиграфических копий… Я мог бы быть здесь полезен». Но он тут же загнал вглубь эту тщеславную, суетную мысль.       — Мне доложили, что вы желаете меня видеть, — сказал сухонький монах, сплетя тонкие, как у женщины, пальцы и глядя на Уилла строго, но в то же время доброжелательно. — Чем я могу вам помочь?       — Не знаю, — вздохнул Уилл. — Я не знаю, право слово, святой отец… Мне так хотелось послушать заутреню, но брат-привратник сказал, что нельзя.       — К сожалению, это так. Мы придерживаемся устава средней строгости, утверждённого божественным Синодом двадцать третьего созыва. Посему монастырская служба открыта лишь для тех, кто живет при монастыре. Но в десяти лигах отсюда, в городе, есть церковь. Вы можете отправиться туда и там приобщиться к божественной благости.       — Наверное, — опять вздохнул Уилл. И, помолчав, добавил: — Наверное, я вообще не имею права здесь находиться. Я слишком… — он осекся, не в силах выговорить это слово.       — Слишком грязны? — мягко спросил отец Леонард. — Слишком нечисты? Осквернены своими грехами и придавлены их тяжестью? Это может сказать любой из нас.       — Да, но я могу это сказать с куда большим основанием, чем большинство прочих, — с горечью сказал Уилл, и монах с улыбкой качнул головой:       — В вас говорит гордыня, вы знаете это? С чего вы возомнили, будто ваши грехи более выдающиеся, чем у любого другого грешника?       — Потому, что я… я Уильям Норан, святой отец. Хроникер и фаворит графа Фернана Риверте, Вальенского Кота. Полагаю, вы слышали о нем.       Лицо отца Леонарда помрачнело. Ну вот, подумал Уилл с упавшим сердцем, сейчас он укажет мне на порог. Я же говорил, что слишком грязный, а он ещё и в гордыне меня упрекнул.       — Да, я слыхал о сире Фернане Риверте, — медленно проговорил монах, перебирая своими тонкими переплетенными пальцами. — Если вы в самом деле Уильям Норан, и если то, что твердит молва, верно хотя бы отчасти…       — Молва сильно преуменьшает, святой отец. Люди не знают всего.       — …в таком случае вы пришли в единственно верное место, бедное вы дитя. Господь привел вас домой.       Уилл открыл рот. Потом понял, что выглядит глупо, и захлопнул его. И вдруг, не думая, что делает, порывисто встал, обогнул стол и опустился перед отцом Леонардом на колени.       — Мне нужна исповедь. Вы её примете?       — Разумеется, — монах поднялся и возложил длань на пылающий лоб Уилла. Какой прохладной, какой успокаивающей и надежной была эта ладонь на его лбу. Почти как…       — Благословляю тебя и призываю милость Господню в твою душу, мужество в твое сердце и искренность в твои помыслы, — произнес монах слова, с которых начиналась исповедь. — Желаешь ли ты сказать что-либо прежде, чем Господь учинит тебе беспристрастный допрос моими устами?       — Да, — выдохнул Уилл. — Да, желаю.       Обычно исповедь включала в себя ряд строгих вопросов касаемо смертных грехов, задаваемых исповедником, и ритуальных ответов, даваемых исповедующимся, которому надлежало все признать и во всем раскаяться. Но если у исповедующегося на душе висела тяжесть, ему дозволялось нарушить ритуал и облегчить её искренним рассказом о своих грехах и горестях. И именно в такой исповеди сейчас отчаянно нуждался Уилл.       — Говори же, дитя. Говори, что тебя терзает, и ничего не бойся.       — Святой отец, я подвергся насилию. Меня… меня взял человек, который был сильнее меня физически. Я пытался сопротивляться, хотел оттолкнуть его, хотел, что бы все прекратилось, но не смог ему помешать. Он осквернил мое тело и… растоптал мою душу. И я не знаю, как мне с этим жить.       — Давно ли это случилось с тобой, дитя мое? — мягко спросил отец Леонард. Он совсем не выглядел ни шокированным, ни возмущенным таким признанием. Наверное, он слышал такие истории множество раз. Может быть, даже в этих самых стенах.       Уилл долго молчал, прежде чем ответить. Он думал о хищной ухмылке капитана Хименеса, его грубых руках, душной тьме кареты, жестоких ударах, сыпавшихся градом.       Но если бы дело было только в этом, Уилл справился бы с этим. Справился бы сам.       Дело было совсем не в Рауле Хименесе.       — Давно, святой отец, — сказал он тихо, не поднимая головы. — Это случилось со мной давно. Четырнадцать лет назад.       Уилл вышел из приемной отца Леонарда два часа спустя. Его лицо было мокрым, взгляд — ясным, а душа радостна и спокойна. Из приемной он прошел не во внутренний дворик к комнате для путников, а через короткий коридор в другую дверь, куда прежде только кидал тоскливые взгляды — в дверь, соединявшую приемную настоятеля с внутренними помещениями монастыря. Там его встретил и поприветствовал брат-кастелян, отвел в монастырскую баню, выдал Уиллу просторную светло-серую рясу и пару деревянных башмаков. Потом показал ему двор, часовню, подсобные помещения, кухню, столовую и напоследок — спальное крыло, где располагались в два ряда пятьдесят крошечных, словно чуланы, келий, в каждой из которых был лишь соломенный тюфяк и ветка омелы на стене. Уилл поблагодарил брата-кастеляна от всего сердца и нетерпеливо спросил, когда состоится следующая служба. К его вящей радости, брат-кастелян ответил, что в день проводится четыре большие службы, а кроме того, братья ежечасно преклоняют колена для молитвы, где бы они в этот миг ни находились. Едва он сказал это, в часовне дважды пробил набат — это был знак к той самой ежечасной молитве, и Уилл с братом-кастеляном опустились на колени там, где стояли, одновременно, улыбаясь друг другу, и хором восславили Господа.       На следующий день Уилл написал графу Риверте письмо следующего содержания:       «Сир Риверте!       Я должен принести вам свои извинения за мой внезапный отъезд и за грубость, которая ему предшествовала. Мое поведение было недопустимо. Вынужден признаться, что события последнего времени смутили мой дух намного сильнее, чем я желал показать или хотя бы признать даже перед самим собой. Вы же, проявляя неустанную заботу и внимание, стали невольной мишенью моего гнева и жертвой моей тоски. Но теперь рад сообщить вам, что и от одного, и от другого душа моя избавлена. Сейчас я нахожусь в священной обители, монастыре святого Верениса, что в семидесяти лигах от Даккара и в десяти — от города Эфрена. Милостью Господа Триединого, а также благодаря доброте отца Леонарда, я принят в послушники и намерен остаться здесь на то время, которое потребуется, чтобы душа моя полностью очистилась от всего, что смущает ее покой. После этого я приму постриг. Благодарю вас от всей души за вашу доброту и все хорошее, чего между нами было все же гораздо больше, нежели дурного. Я знаю, что вы не верите в Бога, и все же буду до конца моих дней ежедневно призывать на вашу голову Господнее благословение. Будьте счастливы, сир Риверте, и прощайте.       Уильям Норан».       Это письмо любезно вызвался доставить один из братьев-монахов, развозивший по Вальене корреспонденцию отца-настоятеля, и Фернан Риверте получил его вечером того же дня.              Следующие две недели Уилл наслаждался жизнью. Он вставал до рассвета, вместе с другим братьями, шел к заутрене в небольшую, уютную монастырскую часовенку, жадно внимая проповеди, которую зачитывал отец Леонард своим низким, приятным и бесконечно утешающим голосом. Потом братья на хорах запевали Руады, и Уилл страшно завидовал им, поскольку петь дозволялось только постриженным монахам, а послушники могли лишь стоять на коленях внизу и заливаться слезами благочестивого умиления. Уилл, однако, шевелил губами, беззвучно вплетая свой голос и свою душу в стройный хор певучих голосов, в чем потом искренне каялся на обязательной ежеутренней исповеди перед отцом Леонардом, получал епитимью за грех нетерпения и с упоением её выполнял. После заутрени был завтрак, состоявший из овсяной похлебки с отрубями, а потом Уилл приступал к выполнению своих обязанностей.       Работы у него было невпроворот. Честолюбивая мечта стать переписчиком свитков в монастырской библиотеке реяла где-то вдали, дерзкая и недостижимая; пока что Уилл не был достоин столь высокой чести. Только монахам дозволялось касаться священных свитков, равно как отправлять службы и выходить за пределы монастыря, выполняя различные поручения отца-настоятеля. Вся остальная работа падала на плечи послушников, и работы этой было хоть отбавляй. Требовалось помогать на кухне брату-повару и трем его помощникам: мыть кастрюли, драить полы, чистить печь от золы и таскать тяжелые чаны с едой в столовую во время общей трапезы, а также прислуживать другим братьям за столом (последнюю обязанность и послушники, и монахи выполняли по очереди). Следовало прибираться в монастырских кельях: в своей собственной и в других, а также прибирать многочисленные коридоры, лестницы, дворики и общие покои. Также следовало носить воду, колоть дрова, выполнять тысячу других мелких и крупных поручений, которые послушнику мог дать не только отец-настоятель, но и любой монах.       Однако ничего унизительного в этом вовсе не было. Монахи относились к послушникам снисходительно и по большей части благожелательно (хотя попадались среди них и угрюмые нелюдимы, которых Уилл старался обходить стороной). Кроме того, в монастыре имелось собственное натуральное хозяйство: довольно обширный участок земли за основным зданием был отведен под сад с огородом, а рядом находился просторный хлев, где содержалась корова, несколько свиней и кур, снабжавших святую братию мясной и молочной пищей. Брат-повар по имени Эльдам славился на весь Коральен умением готовить удивительно нежный и вкусный сыр, который покупали даже некоторые из окрестных владетелей. Также был и собственный небольшой виноградник, но виноделие не было сильной стороной обители святого Верениса, и вино святые братья выжимали исключительно для собственных нужд, то есть для ритуалов в церкви.       Уилл быстро втянулся в насыщенный и в то же время монотонный и однообразный ритм монастырской жизни. Она была ему по нутру. Он легко просыпался рано и так же легко засыпал, едва успев помолиться на своем соломенном тюфяке, когда садилось солнце, потому что страшно уставал и выматывался за день. Но это была не та усталость, что после бесконечных марш-бросков в армии графа Риверте по непролазным топям и чащам, когда Уиллу хотелось под вечер просто упасть и больше не подниматься. Теперь он засыпал не от измотанности, а умиротворенный, сполна ощущая свой долг выполненным, а душу — успокоенной. После своего спасения из плена он отлёживался, восстанавливая раненое тело — теперь же он бурно действовал, излечивая раненую душу. Он быстро восстановил в памяти подзабытые стихи из Священных Руад, и, к его превеликой радости, к концу второй недели был удостоен особой милости: во время дневной службы отец-настоятель избрал его из числа послушников и велел прочесть для всех один отрывок из Книги Великодушия, что Уилл и сделал, стоя у алтаря над полусотней согбенных фигур, подрагивающим от счастья и волнения голосом. А потом, после службы, битый час замаливал у себя в келье грех гордыни.       Он так упивался аскезой, что почти не думал о Риверте все эти дни. Брат, отвозивший послание в Даккар, заверил, что вручил его лично графу в руки, как и просил Уилл. И хотя брат не остался настолько долго, чтобы увидеть реакцию сира Риверте, Уилл знал, что граф принял известие стойко. Он же Фернан Риверте, в конце концов, да и прошлый раз, четыре года назад, когда Уилл решил на время расстаться, граф принял его решение с достоинством. Он всегда оставлял за Уиллом возможность принимать любые решения и делать любые выборы — уйти или остаться, простить или нет, принять или отвергнуть. И, пожалуй, это было частью его игры, частью той огромной паутины, в которой запутался Уилл Норан и которая держала его тем крепче, чем незаметней была для взгляда. Риверте оставлял Уиллу право выбора, и тем самым начисто выбора лишал, ибо Уилл, тронутый его великодушием, всегда принимал решение в пользу господина графа. Теперь у Уилла словно открылись глаза, и, изредка вспоминая об этом, он одновременно сердился, восхищался и недоумевал, как мог быть так доверчив и слеп все эти годы. Воистину, граф Риверте — это дьявол во плоти. Кем его и считали.       Поначалу Уилл опасался, что его имя и прошлое помешают ему обжиться в монастыре: почти все знали, кто он такой и чем прославлен. Однако и братья-послушники, и монахи вели себя с ним так же дружелюбно и ровно, как и отец-настоятель. Для них не имело значение его прошлое: оно переставало существовать для любого, кто переступал порог внутренних покоев монастыря. Уиллу казалось, будто его вывернули наизнанку и хорошенько выстирали, выполоскали с белилами и щелочью, и только и оставалось теперь, что каким-то образом вывернуться обратно, снова стать цельным. самим собой, только теперь очищенным изнутри. Это было непросто, но он верил, что справится. Хотел верить. Он знал, что с ним Бог.       А что до сира Риверте… он смирится. Если он вправду хоть немного похож на того человека, которого выдумал и идеализировал Уилл Норан, то он отпустит Уилла и позволит ему идти своей дорогой, а сам отправится своей.       Так Уилл рассуждал две недели кряду. Но чем больше проходило дней, чем сильней он втягивался в рутину, чем больше утихал первоначальный благочестивый восторг, вызванный долгожданным приобщением к божьему служению — тем больше Уилл мрачнел. Риверте в самом деле ничего не предпринимал, и наряду с облегчением Уилл чувствовал нарастающее разочарование. В точности как в то утро в замке Барендо, когда он проснулся в постели один и нашел в постели розу вместо Риверте. Всё правильно, всё так, как должно быть, но… в глубине души Уиллу хотелось знать, что именно подумал и почувствовал граф, узнав о его решении. В этой мысли было и любопытство, и чуть-чуть злорадства (в котором Уилл не преминул немедленно исповедаться), но ещё в нем было чувство обиды и горечи, за которое Уилл негодовал на себя всей душой. Он ведь сам ушел, сам решил, что между ними все кончено, сам написал Риверте такое письмо, которое не оставляло ни малейшей надежды что-либо исправить. Сам сказал, уезжая, что если Риверте погонится за ним, то никогда не будет прощен. И Уилл не кривил тогда душой. Он задыхался в Даккаре и скорее умер бы, чем остался там, в этой золочёной клетке, в этой шелковой паутине, в нежных объятиях влюбленного кота. Иди ко мне, сладкая мышка…       Так отчего же Уиллу так хотелось теперь опять оказаться там? Всего на одну минуту. Только увидеть Риверте и убедиться, что он в порядке…       «Вовсе нет. Ты хочешь убедиться, что он страдает и мучается без тебя», — шепнула внутри Уилла та предательская его часть, что злорадствовала и никак не желала перестать злиться.       Разумеется, он исповедовался во всем, отнимая порой у отца Леонарда целый час, который тот всегда уделял Уиллу, несмотря на свою занятость. И всякий раз отец Леонард находил для него слова поддержки и утешения. Он ни разу ни в чем не упрекнул Уилла, не обвинил, не посетовал, не ужаснулся его грехам. Он только принимал, утешал и сулил Господнее прощение. Если б не это, Уилл, должно быть, совсем бы с ума сошел.       И все-таки… все-таки неужели Риверте примирился с его потерей так легко? Несколько раз Уиллу снилось, как Риверте штурмует монастырские стены со своей непобедимой армией (что было просто смешно, ибо через эти стены по приставной лестнице мог перелезть и ребенок). Или как будто он проникает в обитель под видом сбившегося с дороги путника, как сам заставил проникнуть Уилла в сидэльский монастырь во время мятежа четыре года назад, и открывает ворота своим людям. Или как будто пробирается в монастырь через подземный ход, хватает Уилла в постели, зажав ему рот рукой, и уносит, словно разбойник добычу, а Уиллу остается лишь протестующе стонать в его сильных руках… После последнего сна Уилл проснулся весь в поту и с крепко стоящим членом, а потом до рассвета стоял на коленях и неистово молился, прося Господа Триединого дать ему сил пережить все это.       Уилл не мог точно знать, как переживет их расставание Риверте, но сам, видит Бог, переживал это очень нелегко.       Когда Уилл, не выдержав, поделился своими опасениями с отцом Леонардом, тот лишь рассмеялся в ответ и покачал головой.       — Я понимаю твои тревоги, брат Уильям, но ты можешь забыть о них. Граф Риверте страшный человек, но он не посмеет вломиться в святую обитель и причинить вред кому-либо из её обитателей, уж можешь мне поверить.       — Но в Сидэлье…       — То было в Сидэлье, брат Уильям. Во время мятежа. Тогда шла война, а на войне хороши любые средства, во всяком случае, для тех, кто воюет. Но нынче мир, и мы не в Сидэлье, а на землях Вальены. Наша обитель находится под покровительством и защитой епископа Тернесийского. И кроме того, — добавил настоятель, улыбнувшись немного лукаво, — мой собственный род хоть и не столь славен, как род графов Риверте, однако не менее знатен и влиятелен. Если сир Риверте попытается использовать свои связи, чтобы надавить на меня и заставить выдать тебя, поверь, у него ничего не получится. Ему не поможет даже его императорское величество. Есть сферы, на которые не простирается светская власть. Так что будь спокоен.       Но Уилл не был спокоен. Он тревожился все сильнее с каждым днем.       И в конце концов оказалось, что не напрасно.       Был солнечный осенний день, тихий и ясный. Уилл сгребал граблями сухую траву в монастырском саду: ему и ещё одному брату поручили собрать листья и палую алычу для последующего изготовления компоста. В какой-то миг Уиллу почудилось, словно снаружи доносится шум, и он вскинулся, но работавший с ним вместе брат продолжал безмятежно ворочать паданки граблями, поэтому Уилл тоже опустил голову и вернулся к успокаивающей монотонной работе. В конце концов, если его присутствие будет необходимо, отец Леонард за ним пошлет.       И действительно, шум вскоре улегся, и сонливый монастырский день потек дальше своим чередом. Пробил набат, Уилл помолился и, отложив грабли, пошел обратно в здание — приближалось время обеда, а он сегодня был назначен прислужником по столовой, и надо было успеть все подготовить до того, как братья начнут собираться к трапезе.       Уилл вошел в открытую галерею, соединявшую сад со столовой, и успел сделать лишь несколько шагов, прежде чем услышал громоподобный голос:       — Чрезвычайно вам признателен, добрый брат. — И потом, после короткой паузы: — И вас тоже благослови Господь.       Уилл застыл, словно пораженный громом. Руки и плечи у него покрылись мурашками. Не может... нет, этого не может быть. Померещилось, или он вправду сходит с ума?       Последняя мысль встала перед Уиллом во всей своей чудовищной неотвратимости, когда он увидел Фернана Риверте, вышедшего из двери напротив и зашагавшего по галерее к нему навстречу.       Фернана Риверте в его лучшем лиловом костюме, при полном параде, несущего в руках сложенную серую рясу с поставленной на нее сверху парой деревянных башмаков.       Уилл стоял, точно пень, и таращился на него, понимая, что выглядит неимоверно глупо, однако совершенно ничего не в силах с собой поделать. Страх, всколыхнувшийся в нем в то мгновение, когда он услышал это зычный голос (отнюдь не исполненный трепета и страдания, как Уилл втайне надеялся!), сменился изумлением, а затем гневом. Ну как это только у него получается?! Никто, никто из мирян не смеет переступать внутреннего порога обители святого Верениса! И это было одной их причин, почему Уилл решил здесь остаться! Но Риверте умудрился обойти и этот запрет, и тут нашел угольное ушко, сквозь которое изворотливо протиснулся. Расстояние между ним и Уиллом стремительно сокращалось: граф шагал по монастырской галерее, будто по плацу, громыхая шпорами и на два корпуса обгоняя семенящего за ним брата-кастеляна.       Уилл не знал, что сделает, когда они поравняются, и еще меньше знал, что намерен сделать Риверте: вполне возможно, что небрежно закинет Уилла на плечо и последует дальше. Но Риверте, приближаясь к нему, даже не сбавил шаг, и Уилл невольно отступил с его дороги, когда сир граф пронесся мимо него с таким величественным и неприступным видом, словно сам являлся пресветлым архиепископом, явившимся инспектировать скромную провинциальную обитель.       Риверте прошел мимо Уилла совершенно спокойно, не удостоив его даже взглядом.       Вместе с братом-кастеляном они пересекли галерею, и дверь закрылась за их спиной.       Уилл стоял, не шевелясь, еще несколько мгновений. В его груди понемногу нарастала ярость: бурная, неудержимая, точно та самая, что вынудила его накричать на Риверте в Даккаре, а потом выскочить вон и унестись прочь куда глаза глядят. Уилл годами давил в себе эту ярость, давил обиду, негодование, смятение — все, виной чему был этот невыносимый человек. И вот теперь, когда наконец, после стольких лет, Уилл, казалось, нашел свой островок покоя, позволяющий ему преодолеть все эти постыдные, мучительные чувства — Риверте врывается на этот хрупкий островок и топчет его грязными сапогами! Да сколько можно?!       Уиллу хотелось завопить, врезать кулаком в стену, а лучше всего — догнать Риверте и попросту вмазать ему кулаком в лицо. Интересно, почему ему прежде ни разу не приходила эта благословенная мысль?!       Но потом он взял себя в руки. Отступил от стены, тяжело дыша. Нет. Он именно потому и оказался здесь, что стремится обуздать свои страсти. Уж слишком долго они вели его в поводу, словно покорную лошадь. Уилл не будет бросаться на Риверте с кулаками, отнюдь.       Вместо этого он круто повернулся на каблуках и помчался в приемную отца-настоятеля.       Тот, к счастью, оказался на месте и не занят, так что сразу принял Уилла. И по его лицу Уилл понял, что отец Леонард доволен событиями этого утра ничуть не больше самого Уилла.       — Он здесь! — с порога воскликнул Уилл, забыв все свои похвальные намерения был благоразумным и сдержанным.       — Я знаю, — вздохнул отец Леонард. Им обоим не надо было называть имя того, о ком идёт речь.       — Но почему? Вы ведь говорили, что это невозможно!       — Я говорил, что он не сможет проникнуть в обитель силой, — уточнил отец Леонард, озабоченно хмурясь. — И ему действительно не смогла бы в этом помочь ни армия, ни даже королевский указ. Но я не могу отказать человеку, изъявившему желание приобщиться к служению Господу и выбравшему для этого обитель, вверенную моему попечению. Ибо указать и облегчить заблудшему дорогу к Триединому — мой прямой и первейший долг.       — Дорогу к… — Уилл запнулся, решив, что неверно расслышал. Ошеломлённо качнул головой. — Простите, святой отец. Мне показалось, вы сказали что-то о дороге к Триединому. Должно быть, я неправильно понял…       — Ты все правильно понял, брат Уильям. Фернан Риверте прибыл сегодня сюда, явился ко мне и выразил желание ступить на дорогу богослужения. Он сделал в точности то, что и ты, и у меня не было ни единогода повода ему отказать… хоть сердце моё и противится этому, прости меня, Боже, — вздохнул отец-настоятель.       Уилл снова качнул головой. Это было нелепо. Риверте в монастыре? Риверте в послушниках, в серой рясе и деревянных башмаках, на коленях в часовне, подпевающий Священным Руадам? Что за вздор? Что за возмутительный, богохульный вздор?       И какой ловкий, блестящий маневр. Исключительно в духе стратегического гения господина графа.       — Это ложь, — проговорил Уилл. — Он солгал вам, отец Леонард, что бы ни сказал. Он не хочет обратиться к Триединому. Он в него вообще не верит. Он здесь исключительно из-за меня. Это очередная уловка, чтобы выманить меня, смутить, вернуть…       — Вполне возможно. И потому ты должен быть особенно стойким. Господь посылает тебе новое испытание, брат Уильям, и с его помощью ты выдержишь это испытание, как и все прочие. Верь, и тебе воздастся по вере. Не больше, но и не меньше.       — Это нечестно, — Уилл почувствовал, что глаза вот-вот наполнятся слезами. А ведь он уже решил, что никогда больше не сможет заплакать. Как же, размечтался. — Я сделал все, что от меня зависело. Все, что мог. Я так старался все наладить. Но это было чересчур для меня. Слишком много, святой отец, слишком… Почему он просто не оставит меня в покое?       — Его душа для меня окутана тьмой, брат Уильям. Он исповедовался мне, без исповеди к послушанию никто не допускается. И однако же исповедь эта была исключительно формальной, дословно отвечавшей ритуалу. В отличие от твоей первой исповеди, столь искренней и столь широко открывшей мне твое сердце. Сир Риверте не таков. Но он выполнил требуемое, поэтому я не мог отказать ему присоединиться к нам.       — Вы могли предложить ему другой монастырь. Сказать, что этот переполнен..       — То есть солгать? — сурово спросил отец Леонард, и Уилл виновато потупился. — Я не стал бы этого делать по трем причинам. Первая: ложь есть смертный грех. Вторая: стучащему в Господнюю дверь всегда будет открыто. И третья: сир Риверте имеет причины избрать именно этот монастырь, и эти причины никак не связаны с тобой.       Вот тут Уилл по-настоящему удивился. Что еще может связывать безбожника Риверте с каким бы то ни было монастырем на свете, кроме Уилла Норана? Разве что…       — Не может быть, — вырвалось у Уилла. — Так это здесь…       — Не знаю, что ты имеешь в виду, но именно при монастыре святого Верениса когда-то находился учебный дом для детей, которых семьи собирались в будущем посвятить Богу. Это был один из лучших домов такого рода в Вальене, где обучались исключительно отпрыски наиболее знатных и богатых семейств. В те времена монастырь процветал, благодаря их щедрым пожертвованиям. Как видишь, те времена прошли. Сам я их не застал, это случилось ещё при предыдущем настоятеле. Сир Риверте в пятнадцать лет лишился отца и старшего брата и получил графский титул, после чего вопрос о его посвящении Триединому отпал. Но этим сир Риверте не ограничился. Он стал преследовать девицу из знатной фамилии, которая когда-то обучалась в учебном доме с ним вместе, а к тому времени уже приняла постриг в монастыре святой Брианны. Он довел эту девицу до самоубийства, после чего ополчился и против монастыря святой Брианны, и против священнослужителей в целом, но больше всего — против нашего учебного дома. Через несколько лет он стал ближайшим советником короля Рикардо, а потом и командующим его армией, взлетев до невероятных высот. Но обид своих не забыл. Он пытался добиться роспуска нашей обители, к счастью, безуспешно, однако ему удалось закрыть учебный дом, который он называл тюрьмой для невинных душ. И вот теперь, двадцать лет спустя, сир Риверте явился и заявил, что желает искупить вину и возместить ущерб, нанесенный им нашей обители. Он сделал щедрое пожертвование на восстановление учебного дома, разрушенного по его прихоти. Но главное, он пожелал лично замолить свой грех в этом самом монастыре. И как, по-твоему, во имя Господа, я мог ему в таком отказать?       Уилл слушал, не пророняя ни звука. Всё это было поразительно. То, что судьба привела Уилла именно в этот монастырь, и то, что должен был ощутить Риверте, когда понял, что этот самый монастырь отнимает у него уже второе любимое существо. О той девушке Риверте рассказывал совсем мало, Уиллу казалось, по правде, что Риверте почти и не знал ее толком, ведь они общались лишь в раннем детстве. Он выдумал себе эту детскую любовь, но не простил миру её поругания. Однако это не имело значения. Нити судьбы сплелись вновь столь причудливо и странно, что трудно было увидеть в этом что-либо, кроме Господнего умысла. Значит, так оно и должно быть. Значит, отец Леонард прав, и Уиллу просто придется пройти через это новое испытание. Пройти со смиренно склоненной головой и не ропща.       Он опустился на колени и попросил исповеди, и получил прощение, как всегда. Вот только с утешением сегодня как-то не сложилось.       За обедом Уилл прислуживал братьям, разнося жестяные миски с похлебкой и в страхе выискивая среди гомонящих монахов знакомую черноволосую голову. Но на этой трапезе Риверте еще не присутствовал — вероятно, его, как и всякого новоообращенного, сперва отвели в баню и ознакомили с монастырскими помещениями и уставом. Не увидел его Уилл и на послеобеденной службе. За эти несколько часов он весь извелся, совершенно не представляя, как ему вести себя с Риверте, когда они столкнутся — что неизбежно должно было случиться рано или поздно.       Это произошло вскоре после обеда, когда Уилла снова отправили на задний двор помогать с компостом. Он завернул к амбару за граблями и столкнулся там с Риверте буквально лоб в лоб. Бог знает, что он тут делал — должно быть, просто шнырял вокруг, разнюхивал, замышлял какие-то пакости. Уилл ощутил бессилие и злость, от которой у него опять опустились руки.       Но эти чувства смело, точно могучим порывом ветра, стоило его глазам встретиться с блестящими синими глазами. Холодными, жесткими, насмешливыми, ярко сверкающими в лучах осеннего солнца.       — Сир Норан. Здравствуйте, — чрезвычайно вежливо поприветствовал его Риверте.       Он не пытался ни отступить, ни приблизиться. Они просто стояли друг против друга в пустом дворике у амбара. Риверте уже был одет как послушник, хотя у брата-кастеляна не нашлось подходящей рясы ему по росту, и подол, у других братьев целиком закрывавший ноги, доходил Риверте лишь до середины голени, открывая мускулистые крепкие икры. Это выглядело бы смешно, если бы Уилл не задержался взглядом на его щиколотках, изящных и округлых, которые когда-то любил целовать… От этой мысли кровь бросилась ему в лицо. И Риверте, проклятый Фернан Риверте, разумеется, это заметил.       Хвала Господу, ему хватило такта хотя бы не улыбнуться.       — Здравствуйте, сир Риверте, — проговорил Уилл, чувствуя, как невыносимо пылают щеки. — Хотя не могу сказать, что рад вас видеть.       — Отчего же? — Риверте выгнул бровь, тем самым равнодушно-забавляющимся движением, которое Уилл так часто видел в первые дни их знакомства, пока они не сблизились и насмешки Риверте не стали мягче. — Разве сердце прирожденного богослужителя не должно ликовать при виде кающегося грешника?       — Вы здесь вовсе не для того, чтобы каяться, — возразил Уилл.       — Почему вы так решили? Или вы полагаете, что мне не в чем?       — О нет, — усмехнулся Уилл. — Воистину, епитимья-другая вам не повредит. Только вы вряд ли найдете на это время, бегая за мной по пятам.       — Бегая по пятам за ВАМИ? — голос Риверте огрел Уилла, точно плетью — столько прозвучало в нем яда и невыносимого, обжигающего презрения. — Побойтесь Бога, сир Норан. Понимаю, вам трудно в это поверить, но отнюдь не весь Божий свет вращается вокруг вашей драгоценной персоны.       И, сделав это поразительное заявление, сир Риверте попросту отодвинул Уилла с дороги своей сильной рукой и прошел мимо него, как недавно в галерее — твердым строевым шагом, так же оглушительно стуча по вымощенному двору деревянными башмаками, как перед тем гремел шпорами.       А Уиллу только и оставалось, что стоять и оторопело глядеть ему вслед.              Уилл провел бессонную ночь, не сомкнув глаз ни на минуту. Большую часть времени он лежал на своем тюфяке, сжавшись в комок, напряженно вслушиваясь в умиротворенную тишину монастыря. Не то чтобы он вправду верил в намерения Риверте коварно выкрасть его из Божьей обители, но и в благочестивое стремление господина графа посвятить себя Триединому верил ничуть не больше. Это очередная уловка, только и всего. Несмотря на свои заверения, Риверте будет теперь все время отираться рядом, подначивать Уилла, мешать ему молиться и вообще всячески портить ему жизнь. С этим предчувствием, исполненным горькой тоски, Уилл и заснул под утро, когда уже начало светать.       Набат, звавший к заутрене, разбудил его меньше чем через час. Уилл отправился в часовню и там увидел Риверте, явившегося одним из первых. Ну ещё бы, ведь во сне он почти не нуждается, может хоть всю ночь простоять на коленях перед алтарем, лишь бы произвести впечатление. И он действительно стоял на коленях, как и другие братья, успевшие прийти в часовню раньше Уилла. Риверте стоял в одном из первых рядов, Уилл видел его густые черные волосы без единого седого волоска, такие непозволительно буйные на фоне обритых голов монахов и коротких стрижек послушников (последним не вменялось укорачивать волосы в обязательном порядке, но многие это делали, чтобы явить смирение, хотя сам Уилл пока что не решился на такой шаг). «На что же ты рассчитываешь? — мысленно обратился Уилл к этой буйной голове и негнущейся, надменно выпрямленной спине — совсем не та поза, что подобает молитвенному коленопреклонению. — Чего ждешь? Что я увижу тебя и, как обычно, потеряю голову от любви? Все забуду, со всем смирюсь, как делал всегда? Не на этот раз, Фернан». Но вслух он ничего не сказал, только молчал занял место среди других обитателей монастыря и настроился выслушать проповедь отца-настоятеля так же внимательно и трепетно, как делал это последние две недели.       Уилл подсознательно ждал на службе какого-нибудь скандала или просто неприятного инцидента — ему не верилось, что Риверте сумеет простоять на коленях всю службу, выслушивая проповедь, которая должна была казаться ему смешной, и ничего не выкинуть. Но Риверте вновь его удивил. Он не молился вместе со всеми, во всяком случае, его звучный голос не сливался с общим хором, но смирно простоял коленопреклонённым всю службу, не шелохнувшись и никому не помешав. Когда служба кончилась, Уилл тихонько вздохнул, переводя дух. Может быть, Риверте не так уж и безумен. Во всяком случае, не настолько, чтобы опозорить себя и Уилла перед всеми.       Если так, подумал Уилл, то все это, пожалуй, и впрямь можно будеть вытерпеть.       В течение дня он постарался занять себя привычными делами и как можно меньше думать о Риверте, что, разумеется, получалось прескверно. Но вины графа в том не было. Он вовсе не преследовал Уилла по пятам, в чем тот преждевременного обвинил. Большую часть дня Уилл вообще его не виде: они случайно встретились взглядами лишь на обеденной трапезе, и Риверте, поднеся ко рту ложку с жидкой постной похлёбкой, любезно склонил голову в ответ на прямой взгляд Уилла. Уилл, поколебавшись, коротко кивнул ему. Что бы ни держал на уме сир Риверте, Уиллу следовало быть начеку и не позволять вывести себя из таким трудом достигнутого равновесия. А для этого ему следовало сделать именно то, о чем неустанно твердил отец Леонард: смирить свои страсти, которые бушевали в нем так неугомонно.       И Уилл смирил страсти. За ужином он смог встретил взгляд Риверте спокойно, на сей раз они даже не обменялись кивками. Риверте выглядел очень сосредоточенным, поглощая монастырскую пищу, и Уилл с невольным состраданием подумал о том, что гурманские привычки графа сейчас добавляют ему физически неудобств. Риверте не особенно был падок на грех чревоугодия, но любил изысканную кухню и хорошее вино, и их отсутствие для него было столь же ощутимо, как для Уилла — отсутствие под рукой книг и принадлежностей для письма.       Впрочем, аскезу Риверте переносил, судя по его виду, весьма достойно. Более того, на другой же день он как-то незаметно и совершенно естественно влился в мерное течение монастырской жизни. Наутро, войдя в трапезную перед завтраком, Уилл увидел его разносящим по столам жестяные миски, причем он умудрялся нести в обеих руках одновременно шесть тарелок, чего, на памяти Уилла, никому прежде не удавалось. Но больше этого акробатического трюка Уилла поразило безмятежное смирение, написанное на лице господина графа, когда он обходил грубые дубовые столы, расставляя овсяную кашу перед добрыми братьями — теми самыми, кого он так презирал всю свою жизнь. Некоторые косились на него: слухи в замкнутом монастырском мирке распространялись с той же скоростью, что и при пустословном дворе вальенского императора, и все уже знали, что к их братии присоединился столь неожиданный новый участник. Послушники откровенно пялились, но монахи, повидавшие на своем веку всякое, встретили нового брата куда сдержаннее. Они приняли Риверте в свою большую неговорливую семью почти столь же естественно и невозмутимо, как и Уилла.       Было что-то дикое, почти абсурдное и в то же время удивительное во всем этом.       Тем же днем позже Уилл увидел, как Риверте несет два ведра с пышущей паром горячей водой: его оставили служить на кухне, и Уилл не видел его до полуденного богослужения. Во время проповеди, как и утром, ничего особенного не произошло, а потом Уилла услали в сад (понемногу это становилось основным местом его работы при монастыре), и они опять разлучились. Уилл ворочал лопатой в яме хлюпающий компост, гадая, где сейчас Риверте и как-то ему приходится под надзором брата-повара, который был одним из самых суровых и жестких братьев обители. Попасть к нему в услужение у послушников считалось чем-то вроде негласной епитимьи, и Уилл заподозрил, что отец-настоятель неспроста отрядил Риверте именно на кухню — урок смирения господину графу явно не помешает. Уилл невольно прислушивался, ожидая, что из кухни вот-вот полетит брань, шум драки и звон бьющейся посуды. Но ничего подобного. Уилл запоздало вспомнил, что всякий генерал начинает с простого солдата. Риверте не родился величайшим полководцем империи. Когда-то он начинал, как все, и не только умел раздавать приказы, но и подчиняться им. В его армии царила железная дисциплина, которой Риверте придерживался сам в той же мере, в которой требовал от других. Именно дисциплина и блестящая организация позволила ему когда-то выдержать руванскую осаду в Даккаре, именно дисциплина позволяла Риверте быть настолько невероятно продуктивным в любом качестве, в любой роли. Он мог работать, как вол, и, на свой лад, трудился от заката до рассвета, а потом от рассвета до заката, и так много лет подряд. Уиллу даже стало неловко от того, что он себе навоображал. В самом деле, сир Риверте вовсе не из тех, кто испугается лишений или труда, даже неблагородного.       Перед обедом Уилл, не удержавшись, зашел к столовую раньше и осторожно заглянул через раскрытую дверь на кухню. Там стоял дым коромыслом, братья-монахи стучали кастрюлями. Брат-повар выкрикивал приказания резким, непримиримым тоном, плохо вязавшимся с обетом многотерпения, который он когда-то давал. Уилл прищурился, стараясь разглядеть в чаду знакомые темноволосую голову — и едва не вскрикнул, когда она возникла прямо напротив него. Да не просто так, а вымазанная в саже! Лицо Риверте почернело от копоти, так же, как шея и руки — похоже, он чистил печь, о чем также свидетельствовал мешок золы в его руках. Увидев Уилла, Риверте осклабился, показав два ряда белоснежных зубов, и в этот миг был так невыносимо похож на дьявола, выскочившего из камина, что Уилл с трудом подавил желание осенить себя священным знамением.       — Уже проголодался, брат Уильям? Потерпи, обед через полчаса, — проворковал Риверте, и Уилл стремглав выскочил за порог, изо всех сил пытаясь не рассмеяться и злясь на себя за это, как никогда прежде.       Эта сцена неожиданно развеяла напряжение, в котором Уилл пребывал два последних дня. Он вдруг понял, что его страхи напрасны. Риверте не следовало здесь находиться, в этом у Уилла по-прежнему не было никаких сомнений — но он не сделал пока ничего такого, что могло бы всерьез смутить Уилла, ничего из того, чего Уилл боялся и ожидал. Он полностью вписался в монастырскую жизнь и не попадался Уиллу на пути нарочно, но и не избегал его, когда они встречались в часовне, трапезной или в коридорах. При этом Риверте не пытался с ним поговорить, в лучшем случае здоровался, но чаще нет, потому что обычно куда-то спешил — он вечно куда-то спешил и опаздывал, вечно у него была прорва срочных дел, даже здесь.       Уилл не знал, как такое могло произойти, но прошло несколько дней, и жизнь вернулась в привычную колею. Он почти не ощущал присутствия Риверте рядом и почти перестал его бояться. Более того, в одну из служб, в очередной раз разглядывая прямую спину Риверте в первых рядах послушников у алтаря, Уилл задумался: а так ли он прав в своих подозрениях? Трудно поверить, конечно, что Риверте в самом деле решил обратиться к Богу, но… что-то же он должен понимать. Возможно, уход Уилла заставил его иначе взглянуть на их отношения и свою собственную жизнь. Возможно, он и в самом деле готов раскаяться — не во всем, этого Уилл от него и не ждал, но хоть в чем-нибудь? И если так, то кто ты такой, Уилл Норан, чтобы указывать этому человеку, где ему быть и что делать? Кто ты такой, чтобы мешать ему прийти к раскаянию а через раскаяние — к миру и покою, в котором он нуждается, быть может, не меньше тебя?       Эти мысли, пусть и несколько наивные (Риверте часто говорил Уиллу, что тот слишком стремится видеть в людях только хорошее), окончательно примирили Уилла с происходящим. Он обнаружил, что снова может молиться и читать Священные Руады, даже глядя на прямую спину Риверте перед собой. Овсяная каша больше не вставала ему комом в горле, когда Риверте ставил перед ним миску или сидел на другом конце стола, поглощая аскетичный завтрак с таким блаженным видом, словно это был его любимый пирог с перепелками. Уилл снова смог спокойно засыпать по ночам, а когда днем преклонял колени для ежечасной молитвы, не озирался затравленно по сторонам, боясь, что Риверте подкрадется сзади и прервет его молитву каким-то неуместным замечанием.       Потому что Риверте не собирался делать ничего подобного. Он не преследовал Уилла в монастыре. Просто был с ним рядом.       И все бы ничего, если бы не эта чертова короткая ряса, обнажающая егo щиколотки.       Эта ряса была последним, что мучило Уилла. На молитве, когда они стояли коленопреклоненными, было ещё терпимо. Но когда он встречал Риверте днем, то эти стройные ноги с мускулистыми икрами, обнаженные столь же бесстыдно, сколь декольтированные груди сианских модниц, сводили Уилла с ума. Он промучился несколько дней, пока наконец, ворочаясь без сна в своей келье, не был осенен спасительным решением. Уилл отправился к брату-кастеляну и изложил проблему, объяснив её, разумеется, не истинными причинами, а заботой о здоровье нового послушника.       — Скоро начнет холодать, он простудится, — кротко пояснил Уилл, и брат-кастелян согласился выдать ему просимое.       Уилл получил узкий отрез серой ткани, точно такой, как та, из которой шили рясы послушников, иглу и нитки.       Дальше пришлось прибегнуть к хитрости: к келье Риверте Уилл не приблизился бы за все блага мира, а кроме неё, Риверте больше нигде не снимал свою рясу. Почти нигде. Банный день был по средам, и братья мылись в тесной монастырской бане по очереди, в несколько смен. Уилл выждал, пока Риверте войдет внутрь ещё с пятью другими послушниками, и, пока они фыркали и плескались внутри, заскочил в предбанник и стремительно, хотя и не очень ловко, подшил рясу Риверте вдоль подола широким куском материи. Теперь должно быть в самый раз. Уилл едва успел перекусить нитку и выскочить вон, когда они закончили, и услышал удивленные голоса братьев, вместе с Риверте обнаруживших перемену в его платье.       — Не иначе как Господь Триединый явил чудо, спустив ко мне заботливого ангела с катушкой ниток и кривыми руками, — восхищенно изрек Риверте, и Уилл, залившись по уши краской, поскорее сбежал к себе.       Зато вечером, идя по двору, Риверте никого уже не смущал своими проклятыми щиколотками.       Шли дни, и Уилл привык к нему. Как привыкал когда-то в Даккаре: с недоверием, опаской, постоянно начеку, не зная, чего ждать от этого непредсказуемого, своенравного человека. Но как и тогда, Риверте не переставал его удивлять. На сей раз — тем, что не удивлял абсолютно ничем. Он трудился, молился, ходил в часовню, в баню, в сад, и со временем Уилл даже стал забывать, что он вообще здесь.       В конце концов Уилл сказал на ежедневной исповеди отцу Леонарду, что, похоже, испытание оказалось не столь сурово, как он опасался вначале.       — Рад это слышать, — улыбнулся настоятель. За проведенный здесь месяц Уилл привык к нему и полюбил, как родного — никогда у него не было наставника добрее и милосерднее, даже если вспомнить брата Эсмонта. — Значит, ты уже готов выполнить поручение, которое я как раз собирался тебе дать.       Уилл изъявил полную готовность выполнить любой приказ отца-настоятеля… но его пыл заметно поугас, когда он выслушал, в чем именно это поручение заключалось.       — Это будет урок смирения для вас обоих, — сказал отец Леонард, и снова в его строгих глазах мелькнул нечто, неуловимо напоминающее лукавство.       Уилл тяжело вздохнул и пообещал. что будет настолько смиренен, насколько это возможно.       Он нашел Риверте на кухне, к которой тот был теперь неофициально приписан так же, как Уилл — к монастырскому саду. Тот сидел на корточках у очага и выдраивал его с весьма поглощенным видом.       — Брат Фернан, — окликнул его Уилл чуть севшим голосом, чувствуя что-то странно неправильное в том, чтобы обращаться к Риверте так.       Тот обернулся. Смерил Уилла задумчивым взглядом.       — Да, брат Уильям?       — Отец Леонард дал нам совместное поручение. Следуй за мной.       — Я полностью к вашим услугам, — сказал Риверте, поднимаясь на ноги, и Уилл поправил его:       — Твоим.       Риверте медленно кивнул, не сводя с него слегка прищуренных глаз.       — Твоим, — вполголоса повторил он, и Уилл, молча отвернувшись, вышел из кухни и зашагал к саду.       Монастырский огород представлял собой два десятка аккуратных грядок, вытянувшихся вдоль южной стены монастыря между фруктовыми деревьями и виноградником. В основном это были овощи, которые поставлялись затем на монастырскую кухню и наполняли жидкую похлебку: морковь, свекла, фасоль, некоторые травы. А ещё там была грядка земляники, и Уилл с завистью подумал, что если бы благословенная мысль уйти в монастырь осенила его парой месяцев раньше, они бы ещё успели ею полакомиться. Теперь же ему оставалось лишь позаботиться о кустах, которые дадут новые плоды лишь на будущий год.       — Нужно выполоть сорняки, — сказал Уилл, указав на земляничные грядки, довольно сильно заросшие сорной травой за лето. — И подкормить кусты.       — Подкормить? — приподнял брови Риверте, и Уилл терпеливо пояснил:       — Насыпать удобрения. Я буду пропалывать и делать борозды, а вы удобрять.       Для этой важной задачи они получили в амбаре пару мотыг и ведро, наполненное вонючей, вязкой черно-коричневой жижей, булькающей и пенящейся при каждом шаге. Уилл с затаенным злорадством вручил Риверте ручку тяжеленного ведра, а сам взял мотыги.       — Что это за дивное варево? — осведомился Риверте, потянув воздух своим аристократическим носом.       — Смесь перегноя и куриного помета, гашеного в воде. Я сам его приготовил, — добавил Уилл, от души забавляясь искренним удивлением, проступившим на лице Риверте, которое сменилось затем неподдельным уважением.       — Вы зашли по дороге смирения куда дальше, нежели я мог предположить, — сказал Риверте, и Уилл снова поправил его:       — Ты.       — Ты, — покорно согласился Риверте, и они принялись за работу.       Это оказалось труднее, чем Уилл ожидал. Заготовка компоста была хотя и грязной, но простой и грубой работой: знай себе маши лопатой да задерживай дыхание. По сравнению с этим прополка грядок требовала ювелирного мастерства. Уилл умел быть педантичным в том, что касалось чистописания, но в обращении с предметами, более крупными, нежели гусиное перо и чернильница, был до обидного неуклюж. И все же он делал все от него зависящее, чтобы не порубить острием мотыги нежные стебли и листки земляничных кустов, не задеть их тонкие корни, однако освободить от сорной травы и расчистить землю вокруг, чтобы можно было выкопать канавки у корней. Он пыхтел от натуги, углубившись в эту сложную задачу, и так старался, что почти забыл о присутствии Риверте. Тот помогал, не пророняя ни звука: зачерпывал узким ковшом вонючую жижу удобрения и аккуратно, метко разливал по кривым канавкам, выкопанным Уиллом, ни разу не плеснув мимо и не запачкав их светло-серых ряс. Иногда он наклонялся к Уиллу так близко, что они едва не сталкивались лбами; иногда Уилл ловил себя на том, что их плечи соприкасаются, и достаточно лишь протянуть руку, чтобы… Но его руки были заняты мотыгой и почернели от земли, под ногти забилась грязь, а Риверте крепко сжимал ведро в одной руке и ковш для компоста — в другой. Так что у них не было ни времени, ни возможности найти своим рукам иное, более грешное применение.       Когда они справились с заданием, уже перевалило за полдень, и высоко поднявшееся солнце не по-осеннему горячо припекало их затылки.       — Всё, — выдохнул Уилл, когда последний куст наконец был обработан, и, бросив мотыгу, с коротким вздохом сел прямо на землю.       — Уже устали? Я бы ещё занялся капустой, — деловито заметил Риверте, и Уилл возразил:       — Нам не поручали капусту. Не будьте тщеславны, сир, чрезмерное рвение — тоже проявление греха гордыни.       — Какой ещё сир? А как же брат Фернан?       — То есть брат Фернан, — смутился Уилл.       Риверте отставил инструменты, небрежно вытер руки о свою рясу (и Уилл ещё сомневался в истинности своих подозрений на его счет!) и сел на землю с Уиллом рядом, жмурясь напротив яркого солнца, бьющего ему в глаза.       — Не думал, что скажу это, — проговорил он, — но тут и вправду по-своему хорошо.       — Да ладно, — усмехнулся Уилл.       — Нет, правда. Тысячу лет не работал руками. Во всяком случае, не так много, как за эту неделю. И в этом действительно что-то есть. Когда заняты руки, голова свободна.       — Это точно, — не мог не согласиться Уилл. И добавил, помолчав: — Знаете, когда-то я представлял, что мы с вами будем делать, когда состаримся. Воображал нас сидящими у камина в Даккаре. Вы греетесь у огня, я читаю вам вслух. Мы оба старые, сморщенные и седые…       — Какой ужас! — содрогнулся Риверте, и Уилл засмеялся:       — …потому что я прекрасно понимал, что только став старым, сморщенным и седым, вы усядетесь у камина и позволите вам почитать. Пока вас ноги носят, все равно не угомонитесь. Словом, я рисовал себе всякие дурацкие пасторальные картинки, но, честное слово, ни в одной из них мы с вами не пололи вместе огород. Это превосходит все мои самые дерзкие фантазии.       — А ещё я умею доить козу, — с гордостью сообщил Риверте.       Уилл резко повернул голову и уставился на него.       — Честное слово, не вру, — добавил Риверте, поймав этот недоверчивый взгляд. — В этом деле главное — как следует зафиксировать задние ноги. И мозоли на пальцах не повредят, потому что эти их соски на вымени, ну вы знаете, они твердые, как деревяшки, и…       — Воистину, вы по-прежнему полны сюрпризов, — Уилл покачал головой. — Я даже боюсь спрашивать, где и когда вы обрели подобное знание.       — Могу рассказать, — предложил Риверте, опираясь на вытянутые руки и откидывая голову назад. Он нежился на осеннем солнышке, точно довольный кот, и Уилл вдруг подумал: как тепло, как хорошо, как чудесно. Пусть это не заканчивается подольше.       Это была слабая и малодушная мысль, но он ничего не мог с ней поделать. И не хотел её прогонять.       — Если это не займет много времени… — протянул Уилл. — Скоро пробьет набат к обеду.       — Да нет, не займет. Мы это делали вместе с Рикардо. То есть мы бросили жребий. Ему выпало колоть дрова, а мне — доить козу. Я был в ужасе. Эта коза была сущим дьяволом, огромная, словно черт, с бешеными красными глазами…       — Постойте! Вы доили козу вместе с королем Рикардо?!       — Он не доил, Уильям, он колол дрова. Чем вы слушаете? И вообще, не перебивайте, раз уж спросили, — Риверте смерил Уилла строгим взглядом и продолжал, как ни в чем не бывало: — Он тогда ещё не был королем, только наследным принцем. А я только что стал графом Риверте. Нам было по шестнадцать лет. Я только-только вырвался на свободу и стал сам себе хозяин, и у меня ветер гулял в голове, а Рикардо изнывал от чрезмерной отцовской опеки. Так что я подбил его на побег. Мы почти целый месяц слонялись по всей стране, переодевшись бедняками. Спали на сеновалах, воровали еду с лотков уличных торговцев. И в какой-то момент решили немного поработать: Рикардо было любопытно, каково это — самому зарабатывать себе на хлеб, да и мне тоже. Мы нанялись на один хутор, где не хватало рабочих рук. Мы ничего не умели, по-моему, хозяин нанял нас из жалости, потому что к тому времени мы оба выглядели, как нищие оборванцы, всю жизнь проведшие на улице. Ну и вот, он дал нам задание, почти как сейчас вам отец Леонард: дрова и коза. Рикардо сказал, что если ему достанется коза, то он велит казнить и меня, и этого проклятого хуторянина, когда мы вернемся домой. Но я сказал, что это нечестно, и мы должны тянуть жребий. Мне не повезло. Или повезло, потому что Рикардо, боюсь, и впрямь сдержал бы угрозу в обратном случае..       — Вы сейчас выдумываете, — решительно сказал Уилл. — Несете околесицу, чтобы меня подразнить, как обычно. Никто не позволил бы наследному принцу и графу Риверте сбежать на целый месяц неизвестно куда. Вас бы нашли и вернули через пару дней.       — Всё-то вы знаете, и никак-то вас не проведешь, — скосив на него глаза, недовольно протянул Риверте. — Но на сей раз я не лгу. Ну, почти. Может, приукрашаю самую малость.       — Как обычно, — вздохнул Уилл. — Но если хотя бы часть из вашей истории правда, я, пожалуй, теперь лучше понимаю ваши отношения с Рикардо. Вы действительно через многое прошли, и это были не только войны и политические интриги. Вы выросли вместе, и он ваш друг. Мне трудно это понять, потому что у меня никогда не было друзей.       — А как же я, Уилл? — тихо спросил Риверте, и Уилл с трудом улыбнулся.       — Это другое. Ну, вы же понимаете.       Риверте ничего не ответил. Прошла ещё минута, наполненная солнечным светом, скупым осенним теплом и прелым запахом компоста, смешанным с ароматом земляничных листьев. Потом ударил набат.       — Я рад, что мы с вами поговорили, — сказал Уилл, вставая. — Правда рад. Давайте больше не избегать друг друга?       — А разве мы избегали? — спросил Риверте мягко, и Уилл, опять смутившись, качнул головой:       — Вы же все понимаете…       — Не всё, — ответил Риверте после короткой паузы. — Не всё, Уилл.              В большинстве обителей существовало правило, согласно которому послушникам надлежало не только самим ходить к исповеди, но и принимать её у других. Разумеется, не в буквальном смысле: лишь клирик, облеченный саном, священник или монах, мог служить проводником воли Триединого и отпускать кающемуся грехи. Но прежде, чем грех отпустить, следовало его выслушать, оценить его тяжесть, найти для прихожанина слова утешения. Это была важная часть церковной службы, своего рода искусство, которым обязан овладеть любой служитель церкви, от простого монаха до архиепископа. Посему послушникам вменялось не только работать и молиться во славу Господню, но и учиться, чтобы не посрамить Триединого, а, напротив. восславить его каждым своим деянием и каждым словом.       Разумеется, монастырь святого Верениса не был исключением из правила. Раз в две недели каждый послушник должен был отслужить младшим исповедником. Это означало, что следует встать в часовне за тканевой ширмой (в богатых церквях такие ширмы делали из бархата, атласа и златотканной парчи, но в монастыре святого Верениса ширмой служил обычный грубый холст, натянутый на сосновую раму), и простоять на ногах весь день, ожидая, не пожелает ли кто-либо из обитателей монастыря облегчить душу. Другим послушникам, в свою очередь, вменялось ходить на такие «малые исповеди» не реже трех раз в месяц, ибо хоть они и не сулили прощения и отпущения грехов, но развивали способность говорить от души и открывать свое сердце Богу. Уилл, подчиняясь уставу, трижды ходил на такие исповеди в качестве кающегося, хотя, сказать по правде, поверял невидимому брату-исповеднику за ширмой куда меньше, чем отцу Леонарду во время настоящих исповедей. Тем не менее он понимал важность этого обряда и порядком разволновался, когда пришел и его через встать за ширмой и приготовиться выслушивать обращенные к нему исповеди.       Накануне Уилл долго молился и ворочался на своем тюфяке. Как итог, утром (бдение его начиналось сразу после рассвета, ещё до заутрени) встал разбитым и невыспавшимся, совсем не уверенным в том, что сумеет должным образом выполнить сегодня свой долг. И все же он постарался взять себя в руки. Во время утренней службы он стоял за ширмой, слушая проповедь, молился и пел охрипшим от волнения голосом. Когда служба кончилась и все ушли, Уилл остался один, с замиранием сердца вслушиваясь в тишину, повисшую в опустевшей часовне. За своей ширмой Уиллу была видна только часть алтаря и дверца, ведущая к лестнице на хоры. Входа в часовню он не видел, и не мог знать, кто войдет сейчас в часовню и преклонит колена для малой исповеди.       Видеть не мог, но шаги все равно узнал. Он где угодно узнал бы этот четкий, чеканный шаг, размеренный и широкий, отбивающий дробь подошвами деревянных башмаков.       «Господи, помоги», — успел подумать Уилл, прежде чем тень, просвечивающая сквозь ширму, согнулась и уменьшилась, когда стоящий по ту сторону человек опустился на колени.       — Благослови меня, добрый брат, ибо я грешен, — сказал Риверте.       Уилл смотрен на него сквозь ширму: на темную тень, казавшуюся такой маленькой сейчас, когда он стоял на коленях, словно Риверте каким-то образом уменьшился вдвое. Уилл медленно выпустил воздух сквозь сжатые зубы; к счастью, беззвучно. «Ты неисправим, — подумал он. — Я всякий раз надеюсь, что вот теперь-то ты хоть что-то поймешь, но ты всякий раз оказываешься неисправимым». Однако он усмирил волну гнева, вновь всколыхнувшуюся в сердце, и сказал так мягко и благожелательно, как только смог, безотчетно повторяя интонации отца Леонарда:       — Благославляю тебя и призываю милость Господню в твою душу, мужество в твое сердце и искренность в твои помыслы. Желаешь ли ты сказать что-либо прежде, чем Господь учинит тебе беспристрастный допрос моими устами?       — Желаю.       Что ж, наверное, это было неизбежно с той минуты, как Риверте переступил порог монастыря. Возможно даже, запоздало осознал Уилл, именно ради этого он все и затеял. Уилл уехал, не желая говорить с ним, не желая слушать объяснений или дать их самому. Но будучи послушником, ожидающим пострига, он не мог отвергнуть человека, пришедшего излить ему душу. Даже если это был тот самый человек, из-за которого он здесь оказался.       — Много лет назад, — проговорил Фернан Риверте, — я встретил одного юношу. Он приехал из захваченной мной страны, которую я считал дикой и нецивилизованной, и, на первый взгляд, вполне ей отвечал. Дикий, пугливый, глупый маленький зверек. Он сказал, что ему почти восемнадцать лет, но выглядел он младше, и поначалу я не воспринял его всерьез, потому что посчитал ребенком. Да он и был в некотором смысле ребенком, и оставался им много лет… ты меня слушаешь, добрый брат? — тихо спросил он, и Уилл, сглотнув, кивнул, а потом, поняв, что Риверте его кивка не видит, хрипло отозвался:       — Да. Продолжай.       — Этот юноша жил в моем замке на положении заложника и целиком от меня зависел. Я всегда очень любил власть. Именно любовь к власти заставляла меня совершать все или почти все мои значимые поступки, сколько бы их ни было, хороших или дурных. Кроме того, я скучал в Даккаре, а юноша показался мне достаточно забавным, чтобы потратить на него немного времени. Если вдуматься, все это было гнусно. Но тогда я так не считал. Он был не первым мальчиком, которого мне вздумалось совратить, соблазнить и смутить, хотя, и твой Бог это знает, детей я никогда не трогал. Беда этого юноши была в том, что он был уже достаточно взрослым, чтобы я его выбрал, и слишком невинным, чтобы я мог устоять перед искушением. Не знаю, почему меня так притягивала невинность. Возможно, оттого, как контрастировала с моей собственной порочностью.       Он замолчал. Уилл слушал, боясь вздохнуть, боясь упустить хоть одно слово.       — Как бы там ни было, я сломил сопротивление этого мальчика. Это оказалось легко. Он был не только невинным, но и слабым, как духовно, так и физически. Поэтому я выждал подходящий момент, завлек его в свою спальню, бросил на кровать и изнасиловал.       — Ты понял, — выдохнул Уилл, и Риверте мягко сказал:       — Да, понял. Ведь должна была быть причина. Все уже шло хорошо, ты даже позволил мне до тебя дотронуться… а потом вдруг это. Я видел, что тебя стошнило в моей спальне, но тогда не придал этому значения, решил, что ты просто перебрал вина накануне. Но потом ты уехал, а перед тем наговорил мне все эти вещи. Про то злосчастное письмо. Как будто вправду верил, что я мог перечитывать его, чтобы…       Риверте осекся. Уилл слышал его тяжелое, сдержанное дыхание, и вдруг понял, до чего трудно Риверте даются эти слова. Каждое новое слово все с большим и большим трудом.       — Так что я просто пошел туда, в эту проклятую спальню, и стоял там битый час, пытаясь понять, что я сказал или сделал не так. И в какой-то момент вдруг вспомнил, что именно там все и случилось. В тот первый раз. В Даккаре. Я увидел ту ночь как наяву: я был пьян и играл на гитаре, ты поднялся из сада ко мне, и тогда всё это произошло. Я как раз узнал тогда, что твой брат подослал тебя убить меня, и это страшно меня взбесило, так что…       — Это не оправдание.       — Я знаю. Проклятье, ты совершенно прав, этому не могло быть никаких оправданий. Но я искренне верил, что доставляю удовольствие — себе, разумеется, в первую очередь, но также и тебе. Ведь я видел, до чего ты раним и как тянешься к мужской силе, словно полевой цветок, тянущийся к солнцу. Я решил, что тебе это пойдет на пользу. Послужит уроком и заодно сломает все эти глупые запреты и предрассудки, что наполняли твою бедную юную голову… Я был самым отвратительным учителем, какого можно представить, потому что только плохие учителя используют насилие. Как бы там ни было, только теперь, войдя в эту спальню и пытаясь понять, что же именно тебя так потрясло, я впервые взглянул на ту ночь твоими глазами. Возможно, это произошло бы и раньше, если бы я удосужился хоть раз в жизни поставить себя на твое место. Ты всегда старался ставить себя на мое. Понимать меня и мои потребности, мои склонности, мой характер. Ты всегда принимал меня таким, какой я есть, а я отплатил тебе за это насилием, пренебрежением и холодностью. Я позволял тебе боготворить меня, а сам снисходил до ответной ласки, только когда у меня находилось время и настроение. И ты все принимал. Ты все всегда принимал, потому что просто не сознавал, что я сделал с тобой той ночью четырнадцать лет назад.       — Фернан, — сказал Уилл непослушными губами, но Риверте, кажется, не услышал.       — Должно быть, это случилось именно сейчас потому, что недавно тебя опять изнасиловали. Я так кичился своей силой и мужественностью, но не смог тебя уберечь. И что толку с моей силы, когда она не может защитить единственное, что мне по-настоящему дорого? Конечно, ты вспомнил. И ужаснулся. Я сам ужаснулся, поняв, что сделал с тобой. Хотя… Ты читал когда-нибудь труды Гелиоса Ребенда? Нет? У него есть любопытная работа под названием «Органы чувств как часть божественного естества». Там он высказывает идею о том, что наша память — куда менее надежный инструмент, чем мы привыкли полагать. На том, что мы привыкли считать нашими воспоминаниями, лежит неизбежный отпечаток более позднего опыта — того, что мы увидели, почувствовали и узнали много позже, чем произошло определённое событие. Мы смотрим на давнее прошлое сквозь призму прошлого недавнего. Я склонен считать, что в этом есть зерно истины. Мне хочется верить, что наша первая ночь была вовсе не так ужасна, как тебе это помнится теперь, через призму недавнего насилия… и как она теперь помнится мне через призму той боли, которую я тебе причинил. Это не могло быть настолько плохо, Уилл, не могло, ведь если бы было, разве мы полюбили бы потом друг друга? Разве смогли бы быть счастливы вместе столько лет, если бы все это было выстроено на одной только боли и лжи?       — Фернан, не надо, — Уилл шагнул было за ширму, чтобы выйти к нему, и увидел, как дернулась темная тень, вскидывая руку в протестующем жесте.       — Стой! Не… не выходи. Прошу, дай мне договорить. Я и так не уверен, что смогу, так просто…       Уилл увидел, как тень от вытянутой руки дрогнула, потом опустилась. И видел по этой тени, как низко склонилась голова Фернана Риверте, который исповедовался ему по-настоящему, так, как не делал этого никогда прежде.       — Я люблю тебя, Уилл, так сильно тебя люблю. Ты мне нужен. Я не смогу без тебя. Черт, — Уилл услышал усмешку в его голосе и похолодел от неё. — Едва сдерживаюсь сейчас, чтоб не добавить что-нибудь вроде «ах, простите, сир Норан, что говорю вам все эти пошлости». Эта дрянь у меня в крови, вечно язык как помело, сам не знаю, что несу. Чересчур много слов, они как будто защищают меня от чего-то, даже когда в защите нет нужды. Прости, я сам не знаю, что говорю, просто мне плохо без тебя, Уилл, мне правда без тебя очень плохо. Вернись ко мне. Я люблю тебя, пожалуйста, вернись.       На последнем слове его голос окончательно сорвался, и он умолк. Уилл стоял весь дрожа, вцепившись в сосновую доску рамы, оставившей занозы на его ладони, и смотрел на мурашки, бегущие по тыльной стороне руки. Это было не похоже на Риверте. Так не похоже, что Уилл едва сдерживался, чтобы не выскочить к нему, не обхватить его поникшую голову, не вжаться губами во взъерошенные волосы… Риверте бывал с ним откровенен и прежде, но во всех его речах, даже самых искренних, всегда ощущалась некая осторожная взвешенность. Всегда он прятался за шутками или изящными оборотами, да даже и теперь так начал… а закончил едва ли не плачем, едва ли не стоном, и Уилл понял, что мужественное сердце Фернана Риверте действительно готово вот-вот разорваться. Из-за того, что сделал Уилл. И из-за того, что сделал он сам. Как можно выдержать это и остаться прежним?       Никак, подумал Уилл. Мы не будем прежними. Никогда.       — Слишком поздно, — выговорил он, и эти два слова упали между ними, слово камни, уходящие в темную стоячую воду. — Если ты правда любишь меня, то отпусти.       Риверте издал вздох, похожий на рыдание. Не может же он… нет. Вздох сразу же оборвался. Риверте стоял на коленях ещё несколько бесконечно долгих минут. Потом тень медленно распрямилась, увеличиваясь, вновь становясь размером в человеческий рост. Больше нет этого согбенного существа, такого маленького, что хочется взять его в ладони и укрыть на груди.       — Тогда позволь мне остаться рядом. Быть рядом с тобой, пока ты не одумаешься или не примешь постриг.       — Я не одумаюсь, Фернан.       — Ты в своем праве. Но время еще есть, и пока оно есть, я останусь. Скажи, что не проклянешь меня за это.       — Нет… нет, не прокляну.       — Хорошо. — И снова тишина, а потом уже почти совсем как прежде, небрежно-насмешливо: — И какую же ты наложишь на меня епитимью за мои грехи, добрый брат?       — Послушники не вправе накладывать епитимью, — глухо отозвался Уилл. — Как и отпускать грехи. Тебе следует обратиться за этим к отцу-настоятелю.       — О, какая жалость. Я так надеялся хотя бы на акт самобичевания.       — В монастыре святого Верениса не практикуют самобичевание. Это обитель устава средней строгости и умеренной аскезы.       — Надо же, какое облегчение, — бросил Риверте и, круто повернувшись, стремительно вышел прочь.       Уилл вцепился в ширму второй рукой, так, что рама покачнулась. Его и самого качало, ноги едва держали, как тогда в Даккаре. Настроение Риверте менялось так стремительно, как и прежде, за ним невозможно было поспеть, невозможно угнаться. Он всего на минуту открыл Уиллу себя настоящего, но открыл так широко, так искренне, как не делал никогда и ни с кем в этом мире, да уже, вероятно, и не сделает. Это было все равно что снять с себя кожу и бросить её к ногам Уилла, точно жертвенное подношение. Вот мое сердце, кровоточащее без тебя. Вот оно: голое, маленькое, одинокое — на, держи.       Но Уилл не мог его взять.       Слишком поздно.              Уилл опасался, что теперь все его прежние тревоги, едва улегшиеся, наконец оправдают себя в полной мере. Не было никаких сомнений, что Риверте прибыл в монастырь именно для того, чтобы уговорить Уилла вернуться, и теперь, потерпев поражение, в пылу разочарования, отчаяния и гнева мог выкинуть что угодно. Уилл снова начал бояться его, коситься с подозрением и опаской во время трапезы и церковной службы. И как и в первый раз, вскоре поймал себя на том, что слишком плохо о нем думает. Или, возможно, просто слишком плохо его знает. Хоть и воображал обратное.       Риверте не разъярился, не взбесился, не стал мстить Уиллу или пытаться давить на него каким-то новым извращенным способом. Он сделал ровно то, на что попросил разрешение и что Уилл позволили ему, когда они стояли в пустой часовне, не видя друг друга, разделенные холщовой ширмой и внезапно пролегшей между ними пропастью, глубина которой пугала Уилла до умопомрачения. Он просто остался рядом. Прислуживал на кухне, вяло цапаясь с братом-поваром, ходил на молитву, пару раз Уилл видел его саду с лопатой, перекапывающим землю. Жизнь потекла своим чередом.       Жизнь закончилась, хотя они оба это, похоже, ещё не до конца понимали.       Уилл не рассказал отцу Леонарду о том разговоре и корил себя за это, но он чувствовал, что есть нечто такое, что нельзя доверить даже исповеднику, и нараспашку раскрытая душа Фернана Риверте — одна из таких вещей. К тому же исповедь, хоть и «малая», предполагала сохранение тайны. Так что Уилл никому ничего не сказал. Он продолжал исполнять то. что считал отныне своим долгом и своим искуплением, своей долгой дорогой по пути, который рано или поздно приведет его к забвению и покою. Уиллу было бы легче, если бы Риверте оставил его, не попадался больше на глаза, уехал и зажил своей жизнью, а не стоял постоянно перед глазами молчаливым укором. Но что Уиллу было делать? Он слишком далеко зашёл по этой дороге, сумрачной, тихой, прохладной, уводящей в место, которого он никогда не видел, но надеялся наконец обрести там дом. Риверте шел с ним по этой дороге рядом, и Уиллу не хотелось сталкивать его на обочину… но рано или поздно настанет миг, когда остаток пути Уилл должен будет пройти один.       Он молился теперь ещё дольше и ещё усерднее, даже стал пропускать службы, потому что, стоя на коленях в собственной келье и истово говоря с Богом, попросту не слышал набата. Отец Леонард мягко попенял ему за это как-то утром, и Уилл обещал исправиться. Он слишком глубоко погружался в себя, в свое горе и свои мечты об очищении. Это граничило с себялюбием, а потому следовало прекратить.       Так что он заставил себя встряхнуться, взбодриться и даже опять заговорить с Риверте. Это произошло в саду, во время уборки яблок. Риверте, как наиболее рослому из обитателей монастыря, доверили собирать плоды с верхних веток самой высокой яблони. Он стоял на вершине приставной лестницы, обдирая плоды и бросая их в корзину, что стояла на земле, и часто промахивался — слишком часто для человека, способного убить воробья из лука со ста шагов. Уилл подошел, поднял корзину и протянул её так высоко, как мог, чтобы ему легче было попасть. Риверте бросил на него взгляд, долго смотрел, придерживая рукой наклоненную ветку. Потом отвернулся и вновь стал собирать плоды и бросать их вниз, и на сейчас раз куда точнее, чем прежде.       Постепенно они опять сблизились. Вернее, «сблизились» было не совсем верным словом — Уилл уходил все дальше, Риверте шагал с ним рядом, и происходило это в молчаливом взаимопонимании, не требовавшем больше слов. Уилл знал, что Риверте будет любить его всегда, и что даже постриг Уилла (теперь казавшийся ему неизбежным и ещё более желанным, чем когда-либо) ничего не изменит. Но также он знал, что сир Риверте переживет эту потерю. Он будет ужасно страдать, он и сейчас страдает, но он это переживет. Найдется новая война, новый враг, новая цель, к которой он помчится со свирепой решимостью, стремясь заглушить боль потери, заполнить пустующее место в груди. И он сделает это. Покорит новые земли и впишет новые страницы в историю Вальенской империи. Просто он сделает это без Уилла Норана, а что до «Сказки о Вальенском Коте»… что ж, Уилл вполне сможет работать над ней и в монастыре.       Однажды Уилл отдыхал после трудового дня, дожидаясь вечерней молитвы, сидя на каменной скамье во внутреннем дворике. Риверте подошел к нему и сел рядом. И Уиллу совсем не захотелось отстраниться. Он больше не боялся.       — Я хотел спросить, — проговорил он, глядя на садящееся солнце, — почему ты ждал две недели, прежде чем ко мне приехать? Чем ты был занят?       Риверте поводил ногой в пыли, чертя полукруги носком деревянного башмака.       — Ну, если честно, поначалу я просто запил. Дня на три. Когда протрезвел, то понял, что именно произошло. И после этого искал способ сюда проникнуть.       — Это оказалось так трудно?       — Да, очень. Можно было бы просто вломиться, но тогда ты бы обрадовался мне ещё меньше. В то же время если бы я просто явился и выразил желание ступить на путь богослужения, мне бы указали на порог.       — Неправда. Обитель открыла для всякого, кто постучится.       — Не бывает правил без исключений, — криво улыбнулся Риверте. — Меня бы не пустили, сколько бы я не стучал и не колотил в двери ногами.       Уилл покосился на него. Слегка нахмурился.       — Но отец Леонард сказал…       — О да, представляю, что он сказал. Что я-то, конечно, сам дьявол во плоти, но отец-настоятель настолько свят, что и дьяволу готов дать шанс на искупление. Чушь собачья. Он не пустил бы меня, нашел бы предлог, это вне всяких сомнений. Так что я не стал ломиться в запертую дверь и забрался с черного хода. У отца Леонарда сильные покровители в Сиане, он принадлежит к роду герцогов Палисендо, которые состоят в родстве с архиепископом Сианским. Было очень сложно на него надавить, так сложно, что у меня ушло на это целых две недели. Но потом уже ему было не отвертеться. Хотя я теперь по гроб жизни должник архиепископа Сианского, что нимало меня не радует.       — Но… — Уилл осекся и замолчал. Какая, в конце концов, разница? Отец Леонард упоминал о трех причинах, по которым он не мог не впустить в обитель Фернана Риверте, и все они были достаточно вескими. А если имелась ещё и четвертая, что ж. Сути это не меняет.       — Ты не думал о том, чтобы правда остаться? — неожиданно для самого себя произнес Уилл.       Риверте непонимающе взглянул на него. Здесь не было гребней, и его густые волосы выглядели спутанными и всклокоченными, как воронье гнездо, падали на лоб и глаза. Уилл с трудом подавил желание протянуть руку и оправить их, убрав за уши.       — Но я ведь и так остался.       — Я не это имею в виду. Ты слыхал про святого Вернона и святую Юстину? Они были мужем и женой и вместе вели очень порочную жизнь. Предавались оргиям, занимались стяжательством. Но потом он раскаялся, а следом и она. И приняли постриг вместе. В один день. Они прожили оба до девяноста лет, в одной келье, и каждое утро выходили на молитву, взявшись за руки.       — И ты бы действительно хотел этого для меня? Этого? Для МЕНЯ?       В голосе Риверте было столько жара и столько горечи, что Уилл вздрогнул всем телом и потупился. Ну вот, опять он краснеет… но ему действительно стало стыдно за собственное себялюбие.       — Ты бы стал моим братом, — сказал он чуть слышно, и Риверте ответил, едва сдерживая гнев:       — Уилл, я меньше всего на свете хочу быть твоим братом.       — Я был бы счастлив…       — А я нет. Быть с тобой рядом всегда и только и делать, что держать тебя за руку во время молитвы — да я удавлюсь на собственной рясе через неделю, и хорошо еще, если тебя не удавлю тоже. Ты не смеешь требовать от меня такого.       — Я не требую. Я только…       — Ты выбрал свой путь, так иди по нему. Но не навязывай его мне.       Они сидели какое-то время на теплом камне, нагретом солнцем. Хотя воздух под вечер уже холодал, кончались последние теплые осенние дни. Впереди ждали дожди, туманы и холода.       — Прости, — сказал Уилл.       — Ничего, — ответил Риверте.       На следующий день отец Леонард спросил Уилла, не чувствует ли тот себя готовым для следующего шага. Уилл честно ответил, что пока еще нет, но, возможно. сможет дать ответ на этот вопрос уже скоро. Может быть, в начале зимы.       Отец Леонард сказал, что у него есть столько времени, сколько ему понадобится.       Но Господь Триединый распорядился совсем иначе.       Послушникам в монастыре не возбранялось писать и получать письма, хотя вся корреспонденция проходила досмотр в лице отца-настоятеля, а при необходимости и цензуру: послушникам вменялось быть сдержанными и смиренными даже в переписке. Уилл не представлял смиренных и сдержанных писем от Риверте в адрес кого бы то ни было, поэтому, похоже, за месяц пребывания в монастыре Риверте никому не писал. Зато к нему писали. И это были не те письма, которые отец Леонард мог просто смахнуть в ящик стола, ограждая своего подопечного от мирской суеты. Ибо письма, на которых стоит личная печать императора, в стол не смахивают.       Уилл увидел, как Риверте идет по двору, читая письмо с такой печатью на ходу — верней, перечитывая много раз, зная, с какой скоростью он вообще читает. Риверте хмурился, письмо явно его не радовало, что неудивительно — он фактически ушел в затворники, презрев все свои придворные обязанности и дела. Все эти недели Уилл был слишком погружен в себя и свои переживания, чтобы задуматься об этом. Но сейчас вдруг ощутил укол беспокойства. Не будет ли у Риверте неприятностей, когда он наконец сдастся и уедет отсюда? Наверняка будут. Он так и не сделал отчет о ревизии войск, а потом вообще пропал, не отвечая на призыв короля — серьезный проступок даже для его неприкосновенной особы. Бывали времена, когда Рикардо наказывал своего фаворита и лучшего друга, на много месяцев заточая в тюрьму. Правда, тогда они оба были куда моложе и горячее, с тех пор Рикардо стал намного более осмотрительным и щадил здоровье и самолюбие своего главного полководца. А вот Риверте никого не щадил. За время пребывания в монастыре он написал королю всего одно письмо, и Уилл подозревал, что отец Леонард, прочитавший это письмо, под страхом смерти никому бы не передал его содержания. Можно было только гадать. что говорят сейчас в Сиане и по всей Вальене, как судачат в тавернах и во дворцах, как ахают, качают головами, всплескивают руками, а дамы, наверняка, демонстративно падают в обморок. Сир Риверте заперся в монастыре! Сир Риверте решил удалиться от мира! Блистательный, порочный, беспутный граф Риверте выкинул такой фортель! Уму непостижимо…       И да, он был всегда и навсегда останется именно таким — непостижимым. Они могли до скончания веков гадать, что у него на уме и почему он так поступает, и даже на лигу не приблизились бы к истине. Истину знал только Уилл. И дорого расплачивался за это знание.       Вслед за первым письмом короля последовало второе, потом третье. Потом письма прекратились. Уилл уже решил, что Рикардо сдался (он почти всегда проигрывал в эпистолярной войне, которую они с Риверте время от времени затевали). Но вскоре посреди ночи обитатели монастыря были разбужены неожиданным грохотом у ворот, гулом голосов и заревом огней, ярко осветивших ночное небо. Вместе с другими послушниками Уилл выбежал во двор. и вместе с ними, затаив дыхание, смотрел через дверь, соединявшую монастырские помещения с внешним двориком. Там, в этом дворике, стоял человек в рыцарских латах и с золотым плюмажем на шлеме, выдававшим в нем императорского офицера высшего ранга. Свет факелов переливался на сверкающих латах, бросая на них кровавые отблески, и рядом с этим зловещим великолепным рыцарем стоял Фернан Риверте в своем послушническом рубище, и с совершенно каменным, неподвижным лицом рвал в клочки какую-то бумагу, которую только что вручил ему имперский офицер.       Как позже выяснил Уилл, эта бумага была приказом об аресте графа Риверте.       Грохнули мечи, защелкали курки взведенных арбалетов. Голос отца Леонарда пронизил ночную тьму, зычный, словно голос глашатая на поле боя:       — Ещё одно движение, сир рыцарь, и проклятье Господа Триединого обрушится на вашу голову и голову всякого, кто последует за вами! Ибо проклятия и анафемы заслуживает тот, кто дерзнёт обнажить сталь и пролить кровь в обители Господней!       Уилл слушал, ни жив, ни мёртв. Что происходит? Рикардо приказал арестовать Риверте, потому что понял, что не сможет вернуть его добром? «Этим он и отличается от короля, — мелькнуло у Уилла. — Риверте знает, что меня не вернуть силой, как бы ни было велико искушение. А императору это невдомек. Он все ещё воображает, будто можно силой заставить кого-то тебя любить».       Но дело было не в любви, а в кое-чем намного более важном — и худшем. Имперский офицер, смущенный и напуганный угрозой проклятия отцом-настоятелем, ретировался за ворота, бормоча что-то о том, что он простой солдат и лишь выполняет приказ короля. Уилл видел, как Риверте проследовал за отцом-настоятелем в приемную, и услышал доносящиеся оттуда поразительные звуки, весьма похожие на крики гнева. Хотя наиболее пожилые монахи, проведшие в монастыре святого Верениса двадцать лет, ни разу не слыхали, чтобы отец Леонард повышал на кого-то голос. Но сир Риверте умел выводить людей из себя, даже святых или близких к святости.       Впрочем, в приемной Риверте пробыл недолго. Выскочил оттуда, стрелой пронесся по двору и скрылся в часовне. Из приемной тут же выбежал испуганный монах, жалобно крикнувший в ночь:       — Брат Уильям! Святой отец срочно требует вас к себе!       Уилл явился на зов, вытирая о рясу взмокшие ладони. Отец-настоятель метался по кабинету, точно зверь в клетке. Увидев Уилла, он остановился и всплеснул руками, а потом скорбно воздел их к небесам.       — Сделайте что-нибудь! — воскликнул он. — Господь свидетель, свет не видел ещё человека с таким ослиным упрямством! Он и себя погубит, и всех нас, но хуже всего — он погубит Вальену!       — Погубит Вальену? Я не понимаю, святой отец, что происходит?       И отец Леонард рассказал, что происходит. И чем больше Уилл слушал, тем сильней у него расширялись глаза и холодело сердце.       Вальенской империи угрожал враг. Внешний враг. Это случилось впервые за много лет; в сущности, уже столетия никто не угрожал Вальене извне, она сама выступала агрессором, подминая под себя окружающий мир. Но теперь происходило немыслимое: Вальену атаковали. И не с суши, где она была полноправной хозяйкой трудами графа Риверте, а оттуда, где она была уязвима, ничем не защищена все эти годы.       С воды.       На Вальену напал флот дикого княжества Зеберия, объединившегося с асмайскими пиратами.       Отец Леонард не вдавался в подробности, поскольку почти их не знал. Но Уилл и так прослушал бы их все. У него загудело в ушах: Зеберия с её диким народом, покупающим похищенных людей из Вальены, пираты с побережья Асмая, Рауль Хименес… Уилл почувствовал, как земля уходит из-под ног, но устоял, и даже, кажется, ничем не выдал потрясения, потому что отец-настоятель, рассказывая все это, так и не прекратил бегать по комнате и не предложил Уиллу присесть. Его не заботили страхи Уилла. Его заботил только король Рикардо, который, уже в совершенном бешенстве, снова и снова требовал графа Риверте бросить все и немедленно ехать в столицу. А лучше сразу в Асмай, потому что враг у ворот, он уже напал и вальенский полководец срочно нужен там, где ему самое место — на поле боя.       «Он так скучал последние несколько лет. Ему было так уныло без войны,» — невольно подумал Уилл, все ещё не в силах поверить.       — Убеди его, брат Уильям. Ты должен его вразумить. Я не знаю, что у него на душе. Его исповеди лицемерны и неискренни, я чувствую это, но ни разу не смог уличить его во лжи. Я не знаю, зачем он на самом деле здесь и почему наотрез отказывается уходить, но это точно никак не связано с Триединым. Ты знаешь его лучше всех, ты был его фаворитом, так найди путь в его жестокое сердце, достучись, заставь внять голосу разума. Он должен уехать!       — Но эти пираты… — проговорил Уилл. — Эти нападающие с моря. Разве они действительно настолько опасны?       — Судя по гневу короля, очень опасны. Несколько деревень разорены и сожжены дотла, их жителей угнали в рабство, ещё больше безжалостно убили. Я не знаю подробностей, да и не наше это дело. Это мирское дело, и никто его не знает лучше, чем граф Риверте. Так пусть поедет займется им, во имя Господа!       Из приемной отца-настоятеля Уилл сразу пошел в часовню. Он не ждал застать там Риверте молящимся и не застал. Граф стоял напротив алтаря. вскинув голову и глядя на мозаику в форме семиконечной звезды, символизирующую облик Триединого. В его осанке с гордо поднятой головой недвусмысленно читался вызов. «Да уж не спорит ли он с Богом? Что он о себе возомнил?» — подумал Уилл. Как бы там ни было, а отец-настоятель прав: если кто и может вразумить этого безумца, то только Уилл Норан.       — Сир Риверте, — забывшись, начал Уилл, снова обращаясь к нему так, как привык за долгие годы, — отец Леонард рассказал мне о вашем упрямстве и…       — Даже не пытайтесь, — резко ответил Риверте.       Его голос звучал враждебно. Уилл с опаской подумал, не относится ли в данный момент к врагам графа король Рикардо, да и он сам.       — Но дело действительно важно…       — Может быть. Хотя и маловероятно. Зеберийская орда вкупе с асмайским морским сбродом? Вы шутите? Но это возможно, да. Хотя шанс исчезающе мал. И я более чем уверен, что с этим делом может справиться наш прибрежный флот, который, собственно, именно с этой целью и создан. Рикардо всего лишь использует это как предлог, чтобы выманить меня из логова. Обычные наши с ним игрища, как всегда.       — Но они нападают на деревни! — воскликнул Уилл. — Они жгут дома и убивают людей, уводят их в рабство! Вы же всегда заботились о простом народе. Всегда отстаивали его интересы, оберегали во время войн столько жизней крестьян, сколько было возможно. Они на вас надеются!       — А я надеялся на вас! — рявкнул Риверте ему в лицо. — Иногда мы жестоко разочаровываемся в тех, на кого рассчитывали!       Уилл глубоко вздохнул. Сжал кулаки. Нет. Хотя бы один из них должен сохранить здравый рассудок.       — Ты ведешь себя, как ребенок, — сказал он.       — Не смей... — угрожающе начал Риверте.       — Это правда. Ты капризный, избалованный, вздорный ребенок, который привык всегда получать те игрушки, что ему нравятся. А теперь ты надулся, сел в угол и кидаешь в маму башмаками, когда она говорит, что пора идти ужинать. Так нельзя. Вырасти наконец!       Риверте обернулся к нему с таким лицом, что на долю мгновения Уилл почти поверил, что сейчас тот убьет его. Именно этим и закончится их великая история любви, полная страсти, боли, нежности и тоски: граф Риверте попросту придушит Уилла Норана, и это было бы наилучшим исходом для всех. Но Риверте его не придушил. Он просто молча отодвинул Уилла с пути, упрямо сжав зубы, и вышел прочь, ни слова более не сказав.       Уилл теперь невыразимо жалел, что разрешил ему остаться.       Король присылал конвой за Риверте ещё дважды. Отец Леонард оба раза стойко держал оборону. Уилл не мог не восхищаться этим сухоньким монахом, обладавшим, по-видимому, такой же железной волей, как и сир граф — иначе невозможно руководить людьми и вести их за собой, как это делали они оба, каждый на свой лад.       — Он послушник в моем монастыре, — твердил отец Леонард всякому вновь прибывшему капитану или генералу, который тыкал ему в лицо королевский указ. — Он стоит на пути к служению Господу. Я чту нашего короля, но Господа Триединого чту выше.       Уилл подумал, что отец Леонард — самый лучший человек, какого он только встречал в своей жизни. Ну, за одним исключением, возможно.       Постепенно слухи стали доходить до монастыря извне. Путники, проходящие мимо, все чаще оказывались беженцами из Асмая. У них были испуганные, бледные лица, вытянувшиеся от голода и страха. И даже если они преувеличивали творящееся на юге беззаконие, оно все равно ужасало. Налеты становились все чаще и яростнее, прибрежный флот давно с ними не справлялся, и под атакой теперь оказались не только рыбацкие деревеньки, но и несколько портовых городов. Один из них, согласно слухам, зеберийцы вместе с пиратами сожгли дотла. При этом всех женщин они изнасиловали, а всем мужчинам, убив их, отрубили руки, которые сложили в чудовищный курган на краю города.       Уилл опять лишился покоя. Он не мог помочь этим людям, но всякий раз, слушая их страшные рассказы, он понимал, что в происходящем есть немалая доля его вины. Каждая из жизней, уже загубленных или висящих на волоске, была отчасти и на его совести. Потому что если бы Риверте был там, он смог бы остановить все это, в том Уилл не сомневался, как и любой человек в Вальене. Дошло до того, что люди, прознав, что Риверте укрылся от мира в монастыре святого Верениса, потянулись к монастырю целыми толпами. Внешний двор не мог их вместить, и они выстраивались шеренгами у стен, кричали, проклинали, требовали: выйди, спаси нас!       Уиллу казалось, что взывают они к нему. Хотя его-то там точно никто не ждал и не звал.       Он попытался поговорить с Риверте ещё несколько раз, но все было тщетно. Тот отвечал односложно или не отвечал вовсе, а в конце концов сухо сказал:       — Если ты хочешь, чтобы я уехал, принимай постриг. Завтра, или прямо сейчас. Только тогда я уеду.       Но чем дольше длилось это безумие, чем более смятенным чувствовал себя Уилл, тем меньше он ощущал готовность к такому шагу. Это ведь его путь к покою, нельзя принимать такое решение, будучи в постоянном отчаянии и тоске. Если бы Уилл сейчас ринулся в монашество, как в омут, то этим он обманул бы и самого себя, и Бога, которому вознамерился служить. Это было ещё более неправильно, чем вернуться к Фернану Риверте.       Но другой альтернативы у него, похоже, не осталось. Либо постриг, либо возвращение.       «В конце концов, — думал Уилл, — возможно, отчасти он прав, и я действительно погорячился. Не обсудил с ним то, что понял о нашем с ним общем прошлом. Не высказал ему своих обид и не выслушал объяснений. Просто сбежал и спрятался, сунул голову в песок. Может быть, он прав в своем диком упрямстве, а я был неправ в своём?»       И ещё он думал о том, что всегда сможет сюда вернуться. Риверте не станет его останавливать. По крайней мере, Уиллу хотелось в это верить.       Поступая в послушники, миряне оставляли свою одежду брату-кастеляну, а если они решали принять постриг, то эта одежда торжественно сжигалась вместе с их остриженными волосами. Уилл не успел остричь волосы, и одежда его хранилась там, где он её оставил: в плетеной корзине вместе с одеждой других послушников. Она залежалась за два месяца и приобрела затхлый запах, и, натянув её, Уилл ощутил себя так, точно влез в старую сброшенную кожу. Ощущение было странным, но… не то чтобы решительно неприятным.       Он прошел через монастырский двор, ступая по нему не деревянными башмаками, а сапогами из мягкой кожи, ловя на себя удивленные взгляды. Вошел в часовню. Риверте стоял у входа и метлой выметал пыль из-под каменных лавок. Челюсти его, как и почти всегда в последние дни, были сжаты так крепко, что щеки ввалились и желваки резко очерчивались на скулах. Но стоило ему бросить взгляд на Уилла, как его лицо разгладилось, а губы дрогнули, приоткрываясь от изумления.       — Я готов, — сказал Уилл, не дав ему проронить ни слова. — Едемте, сир.       Риверте бросил метлу, шагнул вперед и обнял его, прижав к себе с такой силой, что у Уилла оборвалось дыхание. Он не попытался высвободиться из медвежьих объятий Риверте.       Но и не сделал никакого движения, чтобы обнять его в ответ.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты