ID работы: 14183069

Смотря на него

Слэш
R
В процессе
72
Горячая работа! 58
Размер:
планируется Макси, написано 362 страницы, 7 частей
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Разрешено в виде ссылки
Поделиться:
Награды от читателей:
72 Нравится 58 Отзывы 36 В сборник Скачать

Глава Шестая.

Настройки текста

Я вас любил. Любовь еще (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Все разлетелось к черту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно с оружием... Иосиф Бродский.

Герман спал на кровати. Его изъеденное молью пальто валялось в углу комнаты, а что до обуви, то он её не снял, лежал прямо в ботинках. Кира тяжело вздохнула, подошла к нему и погладила светлые – точь-в-точь как у неё – волосы. Затем она попыталась поднять пальто, чтобы повесить его на вешалку или хотя бы бросить на кровать, но у неё ничего не вышло. Девочка спихнула со стула свою игрушку – вязанного медведя с измазанной вареньем мордочкой, села за стол, подвинула к себе альбом и краски, и начала рисовать. Папа во сне ворочался, что-то говорил, а один раз чуть не упал с кровати – к счастью, Кира вовремя это заметила и подбежала к нему, чтобы удержать. Через три часа молодой родитель открыл глаза и, пьяненько улыбнувшись, повернулся к дочери. – Кирочка, принеси мне воды, пожалуйста, – попросил он. Кира слезла со стула и поплелась к тумбочке – там стоял графин с водой. – И тазик! Но тазик Кира принести не успела. Через минуту Германа, который едва успел свеситься с кровати, стошнило прямо на пол. Кира с готовностью распахнула дверцы тумбочки, где для таких случаев были спрятаны старые полотенца и половые тряпки. – Едрить твою в ноздрю, – простонал Герман, утерев подбородок. К счастью, рвота была не противной и почти не имела запаха – просто смесь воды и спирта. Ел-то Герман по-прежнему редко. – Прости, Кирочка. Я не должен был делать это при тебе. Видимо, водка совсем некачественная попалась! – Пап, ты бы не пил, – пролепетала девочка. – Чего это ты разговорилась? Нос ещё не дорос, отца поучать! Герман встал, подошёл к зеркалу и начал расчёсывать свои спутанные волосы. Синяк под глазом, неделю назад оставленный ему одним из собутыльников, был уже почти не виден. Это замечательно. – Сейчас я тебя одену, пойдёшь со мной на работу. После того, как Толька заявил, что видел Свету, Герман стал бояться оставлять Киру в общежитии в своё отсутствие. Ему казалось, что эта взбалмошная девица могла в любой момент сюда заявиться, чтобы лишить его самого дорогого. Но и находясь на улице, Герман с опаской вглядывался в каждую невысокую светловолосую девушку, при этом прижимая Киру к себе так, словно она – самый настоящий бриллиант. Его желание уберечь дочь от всех и вся было столь велико, что походило на болезнь. – «Никому её не отдам, – подумал Герман, с незыблемой лаской поглядев на голубоглазую малышку, что обиженно дула пухлые губёшки. – Если потребуется, устрою такую войну, что к ней все забудут дорогу! Я весь больной, сломанный и проспиртованный, но ещё на кое-что способен!» – Смотли, – пробормотала Кира и потрясла перед лицом отца альбомным листом. – Я налисовала! – Ух ты! А что это? Пожар? – Нет. – Апельсины? – Нет. – Ах, извини, это, наверное, морковь? Хмельная голова плохо соображает! – Пап, это белка! – Точно! Именно это я и хотел сказать! Ты не будешь против, если я её немного подправлю, дорисую? – Не буду. Утреннее солнце заливало комнату уютным светом, путалось в волосах отца и дочери, ласкало их лица своими лучами. У Киры, как и у Германа в тёплое время года, уже были заметны маленькие веснушки на щёчках. Любящий папа утверждал, что её небесное светило поцеловало, а соседи – что её тараканы обгадили. Но говорили они это шутки ради. Непоседа Кирочка нравилась абсолютно всем. Хотя временами в коридоре и слышалось: «Герман, убери свою пигалицу, я её чуть супом не ошпарила!» или «Герман, твоя девчонка одеяло на кухню притащила! Что это такое!» – Давай нарисуем небо на заднем плане? Для этого нам нужно смешать белую и синюю краски. Так, неси баночки. Это кобальт синий, это марганцевая голубая. Но тут лучше использовать берлинскую лазурь. Кира засмеялась. Её всегда забавляла суетливость, к которой отец прибегал, когда не мог отыскать что-либо. – Пап, а почему белка скачет? – спросила девочка. – По деревьям. – Пап, а зачем делевья в лесу? – За кустарниками. – Пап, а почему тополь называют тополем? По нему все топают? – Ну… – Пап, а козинаки – это козьи каки? – Не совсем. – Пап, а искусство – это когда в кустах сидят? – Кирочка, давай вечером поболтаем? Сейчас нам пора одеваться. Мы и так опаздываем! Но к вечеру Герман забыл о своём обещании дочери и снова ушёл на организованную на кухне попойку. Кухня в общежитии вообще была козырным местом. Здесь постоянно что-то происходило: от пьяных драк до любовных игрищ. Герман неоднократно становился невольным свидетелем потасовок за столом и возле стола. И каково же было его удивление, когда через пару часов после боя не на жизнь, а на смерть мужики как ни в чём не бывало вместе пили, ели и исполняли частушки. – Ну, за всех нас! – прозвучал тост. Герман налил себе половину рюмки и выпил, закусив шпротом. – Геруха, может, твою пигалицу в торговую лавку за водкой отправим? – предложил Пашка. – Ты сдурел? – Квятковский закурил и резко почувствовал, что теряет сознание. Пришлось похлопать себя по щекам и выровнять дыхание. Постепенно состояние улучшилось. – Тогда сам сбегай по-молодецки. Видишь же, живительные капельки заканчиваются! Дверь вдруг распахнулась. Старые половицы прогнулись под чужими тяжёлыми шагами. – У нас гости? – послышалось от кого-то за столом. – Как хорошо! Будет, кому бутылку принести! Герман обвёл комнату отрешённым взглядом. Знакомого ли ему это помещение? Где он? С кем? – О, буржуй, а я тебя узнал, – засмеялся Пашка. – Ты уже приходил сюда, верно? Садись, выпей с нами. Геруха, приди в себя! Глянь, кто тебя навестил! – Сергей! – всплеснул руками Герман, посмотрев в сторону дверного проёма. – Я так рад вас видеть! Он действительно готов был молиться на Серёжу после того, как тот полгода назад дал ему денег на лечение Кирочки от тяжёлой простуды, едва не перетекшей в воспаление лёгких. Тогда Герман просто не знал, к кому ещё обратиться. Даже Витя ему отказал; видимо, понял, что отдать такую сумму Квятковский не сможет, а помочь безвозмездно – нет, увольте. Он и так достаточно сделал для Киры. Сергей же откликнулся почти сразу. – Вы что-то совсем пропали, не заходите, – Герман поднялся из-за стола и подошёл к неожиданному, но желанному визитёру. – Садитесь, не брезгуйте. Я сейчас все грязные тарелки и стаканы уберу, – он обнял гостя, прижался головой к его плечу, но Сергей так и остался стоять в немом ужасе. – Водку вы, наверное, не пьёте? Эй, олухи, у нас вино осталось? Или вы всё выжрали? – Господи, Герман! – с неподдельной жалостью воскликнул Сергей. – Ты что с собой делаешь?! Старая и грязная одежда, нечесаные отросшие волосы, запавшие от тоски и худобы глаза, кровоточащая царапина на правой щеке… Нет, это не Герман! Герман не мог таким быть! Где тот голубоглазый непоседа, готовый от каждого пустяка хохотать до колотья в боку? Тот милый мальчик с улыбкой до ушей? То «истинное воплощение нежности и изящества»? Почему Герман позволил себе так распуститься? У него была уйма способов избежать падения на дно! Он мог бы добиться ежемесячных выплат от отца или даже от Кирилла – последний никогда не говорил, что не хотел ему помогать; мог бы найти нового богатого покровителя и жить как у Христа за пазухой; мог бы попросить кого-нибудь из своих знакомцев из высшего света подыскать для него хорошую работу с возможностью роста. У Квятковского не было патовой ситуации! Была лишь ситуация, потребовавшая от него изворотливости, решительности и умения отстаивать свои права. Но Герман не сдюжил, не справился. Он оказался слишком добрым и слабым, а таким людям очень трудно выживать в клоаке под названием «реальный мир». – Герман, почему бутылка стала единственным, чем ты смог утешиться в переломный период? – Сергей набрал в грудь побольше воздуха. – Посмотри на себя! Как ты живёшь, как выглядишь! По-твоему, это нормально? Где твой характер? Почему ты на всё махнул рукой? Мне очень хочется влепить тебе отрезвляющую затрещину! Я ведь предлагал тебе уехать отсюда, перебраться ко мне! Неужели ты решил загубить себя в угоду собственной гордыне? У тебя ведь дочь растёт, хоть бы о ней подумал! Каково маленькой девочке изо дня в день видеть весь этот кошмар? – Я с бутылкой не дружу. – Да вы уже родственники, по-моему. – Сергей, вы заявились, чтобы меня отчитать? – Нет, я заявился, чтобы пригласить тебя на праздник. У нас с Екатериной родился первенец. Мы хотим это отметить. Приедешь? – Ой. Первенец? Какая прекрасная новость! Поздравляю! Но я… Я, наверное, не смогу… – Герман, я не приму отказа. Я вообще считаю, что в скором времени, когда наш сын окрепнет, нужно будет познакомить с ним Киру. В конце концов, они почти погодки. – Да мне и надеть-то на праздник нечего. – Ничего страшного, я дам тебе что-нибудь из своих вещей. – Сергей, а… – Герман потупил взгляд. – Кирилл тоже приедет? – А ты хочешь, чтобы он приехал? – мужчина участливо положил ладонь на худое плечо собеседника. – Боже упаси! – Значит, и не приедет. – Как он живёт? Вы обмениваетесь письмами? – Очень редко. Замкнутым он стал. Ох, Герман! Тому, что он живёт за границей и не знает нужды, я, конечно, рад. А вот тому, что живёт с этим… – Сергей покосился на мужиков за столом, но те были увлечены попойкой и не обращали внимания на ход чужой беседы. – Прости, господи, душу мою грешную, но не люблю я этого Вениамина! И любить не буду! – Да вам необязательно его любить, – усмехнулся Герман, значительно понизив голос. – Главное, чтобы Кирилл любил. – «Да в том-то и дело, что Кирилл его тоже не любит, – мысленно вздохнул Сергей. – Он тебя любит». *** Через пару дней после вышеописанных событий Герман стоял на набережной и пел песню под балалайку, изредка прерываясь, чтобы глотнуть воды из бутылки, как вдруг к нему подошёл темноволосый парень лет двадцати трёх. Квятковский встретился с ним взглядом и вздрогнул – глаза! Те самые зелёные, как лучистый малахит, глаза! – Мишка? – Здравствуй, Геша, – улыбнулся парень. Герман скопировал его улыбку. Он уже не обижался на этого человека и был рад увидеть его без кандалов и без петли на шее. Мишка выглядел очень неплохо – он повзрослел, возмужал, был одет во всё новое и качественное. Квятковский мигом застыдился своего собственного внешнего вида. Что с ним не так? Почему абсолютно все люди, с которыми он когда-либо знался, наладили свои жизни, достигли высот, и только он опустился на самое дно? – Давно не виделись, – тихо проговорил Миша. – А мы с Тимошкой до последнего надеялись, что ты ещё заглянешь к нам. – Я как-то приходил. Но вас не оказалось дома, – ответил Герман. – Мы уже давненько живём в другой квартире. Расскажи, как у тебя дела? Жизнь бьёт ключом? – Да. Разводным. По голове. Воцарилась тишь, которую нарушал только шелест сухой травы, сравнимый с шелестом старинной бумаги. – Выглядишь ты, прямо скажем, не очень, – через минуту заметил Мишка. – Я и сам это знаю. – Не смог выбраться из бедности? А как же тот богатый и красивый мужчина? – К сожалению, мы с ним так и не нашли общего языка. – Да, печально. Слушай, может, тогда снова к нам с Тимошкой присоединишься? Мы высоко поднялись за последние три года. Чёрную икру на завтрак, обед и ужин, конечно, не едим, но на хлеб с маслом хватает. И не только на него. Посмотри, как я одет! И квартира у нас большая, светлая и тёплая; пока мы её снимаем, но, думаю, через годик выкупим. Первой мыслью Германа было снова уйти в отрицание, воскликнув: «Я не стану воровать и попрошайничать, это отвратительно!», но вместо этого он сел на землю, подтянул колени к лицу, уткнулся в них лбом и протяжно вздохнул. А если попробовать? Он давно переступил через все свои принципы из прошлой жизни. Что ему терять? Не получится – махнёт рукой и снова будет работать на унизительных и изнуряющих работах, как вол. А если получится – накупит Кире и себе новой одежды и сладостей, обновит мебель в комнате, а может, даже снимет другое жильё. Кира росла, и её потребности – тоже. Через три-четыре года для неё нужно будет приглашать учителей арифметики и чистописания. А если она всерьёз решит связать свою жизнь с живописью, танцами или спортом? А если заведёт друзей и захочет пригласить их в гости? И что дети подумают, придя в их гадюшник? – «Я сделаю это, – принял решение Герман. – Но не ради себя, а ради дочери. Ради моей дорогой Кирочки, моей кровиночки, моей маленькой голубоглазой принцессы. Я пойду на всё, чтобы она жила в достатке! Она никогда не будет стыдиться нашего уровня жизни. На неё никогда не будут смотреть с жалостью и пренебрежением! Я не позволю этому случиться, потому что знаю, как это больно! Я могу довольствоваться малым, но у Киры будет всё – и плевать, за мои деньги или за чужие!» – Так что? – поторопил Мишка. – Я согласен. – Превосходно! Геша, у тебя ведь талант к воровству! Помнишь, как ты в первый раз пошёл на дело? И тут же сорвал куш, украл две тысячи! – Да тише ты! – испугался Герман. – Мы с тобой таких дел наворотим! Ух! – Миш, но мне бы хотелось заново начать с чего-нибудь попроще, – Квятковский говорил шёпотом. – Может, я пока буду отвлекать людей? А ты или Тимоша – воровать? – Хорошо. На следующий день Герман вместе со своими вновь обретёнными друзьями вышел на «работу». Выбор пал на станцию. Ребята прохаживались между собравшимися людьми и глазами подавали друг другу знаки. Первой жертвой был выбран высокий и угрюмый мужчина в шикарной шубе. Рядом с ним стоял целый тюк сумок. Герман и Тимоша многозначительно переглянулись, а затем первый подошёл поближе к богачу, демонстративно поскользнулся и упал прямо ему на грудь. Мужчина вплеснул руками, выронил незажженную папиросу и заголосил: – Ты что, ошалел?! Ноги не держат?! – Простите, – залепетал Герман. – Я, кажется, лодыжку подвернул! Ой, как больно! – Как ты умудрился? Ну-ка, сядь. Боковым зрением Герман увидел, как Тимошка с одной из сумой пробирался в толпу. – Мужчина, у вас сумку украли! – вдруг крикнул кто-то. Богач заметался на месте и схватился за сердце. – Боги! Что делается! Среди бела дня! – взревел он. – Держите вора! – а потом вперился взглядом в Германа. – Лодыжку, говоришь, подвернул? А может, ты с ним заодно?! Квятковский почувствовал себя волком на псарне. Он понял, что если сию секунду не сбежит отсюда, его порвут на куски. Но сбегать без добычи он не собирался. Парень со скоростью света метнулся к тюку, выхватил ещё одну сумку и понёс ноги куда глаза глядели. – Ловите его! – раздалось сзади. Герман бежал сломя голову, не обращая внимания на сухость во рту и бешеное биение сердца. Топот позади него становился всё тише, а немного погодя совсем стих. Герман понял, что оторвался от преследователей, свернул на обочину, привалился к чужому длинному забору и расплакался. Он не мог поверить, что сделал это. Снова! Отдышавшись, Герман решил посмотреть на улов. Он медленно раскрыл сумку и чуть не грохнулся в обморок. Там была красивейшая и дорогущая мужская одежда. – Да если я всё это продам, мы с Кирой будем безбедно жить ещё год, – прошептал парень. – А то и дольше! Под одеждой была всякая ерунда – таблетки, нитки, бумажки, зеркальце. А на самом дне – кошелек. Герман открыл его трясущимися руками – там, конечно же, оказались деньги. – Твою мать, – Квятковский вцепился в волосы. Его лихорадило. – Нет… Я столько денег украл… Мамочки! Что теперь будет?! А если меня найдут? Ведь тот мужчина запомнил моё лицо! Нужно переехать из общежития! А ещё лучше – из Москвы! Меня здесь всё равно ничего не держит! Завтра схожу к Сергею на праздник и начну готовиться к отъезду! Новый город – новая жизнь! И пить брошу! Вернувшись домой, Герман забрал Киру от соседки и заперся в комнате. Даже на попойку не пошёл. Взяв дочь на руки, он долго ходил с ней из угла в угол, а потом лёг на кровать, положил Киру рядом и укрыл их обоих одеялом. – Пап, ласскажи сказку, – попросила девочка, проведя по его щеке крохотными пальчиками. – Про кого? – уточнил Герман, поцеловав малышку в лоб. – Про плинца. Кира знала наизусть все пять книжек со сказками, что ей подарили дядя Витя и дядя Серёжа, но сказку про принца, которой не было ни в одной из этих книжек, она любила особенно трепетно. Девочка не знала занятия приятнее, чем слушать удивительное повествование о красавце с тёплыми ладонями и злато-карими глазами. И всякий раз она подмечала для себя что-нибудь новое; всякий раз папа наделял своего выдуманного героя ранее неизвестными ей достоинствами внешности и характера, или дополнял те, о которых уже упоминал, занимательными подробностями. Папа так любил этого принца, так крепко хранил в своей душе его образ, что даже неоднократно рисовал его. Кире очень нравилось наблюдать за выражением лица папы во время создания картин. Из задумчивого и кроткого оно могло стать раздражённым и печальным, и наоборот. Этот принц для них обоих был сном, что никогда не сбудется. Иногда девочка замечала тёплую и долгую улыбку в отцовских глазах, и если бы она была чуть постарше, то ей бы показалось, что в эти моменты папа был не в общежитии, не в атмосфере пьянок и разрухи, не среди полуразвалившихся стен, а где-то далеко-далеко. И если бы она спросила, чему он улыбался и о ком мечтал, то услышала бы в ответ: «о нашем принце». – В одной сказочной стране жил-поживал, добра наживал, очень красивый, сильный и щедрый принц. И нажил он добра столько, что ни в сказке сказать ни пером описать. У него всё было. И огромный дворец, и всякие украшения. Вот только любви долгое время не было. – А без любви жить не можно? – еле выговорила длинное предложение Кира. – Можно, дочка. Без неё даже проще. Но… Невкусно. Холодный суп, чай без сахара, овсянка без ягод – вот на что похожа жизнь без любви. Пресная, горьковатая, не вызывающая приятности. – Ого! – Знаешь, Кирочка, а у нас теперь тоже всё будет. И большая ванная с горячей водой и пеной, и красивая одежда, и новые книжки, и конфеты. Ты мне веришь? Ты хочешь конфет? А ещё я куплю нам рояль! И каждый вечер буду играть на нём разные композиции. Настоящую музыку! Представляешь? А ты сможешь танцевать под неё сколько душе угодно! – Я хочу пиложное, – Кира посмотрела на отца как на дуралея. Она бы скорее поверила в существование того самого принца, чем в то, что у них будут собственная ванна и музыка. – Купим тебе пирожное! И мороженое, и печенье, и пастилу! Только смотри, не объешься! В этот вечер Герман засыпал с улыбкой на губах. Что бы ни случилось, его дочь больше не будет нуждаться! *** Проснулся Квятковский с таким настроением, будто пережил возмездие. Он не планировал опохмеляться, ибо помнил, что сегодня пойдёт в гости, но едва он вышел на кухню, чтобы вскипятить воду для травяного отвара, как к нему подошёл сосед с бутылкой. – Как ты себя чувствуешь? – заискивающе улыбнулся он. – Не желаешь подлечиться? – Иди ты, пьянь! – резанул Герман. – Мне нельзя опохмеляться. Я сейчас в гости пойду. Не буду же я на приличных людей алкоголем дышать! – Чего ты злишься? Чуть-чуть выпьешь, и будешь как огурчик. Я же вижу, тебе плохо, виски сдавливаешь. А каждый глоток водки снимает боль с определённого участка головы. А после третьего стакана и руки дрожать перестают. Или ты заважничал от общения с богачом? Стоило этому Сергею прийти в гости, как ты стал сам на себя непохож. Уже и компанией простого рабочего человека брезгуешь! – Ты что, Толь? Я не брезгую! – Тогда докажи! Прояви ко мне уважение! Я, между прочим, не абы кто, а твой сосед. Сколько раз я за твоей пигалицей присматривал? А сколько раз бегал в торговую лавку за хлебом, когда ты болел? А ты на меня плюёшь с высокого дерева! – Наливай, уговорил. Но только чуть-чуть! Ещё не хватало мне к Сергею на карачках приползти! Благодаря стараниям соседа Герман явился на праздник хоть и не на четвереньках, но под сильным градусом. Сергей этому нисколько не удивился, а вот его супруга раскипятилась, как самовар: – Серёжа, зачем ты пригласил к нам этого забулдыгу? Он еле на ногах стоит! – Катя, Герман был и остаётся близким человеком для моего младшего брата, – объяснил глава семьи. – Позвав его на сегодняшний праздник, я выказал уважение не только ему, но и Кириллу. Да и не настолько он пьян, не преувеличивай. Ну, опустошил пару бокалов за здоровье нашего сына. Что такого? Если ему станет плохо, я отведу его на второй этаж, поспать. Герман не слышал вышеописанного разговора, но видел, какими взглядами его одаривали остальные гости, и от этого ему было очень тошно. Он уже подумывал уйти, но Кира, которую он, конечно же, взял с собой, заканючила, что хочет остаться, и молодой отец повиновался. Он не имел права лишать малышку праздника. Пусть она в кои-то вкусно покушает и посмотрит на красивых людей, а не на алкоголиков в драном нательном белье. – Герман, пойдём, я дам тебе что-нибудь переодеться, – дружелюбно улыбнулся Сергей. – У меня есть очень красивый жилет из синего атласного шёлка и вырезом из бархатной ткани с цветочным узором. Правда, он будет тебе великоват. Но нестрашно, мы его шнурком подвяжем. – А знаете, у меня уже есть деньги, – признался Герман. – Много денег! И скоро появится своя собственная красивая одежда. Я просто пока не успел её купить. – Здорово. Заработал, накопил? – без задней мысли поинтересовался мужчина. – Я в тебе не сомневался! Квятковский тотчас побледнел и уткнулся в его плечо, как маленький ребёнок, боящийся наказания за съеденную в один присест банку сливового варенья. – Что с тобой? – удивился Сергей. – Ничего. Не обращайте внимания. Через двадцать минут Герман переоделся, умылся и почувствовал себя намного лучше. Он сидел за столом и кормил Киру творожной запеканкой с яблоками, как вдруг гости заволновались, и со всех сторон послышался шёпот: «Приехал!» – Чего это они? – заинтересовался Герман, повернувшись к сидящему неподалёку парню. – Почётный гость прибыл, – с придыханием ответил тот. – А, понятно, – с умным видом кивнул Квятковский. На самом деле, понятно ему было чуть больше, чем ничего, но уточнять что-либо он постеснялся. По мере того, как важный визитёр приближался к террасе, где было сосредоточено основное действо, гости расступались, а выражение их лиц менялось с чёрство-мраморного на почтительно-восхищённое. Герман решил, что ему тоже нужно поздороваться со знатной персоной. Он поднялся из-за стола и постарался улыбнуться так же красиво и нежно, как в девятнадцать лет, но когда люди разошлись, от улыбки на его губах не осталось и следа. – Боже… – прошептал парень. Недавно выпитое вино встало у него в горле. Он закашлялся до слез из глаз, а затем замер как на могильный памятник. Удушающая волна пронеслась по всему телу, по позвоночнику прошествовали мурашки величиной с кулак, но Герман не смог шелохнуться, позволяя дьявольскому наваждению приближаться всё ближе, ближе, ближе… Лишь в последнюю секунду он словно пробудился от горячки, попятился влево, чуть не опрокинув стул, и пискнул, как попавший под колесо мышонок, столкнувшись со взглядом до боли знакомых ястребиных глаз с поволокой. – Добрый день. Очень рад всех вас видеть, – произнёс гость с лёгким английским акцентом. – Мне так непривычно везде слышать родную речь! И ни одного иностранца рядом! Но, надеюсь, я быстро привыкну. Герман опустился на стул, сунул руки в кармана жилета и немного свёл плечи, словно это могло спасти его от сухого ветра и от самого себя. Он понял, что Кирилл его не узнал. Или просто не обратил внимания. – Всем здравствуйте, – нараспев прощебетал появившийся следом за Лаврентьевым-младшим парень. Герман с восхищением посмотрел на неизвестного ему красавца. Высокий, пропорциональный, с поразительно грациозной, но не худощавой талией, с правильными чертами лица в обрамлении вьющихся тёмно-русых волос, он был похож на ожившего героя полотна талантливого художника. Его золотистые глаза были наполнены какой-то сдержанной страстью; то ли к миру, то ли к тому, кто шёл впереди него. А очерченные, нежные губы придавали облику толику чувственности. Тягучий аромат его парфюма с восточными нотками, казалось, заполнил собой всё пространство вокруг. Сам Герман на контрасте с этим молодым человеком выглядел невинным божьим ангелом. Разница в образах как огонь и вода. – «А ведь я мог бы быть на его месте, – подумал Квятковский. – Мог бы жить за границей, красиво и дорого одеваться, являться почётным гостем на мероприятиях, но, самое главное, находиться рядом с Кириллом. А сейчас я без спутника жизни, без друзей и без своего дома. И обвинить в этом некого. Просто так сложились обстоятельства. Волею судьбы я оказался выброшен за борт. Но зато у меня есть Кира. И мы с ней будем жить лучше всех на свете!» – А я, напротив, рад, что здесь все говорят по-русски, – прощебетал красавец с вьющимися волосами. – Я английский частенько подзабываю. – Да ты даже не знаешь, что такое do you speak english, – засмеялся Кирилл. – Ой, Кирилл, всё я… Дую! От этого простенького диалога у Германа засвербело под рёбрами. Он едва не вскрикнул, но сумел вовремя зажать себе рот ладонью. В его голове внезапно возник образ одной из картин, которую он нарисовал ещё в детстве: сидящий за столом и смотрящий вперёд себя распахнутыми от шока глазами кот с папиросой в правой лапе, и приписка сверху: «Кошмар, хрен знает, что мне теперь делать!» – Мне отсюда нужно ретироваться, – сказал парень. – И чем скорее, тем лучше. Появление Кирилла настолько выбило его из колеи, что он даже забыл о Кире. А девочка между тем не теряла времени даром. Запеканка, которую она уплетала за обе щёки, перестала её интересовать, едва она увидела того, кто просто не мог существовать в реальном мире, но того, кто ежедневно глядел на неё с отцовских картин. Это был тот самый принц! Кареглазый, высокий, красивый и родной до последней кровиночки! Он даже одет был так, как полагалось принцам: во всё необыкновенное и блестящее. Кира никогда прежде не видела таких нарядов! Глаза малышки изумлённо распахнулись. Улыбаясь, она смотрела сквозь толпу, прямо на ожившего сказочного героя. А потом сорвалась с места и, спотыкаясь на ходу, побежала к нему. – Кира! – опомнился Герман. – Постой! Но девочка уже достигла своей цели и вцепилась в парадный камзол «принца». – Что такое? – Кирилл недовольно обернулся, но, увидев малышку, ойкнул. – Девочка, ты чья? – А вы плинц? – «Какие у неё глаза! Огромные, голубые, как у Снегурочки!» – почему-то умилился Лаврентьев. – Конечно, принц, – ответил он, присев перед своей собеседницей на одно колено. – Настоящий? – Самый всамделишный! И чтобы ты в этом не сомневалась, я подарю тебе… Вот что ты хочешь? – А папа говолил, что выдумал вас. – Папа? Кирилл приподнял голову. Перед ним возник худощавый и светловолосый молодой человек в жилете из синего атласного шёлка. Глаза у него были печальными, зачарованными, тревожными, но всё такими же голубыми. Кириллу показалось, что ещё миг – и он умрёт от бешеного биения сердца в груди, от жара во всём теле и от невозможности вобрать в лёгкие чуть побольше спасительного кислорода. – Здравствуй, Герман. – Смотри, тут так красиво! – захлёбывается от восторга девятнадцатилетний юноша и изображает руками в воздухе какую-то непонятную параболу. – Тут? – Кирилл смотрит не на окружающую обстановку. Он смотрит на рассказчика. И соглашается с каждым словом оного, понимая, что никогда прежде не видел такой неописуемой красоты, такого воплощения изящества. – Да, очень. – Дурак ты, Кирюша! Я не про себя, а про выставочный зал! Хотя я, конечно, тоже ничего. – Если бы у меня было несколько жизней, одну я бы провёл, просто любуясь тобой. Жизнь у меня, к сожалению, одна. Но я всё равно провожу её именно так. Просто. Любуясь. Тобой. Говорят, что нельзя прикасаться к произведениям искусства, но сегодня я нарушу это правило. Герман сделал шаг вперёд. – Ой, Кирюша, смотри, какой большой дом! Интересно, кто в нём живёт? Наверное, какой-нибудь мерзавец, который всех своих родственников отравил к чёртовой бабушке и обманом завладел их наследством! – щебечет Герман, пока они неспешно прогуливаются по улице. – Что ты на меня так смотришь? Нет, это не камень в твой огород! Ого, какая кирпичная стена! А что за ней? Монастырь? Кирюша, а ты никогда не задумывался, что монахи носят под своими подрясниками? – Герман, ты что меня позоришь? – не выдерживает Кирилл. – С тобой невозможно гулять среди людей! Если ты не прекратишь, мы пойдём домой. – Всё-всё, я больше не буду! Едрить твою в ноздрю! Какая жирная собака! Да посмотри! Вон, справа! Всё, она уже убежала! Кирюш, а почему самец утки – это селезень? Кто это придумал? Почему не папа-утка? Кирюш, если на земле живут земляне, то кто живёт на Марсе? Марсиане? А на Венере? Венерики? Кирюш, а как ты думаешь, что лучше: быть добрым или счастливым? Кирилл попытался сдержать неуместную улыбку, но у него ничего не вышло. – А мне без тебя так плохо было! – А мне без тебя – ещё хуже. Кирилл жадно целует чужие острые скулы, фарфоровый подбородок, беломраморные плечи, пред которыми хочется склониться в бессилии, как пред чудотворными изваяниями, тонкие ключицы, а его глаза в это время горят точно в лихорадке. – Кирилл, ты меня любишь? – шепчет Герман, и его ресницы становятся влажными от слез, сплетаются в длинные черные стрелочки. Сухой и бражный воздух в комнате слишком груб для него, он тяжело дышит, мечется, вжимается в стену, покрывается мурашками, бесстыдно тянет шею навстречу новым поцелуям, внимает растлевающему шёпоту. – Скажи, любишь? – Люблю, Герман. Очень люблю, – кивает Кирилл, почти умирая от сладкой горечи. – Значит, с нами ничего не случится. И никто нас не разлучит. От воспоминаний у Кирилла закружилась голова. Он не врал. Он действительно его любил. Так же, как Дедал любил свои мечты о покорении небесных просторов, как Джордано Бруно любил звёзды, как Микеланджело любил «брать камни и отсекать от них всё лишнее», как Оноре Де Бальзак любил крепкий кофе без сахара и молока. Обнимая Германа, он чувствовал, что в его руках – весь мир, вся Вселенная. Однажды он прямо сказал об этом. – Многого хочешь, Кирюша. – Да, всю свою вселенную. Но ничто не помешает мне её заполучить. Правда, моя маленькая вселенная? Несколько минут мужчины молча смотрели друг на друга. – Простите, – наконец заговорил Герман. Обратиться к почётному гостю на «ты» в присутствии множества людей он не решился. – Я не знал, что вы здесь будете. Я сейчас уйду. *** – Только через мой труп! – прогремел сзади голос Сергея. Герман обернулся и посмотрел на него как на врага народа. Он не ожидал от этого дружелюбного, порядочного и умного человека такой подлости! Всё было подстроено! Сергей соврал ему! Он знал, что Кирилл приедет! – Сергей, можно вас на разговор? – угрожающе прошипел Квятковский. – Герман, невежливо не здороваться, – заметил Кирилл. Казалось, один его густой, ласкающий голос был полон страсти и эроса, пусть в нём и поигрывали язвительные нотки, как пузырьки шампанского в хрустальном бокале. Во всём естестве этого мужчины, в его всеподавляющей ауре и жарком дыхании скрывалось столько всего, что стоять с ним рядом было мучительно – хоть караул кричи! – Иди ко всем херам, – ответил Герман, не узнав своего собственного голоса – это было какое-то хриплое карканье! Вот на что способно волнение! На контрасте с его предыдущей фразой эта прозвучала так неуместно и забавно, что гости засмеялись, а Кирилл сконфузился. Герман, воспользовавшись всеобщим замешательством, поманил Сергея в угол: – Зачем вы меня подставили? Что плохого я вам сделал? Я ведь спрашивал, приедет ли Кирилл! Вы ответили, что нет, а что в итоге?! – Герман, помнишь, как Кира полгода назад заболела? – задал встречный вопрос хозяин дома. – А это здесь при чём? Конечно, помню! Такое не забудешь! – Мне было очень приятно, что ты обратился ко мне за помощью; что увидел во мне неравнодушного человека. Но тогда у меня, к сожалению, не оказалось нужной тебе суммы. – Но откуда же… Кирилл, да?! – Да, я написал Кириллу. Потому что ты сам никогда бы этого не сделал. – Прекрасно, твою мать, – сквозь зубы выругался парень. – Выбросил человека из своей жизни! – А может, и не нужно было выбрасывать?– слова Сергея тихим посвистом осели на прохладный воздух. – Не точи на него зуб, Герман. Лучше поблагодари. Герман сглотнул горьковатую слюну. Сергей был прав, если всё так сложилось, он был обязан сказать Кириллу спасибо. Кто знает, возможно, если бы не он, Кирочки бы уже на свете не было! От этой мысли Герману стало так дурно, что он покачнулся и закрыл глаза. А когда открыл их, увидел, что Кира всё ещё крутилась около своего «сказочного принца». – Кира, иди ко мне, – сказал Герман, постаравшись, чтобы его голос прозвучал строго. – Хватит приставать к посторонним лицам! – Это я-то посторонний? – непонятно почему возмутился Кирилл. – Иди ко мне, маленькая принцесса. Сам он «посторонний»! Вот, держи конфету. – Кира, не смей принимать конфеты от чужих людей! Но вредная Кира уже на всю округу чавкала предложенным ей угощением. Это было уже слишком! – Выплюнь! – негодовал Герман. – Немедленно выплюнь конфету! – Хватит кричать, – спокойно прервал его Лаврентьев и погладил Киру по волосам. Только этого не хватало! – Какая девочка чудесная. А зефир будешь? Герман не выдержал, схватил Киру за руку и притянул к себе. – Стой рядом! Нечего ему тобой командовать! Пусть своих детей заводит и кормит их чем ни попадя! Но как только он отпустил дочь, та снова бросилась к Кириллу. Безусловно, Кирочка очень любила папу, но его она видела каждый день и была уверена, что так будет всегда, а вот принца увидела впервые. Ну кто в здравом уме упустит возможность подольше побыть с ожившим сказочным героем?! – Сергей, кто этот парень? – между тем обратился Вениамин к хозяину дома. – Во-первых, здравствуйте, – ответил Сергей. Он страшно не любил Вениамина, хотя и видел его всего третий раз в жизни. – Здравствуйте. Это бывший друг Кирилла? – Веня интонационно выделил предпоследнее слово. – Тот, который его предал? А что он тут делает? – Вениамин, выбирайте выражения. Ни у кого не было и нет доказательств предательству со стороны Германа. А собирать ничем не подкреплённые сплетни – очень низко; особенно для дворянина и носителя известной фамилии. – «Ну и вкус у Кирилла раньше был, – подумал Ворошилов. – Невооружённым глазом видно, что этот олух понятия не имеет, что значит быть избранником богатого мужчины. И никогда не имел! Можно выдернуть человека из выселков, но выселки из человека – никогда. Он даже сейчас стоит, опустив плечи. Явно чувствует себя не в своей тарелке. Нет, сходиться нужно с равными. С равными по статусу, по материальному положению и по жизненному опыту!» – Герман очень хороший, – сказал Сергей больше для себя, нежели для Вениамина. Хотя побольнее задеть изнеженное самолюбие этого бездельника ему тоже хотелось. – Я не встречал человека добрее. Самому денег не хватает, но с другими готов последним поделиться. У Вени от услышанного едва не началась истерика, но, к счастью, к беседующим вовремя подошёл Кирилл. – Серёжа, не досаждай Вене, – взмолился он. – Бога ради! Он едва-едва выписался из больницы! В очередной раз! Он сейчас очень ранимый! – по взгляду Ворошилова Кирилл понял, что ляпнул лишнее, но потом вспомнил, как Веня рассказал гостям о его проблемах с сердцем, и успокоился. Отныне они квиты! – Давай наконец-то обнимемся! Я так рад встрече с тобой, братец! Герман вполоборота смотрел на своего первого и единственного мужчину и принюхивался к парфюму с оттенками цитрусов, свежести и кардамона, которым оный неизменно благоухал. (Так же, к слову, благоухал сам Герман после их любовных баталий). Бедолагу сковывала странная и суровая тяжесть, заставляющая его то переминаться с ноги на ногу, то тереть переносицу. Когда Кирилл прервал беседу с братом и сделал пару шагов вправо, Герман подбежал, чтобы протараторить: – Кирилл, спасибо, что полгода назад выслал деньги на лечение моей дочери, – он смотрел на носы своих ботинок, потому что так было проще. У ботинок не было плутовских глаз, угловатых скул и порочных губ – ничего того, от чего у самого Германа земля уходила из-под ног. – Если нужно, я верну тебе всю сумму. – Об этом не может быть и речи. У тебя прекрасная девочка. И я рад, что с ней всё хорошо. Кирилл мысленно ухмыльнулся. Он растягивал время, не хотел завершать беседу. Господи, как же ему этого не хватало! Нет, у него не было недостатка в общении. Но был вечный недостаток в нём. Вот только вряд ли они найдут, о чём поговорить. Ужасный парадокс! Они – абсолютно разные и уже чужие друг другу люди. – Как ты живёшь? – продолжил Лаврентьев. Он жёг Германа взглядом, проходился по нему с ног до головы, но не останавливался на лице. – Как твоя супруга? Квятковский истерично хихикнул. Он вспомнил, что так и не рассказал Сергею о бегстве Светы. Почему? А это было одному богу известно! Наверное, застыдился. Не захотел снова выглядеть в чужих глазах бедным и оставленным. Скорее всего, Сергей сам обо всём догадался, ведь неспроста пригласил на праздник только Германа и Киру, ни словом не обмолвившись о Светочке. Но вопросов он не задавал, и Герман был ему за это очень благодарен. Значит, Кирилл тоже не был осведомлён о произошедшем. – Давай не будем об этом? – Герман щёлкнул костяшками длинных пальцев. Нет, это всё нужно было заканчивать. Они задохнутся друг другом, если не прекратят. – Ты на меня сердишься? – Мой мальчик, ты такой красивый, нежный и юный. Я хочу прикоснуться к тебе. Но не так, как раньше. Ты позволишь мне это сделать? – спрашивает Кирилл, гладя чужую хрупкую спину. Герман кивает и судорожно комкает одеяло. – Кирилл, я бы никогда не подумал, что буду испытывать такие чувства к мужчине, но я не могу удержаться от тебя. Ты такой… Такой… Я не в силах описать это словами. Но я абсолютно точно уверен, что влюблён в тебя. – Чёрт возьми, твоя кожа такая нежная. – Твои руки… Они… – Да. Это мои руки. Привыкай к ним. – Нет. Не сержусь. – Я слов на ветер никогда не бросаю, – хвалится один из почётных гостей за столом. – Потому что я – Иван Андреевич Луначарский! А значит, кто? Правильно, честный и… – Иван Андреевич – старая скотина и пустоголовый сукин сын, – без задней мысли продолжает Герман. Именно эту фразу он слышал от Кирилла неделю назад. – Правильно, Кирюш? – Куда впадает река Волга, ты запомнить не можешь, а это запомнил, – шипит Кирилл себе под нос и сжимает пальцы на плече своего подопечного. Теперь им нужно убраться отсюда как можно скорее. Но Герман, осмотревшись вокруг, выдаёт: – Кирюш, а тут не так страшно, как мы думали! Хоть и бедненько, но чистенько! А ты говорил, они в дыру с клопами переехали! – Герман, ты меня не простил? – глаза Кирилла снова наполнились слезами от воспоминаний. Он сам не знал, что имел в виду. Сейчас ему было не так важно, согрешил ли Герман тогда. Он просто хотел получить от него прощение. – Простил, – искренне улыбнулся Квятковский. – «Он стоит так же, как я, – мысленно обрадовался Кирилл, словно это могло сделать их настоящими родственными душами. – Переместив вес тела на одну ногу и запустив руки в карманы жилета!» – Ты стыдишься меня? – вдруг сорвалось с губ Германа. – Ты только не подумай дурного. Я счастлив, очень счастлив! Я даже не верю, что всё это происходит со мной! Но на дне моей души живёт толика тревоги, которая так и грозится разрастись до размеров снежного кома! Какое-то странное предчувствие. Словно я что-то сделал не так. Словно вскоре мы столкнёмся с огромными трудностями. Кирилл, ты… Ты только верь мне, хорошо? Что бы про меня ни говорили, как бы меня ни пытались очернить, я люблю только тебя. И всегда буду любить. Я хочу жить с тобой, я хочу видеть тебя каждый день. Мой дом – там, где ты. Мой дом – это твои руки. – Мой золотой мальчик, как же ты травмирован! Тебе страшно от того, что у нас всё слишком хорошо и спокойно, ты к такому не привык. Я не смогу пережить это вместо тебя, но я смогу прожить это с тобой. Я обещаю, что тебе больше никогда не будет больно и плохо. Верь мне, как я буду верить тебе. – Нет. Я стыжусь того, что всё так вышло. *** К обеду Герман совсем опьянел. Он раскачивался на стуле и чувствовал себя здесь совершенно чужим. Кирилл посматривал на него, и в эти моменты в его глазах можно было заметить давно угасший блеск. – «Я тебя предал. Прости меня, – шептали бескровные губы мужчины. – Я не должен был отказываться от тебя и от нашей истории, не имея при себе доказательств твоей вины; не должен был верить тем людям, которые мечтали нас поссорить. Все эти годы я жил хоть и не с тобой, но тобой. Я потерял тебя, потому что сам так решил. Никто не ставил мне условий, всё произошло так, как я сказал». – Кирилл, – промурлыкал Вениамин, подойдя к своему избраннику. – Ты на меня не обижаешься? – За что мне на тебя обижаться? – равнодушно уточнил Кирилл. – За ту истерику в придорожном кафе из-за невкусных пирожных. – Перестань, я уже забыл. – Но я всё же хочу загладить свою вину, – недвусмысленно протянул начинающий поэт. Да, после последней выписки из психиатрической больницы Вениамин наконец-то нашёл себе занятие – начал сочинять стихи. Поначалу Кирилл воспринял это с ломким скептицизмом – ладно, проза, это ещё можно было бы понять, она сейчас переживала возрождение, появлялись новые имена, неплохо читались и продавались любовные и приключенческие романы, но поэзия… Кому она была нужна? Какое имя можно было заработать на этом выкинутом на свалку истории жанре? Но затем смирился. Даже убедил себя, что стихи сейчас звучали реже, потому что было мало талантов; и что если Вениамин проявит способности, то сможет прославиться. Вот только Веня и здесь отличился не в лучшую сторону. Поначалу он рифмовал исключительно на глаголы. Кирилл однажды сказал, что данная рифма ещё с пушкинских времён считается бедной и непритязательной – подставляешь разные суффиксы – вот тебе и «стихи»; а в народе вовсе ходит выражение «кто рифмует на глаголы, того имеют в рот монголы», но Веня ответил, что он, Кирилл, ничего не понимает, и вообще «за такие замечания в адрес своего возлюбленного его самого монголы поимеют, и штаны снять не успеет». Но всё-таки задумался, что-то переосмыслил и теперь запросто рифмовал бузину и курицу. Но удачные четверостишия у Ворошилова всё же были. И читал он их всегда взахлёб, театрально разбрасывая листы, хватаясь за сердце и падая на колени. Со временем Кирилл стал находить в этом особую прелесть и даже подарил избраннику чернильное перо из чистого золота – «для вдохновения». Вениамин был очень доволен – отныне он видел в Кирилле не только спонсора своих развлечений, но и постоянные свободные уши, по которым можно было ездить с утра до ночи. – Веня, прости, но я очень устал, – бледно улыбнулся Лаврентьев. – Кирилл, ты со мной за весь вечер и двумя словами не обмолвился. По-твоему, это нормально? Думаешь, я не понимаю, что всё дело в Германе? – Нет, Веня. Дело в том, что ты всю дорогу выедал мне мозг чайной ложечкой, – Кирилл покривился, вспомнив, как в купе первого класса Ворошилов то плакал из-за растений – он всерьёз задумался о том, что они цветут всё лето, но погибают к осени, и ему стало грустно, то тянулся к нему, с театральной патетикой подвывая: «Поцелуй же меня! Посмотри, какие у меня сладкие и красивые губы!» Этот нарциссизм, тесно переплетённый с истеричностью, был просто невыносим. – И у меня не осталось сил ни на общение, ни на близость. Оставь в покое Германа, не будь злыднем и сплетником. Если бы он действительно был мне так дорог, мы сейчас были бы вместе. Но мы давным-давно расстались. Не надумывай себе всякие шекспировские страсти. Но как только Вениамин скрылся из виду, Кирилл пошёл к брату. Он собирался устроить оному разнос, и плевать, что сегодняшний день для этого не подходил. – Серёжа, скажи, ты знал, что Герман начал пить? – для начала спросил Лаврентьев-младший. – Знал, – ответил Сергей. – А почему мне об этом не написал? – Кирилл, ты слегка обнаглел. Хочешь выставить меня виноватым? – Не хочу. Но ты мог бы меня предупредить, я ведь… – Когда я пришёл к Герману в первый раз, он дал мне понять, что не хочет, чтобы ты что-либо знал о его судьбе. А во второй раз я застал его в гораздо лучшем виде. И рядом с беременной невестой! Когда в его жизни появилась Света, он бросил пить. Но потом снова сорвался. Видимо, между ними произошло что-то очень плохое. Если тебе интересно, что именно, поговори с самим Германом. А меня в свои конфликты не втягивайте. Я сделал для вас всё, что было в моих силах, – и в заключение оратор добавил: – подобные вопросы нужно решать лично, а не через посредников. Если бы тебя вправду тревожило положение Германа, ты бы давно приехал и разыскал его. А письма и деньги – это ерунда. – Серёжа, это ведь не на соседнюю улицу съездить! – А кто тебя просил уезжать к чёрту на кулички? Тебе за рубежом мёдом намазано? Много счастья там увидел? Твой нынешний-то тоже, смотрю, выпить любит, – Сергей многозначительно посмотрел на крутящегося в стайке гостей Вениамина. – Простыни твои шёлковые не заблёвывает? – Ты мне хамишь? – Герман пьёт, потому что не знает других лекарств от душевной боли. А Вениамин – от нечего делать. Улавливаешь разницу? Кирилл оставил брата и решительным шагом направился к Квятковскому. – Тебе хватит, – сказал он, вырвав бокал из чужой руки. Герман изменился в лице и забыл, как дышать, ощутив на своей коже почти забытое прикосновение. Пальцы у Кирилла по-прежнему были крепкими и тёплыми. Квятковский мимолётно прошёлся ногтями по тыльной стороне чужой ладони и испуганно глянул на своего бывшего возлюбленного – не заметил ли тот его странной реакции на простой тактильный контакт? Но Кирилл брезгливо смотрел на бутылку на столе. – «Слава богу», – подумал Герман. – Пойдём, я провожу тебя в комнату. – Никуда я с тобой не пойду! – Герман, если ты будешь со мной пререкаться, я просто взвалю тебя на своё плечо. И отнесу туда, куда мне надо! На глазах у множества людей! Не думаю, что ты этого хочешь. – Деспот! – резанул Герман, но всё же придал своему телу вертикальное положение. Оказавшись в комнате, Квятковский без сил повалился на кровать. Его раздирал на части стыд. Он действительно не был рад, что встретил Кирилла. Они и раньше не были равными друг другу, а сейчас – подавно. Между ними такая пропасть! И то, что Кирилл весь вечер посматривал на него со страхом и сочувствием, а теперь не дал ему уснуть за столом, лицом в салате, лишь усугубляло жалкое положение самого Германа. – Какого чёрта ты напился до такого состояния? – спросил Кирилл. – Да пошёл ты. Приехал сюда, весь красивый, важный, с чистенькой совестью, и смеешь меня отчитывать? Знал бы ты, через что мне довелось пройти после того, как ты выкинул меня из своей жизни! Где мне довелось жить, чем заниматься и с кем общаться! Сколько боли, мерзости и насмешек выпало на мою долю! Тебе когда-нибудь доводилось таскать огромные мешки с картошкой на рынке? А мыть полы до ссадин на коленках и мозолей на руках? А бегать по соседям и умолять их найти немного молока для новорожденного ребёнка? Можешь не отвечать. Знаю, что нет. И за волосы тебя по всей комнате никогда не таскали, и последними словами не обзывали, и не променивали на заграничного вельможу, – Герман говорил, и его губы предательски дрожали. – Ты сам – заграничный вельможа! Да, я пью. И имею на это право! Я не от безделья пью! И не для радости! Или ты даже сейчас считаешь, что я в пьяном виде вешаюсь на всех подряд? – Послушай, Герман… Кирилл снова невзначай коснулся чужих тонких пальцев с покрасневшими, обветренными костяшками (нет, такие пальцы должны принадлежать великому музыканту или художнику, но не работяге!) И сделал он это так нежно, что в душе у Германа снова всё всколыхнулось. Кирилл спрятал улыбку в уголках губ. Он почувствовал то же самое. Удивительное дело! Лаврентьев считал себя знатоком в любых вопросах, касающихся интимной близости. Он очень много раз испытывал сексуальное возбуждение, но только в случае с Германом это происходило с ним от простого соприкосновения рук. – Я не сделал тогда ничего плохого! – со слезами на глазах воскликнул Квятковский. – И деньги у Ольги я не брал, и с твоим неприятелем не спал! Да я даже пить не хотел! Мне Витя постоянно наливал и подливал! И добился своего, теперь я хлещу похуже всякого холостого извозчика! Да и как ещё утешаться, если никому не нужен? Я был простым и искренним человеком. Хоть и обладал талантом попадать в идиотские ситуации! Но теперь я – алкоголик и вор! Да-да, именно вор! Держись от меня подальше, если не хочешь лишиться своих драгоценностей! – Не относись ко мне враждебно, прошу, – вдруг совсем по-мальчишески пролепетал Кирилл и поднёс ладонь к лицу. – «Какой он больной, измотанный и запуганный! Как маленький зайчонок, попавший в западню, – помыслил мужчина. – А волосы, как всегда, растрёпанные. И чёлка на глаза лезет. В парикмахерскую-то мы ходить не любим, боимся, что нас там «обкорнают, как барана». Как же я по тебе соскучился, если бы ты знал!» – Ты сделал выбор не в мою пользу. Что же ты не остался с Ольгой, если так ей доверял? Ты знаешь, что она теперь – жена Семёнова? Вот так жизнь повернулась. Нас они разлучили, а сами спелись! – Герман, я ведь и не жил без тебя… – Не трогай! – крикнул Герман, подивившись своей решительности, помноженной на драматизм. А потом вспомнил забавный «заговор», что прочёл в какой-то газете год назад: – В озере купайся, в лесу гуляйся, в небо смотри, а меня не бери! Случится с тобой хвороба до самого гроба, окривеешь, окосеешь, если мною овладеешь! От моего порога ступай своей дорогой! Кирилл полминуты смотрел на него во все глаза, а потом беззвучно рассмеялся. В этот миг Герман стал настоящим – тем милым мальчиком, каким Лаврентьев его знал. – Да что такое! – вдруг раздалось из коридора. – «Вениамин, – понял Лаврентьев. – Сегодня мне не удастся избежать с ним проблем». Когда он вышел из комнаты, Веня налетел на него так, что чуть не сбил с ног. – Что случилось? – бросил Кирилл, прекрасно осознавая нелепость своего вопроса. – Ты что там делал?! Я искал тебя по всему дому! – Ничего. Просто решил отдохнуть от гостей. – Ты меня за идиота держишь? Если бы Вениамин десять минут назад не был так увлечён беседами и самолюбованием, и увидел, куда и с кем пошёл Кирилл, у последнего бы не получилось отвертеться. Но Ворошилов слишком поздно заметил отсутствие избранника, да и Кирилл был спокойным, непохожим на человека, которого в чём-то уличили. – А Герман где? – дурацкое имя латинского происхождения Веня произнёс с неприкрытой брезгливостью. Гер-ман… Этимологическое значение – «родной», «близкий». Как знак свыше! Он даже сейчас оставался для Кирилла родным. Вениамин бы легче принял известие о том, что Лаврентьев начал гулять как сивый мерин по разномастным мужчинам и женщинам, чем известие о том, что на горизонте снова замаячил этот белобрысый паршивец. – Ты слишком часто о нём говоришь. Может, ты сам на него глаз положил? – Да ну тебя. – Пойдём к остальным. Я уже отдохнул. *** Герман проснулся среди ночи. Кира, к счастью, спала рядом; и, наверное, видела красочные сны маленького ребёнка. Сначала Квятковский не понял, где находится, но потом всё вспомнил и, чуть слышно выругавшись, повернулся на другой бок. Замечательно! Он вышел на новый уровень! Так нажрался, что уснул в чужом доме! Ресницы парня увлажнились, нутро неприятно дёрнулось. Как жестоко со стороны Сергея было приглашать его сюда, зная, что Вениамин и Кирилл тоже приедут! Как отвратно со стороны последнего было читать ему нотации! Кира заворочалась, и Герман подоткнул ей одеяло. От малышки пахло сахарными леденцами – господи, как чудесно! Интересно, все дети так пахнут? – Какой же я конченный человек, – в пустоту сказал Квятковский. – Я его люблю. До сих пор! И ничего не могу с этим поделать! – он вздохнул и вложил в этот вздох почти весь спектр человеческих эмоций: удивление, злость, сожаление и, главное, сильное сомнение в том, что у него всё в порядке с головой. – Мне нужно отсюда сбежать. Немедленно. Герман уже хотел растормошить Киру, но вдруг навострил уши и подбежал к окну. С улицы доносились крики, свист и смех. Он ничего не увидел из-за забора, но узнал один из голосов – это был голос Вениамина. – Что там происходит? – испугался Герман. Он вышел из комнаты и подбежал к входным дверям, но был остановлен неизвестно откуда взявшимся Сергеем. – Герман, не вмешивайся, – попросил хозяин дома. – Но там Вениамин! И, судя по его голосу, он чем-то напуган! – Да и чёрт с ним. – Но так нельзя! А если ему угрожает опасность? Где Кирилл? Разбудите его! – Кирилла здесь нет. Он решил навестить своих старых московских друзей. – Ночью? Более подходящего времени на нашёл? – истерично засмеялся Герман. Вениамин был ему безразличен; а может, даже неприятен. И дело, как ни странно, было не в ревности – Герман считал, что давно не имел права ревновать Кирилла к кому-либо, – просто он, Квятковский, с таким типом людей предпочитал не общаться, всегда обходил его стороной. Он не понимал, что Вениамин говорил и делал, откуда в этом красивом и с виду интеллигентном парне столько истеричности и разрушенности. Визгливый, дёрганный, наглый, с замашками прожигающего жизнь взрослого мужчины… Смертоносный ураган, по несчастливой случайности налетевший на Москву! Если бы у Германа был такой родственник или напарник по работе, он сделал бы всё возможное, чтобы не попадаться ему на глаза. Но он не хотел, чтобы с Вениамином случилось что-то плохое! – Сергей, мы должны ему помочь! – Кому должен – всем прощаю, – отшутился Сергей. – Герман, иди спать. Ничего страшного с Вениамином не случится. Он взрослый человек, сам во всём разберётся. – Нет, я так не могу! – воскликнул Герман и выбежал из дома. Оказавшись за пределами двора, он увидел, как Вениамина плотным кольцом обступили пятеро парней. – Я ещё раз повторю, идиот, – отчеканил один из них – по всей видимости, главарь, – попроси прощения за свои слова. – Пошёл ты, сволочь! – ядовито выплюнул Вениамин. – Что здесь творится? – поинтересовался Герман. Собравшиеся как по щелчку пальцев кого-то свыше повернули головы в его сторону. На лицах тех самых парней вспыхнули недовольство и злоехидство, а на лице Вениамина – искреннее недоумение. Никто из усадьбы не вышел ему на подмогу! Никто! Кроме... – Не лезь не в своё дело, мальчишка, – сквозь зубы проскрежетал главарь. – Пятеро на одного – не очень-то честно. Вы так не считаете? Настрой компании стал ещё более недружелюбным и решительным. Холодный, учительский тон молоденького незнакомца смог бы разозлить кого угодно. – Слушай, мы хотели обойтись малой кровью. Но, раз ты влез, пеняй на себя. А потом всё начало развиваться так стремительно, что Вениамин, поначалу занимавший позицию молчаливого наблюдателя, признал, что недооценивал Германа. Этот оборванец был до одури подвижным и быстрым! Он не наносил ударов, но так ловко изворачивался, отпрыгивал и ускользал, что оторопь брала! Этому Герману был вынужден научиться, когда начал наниматься на унизительные, с точки зрения обывателей, работы. Когда он чистил снег, мыл полы или пел песни на набережной, его часто пытались толкнуть, ущипнуть или пнуть. Если бы он не уворачивался, ему приходилось бы совсем несладко. Но тут Вениамин понял, что оставаться в стороне в его случае – просто-напросто бесчеловечно и ринулся в гущу событий. Он яростно лупил во все стороны холёными кулаками, но преимущество, конечно, было на стороне большинства. Неизвестно, чем бы обернулась вся эта ситуация, если бы не Сергей. Он подоспел как раз вовремя, вооружившись не только кулаками, но ещё и найденной во дворе палкой. При виде последнего оружия Германа снова разобрал истерический смех, и, когда противники удалились, он буквально повалился на траву, хлопая себя по коленкам. – Я клянусь, что Кирилл завтра несдобрует, – зло процедил Сергей. Вениамин теперь чувствовал себя неловко в обществе Квятковского. Он всё ещё считал его своим неприятелем, но понимал, что обязан его поблагодарить. – Спасибо, Герман, – сказал Ворошилов; таким голосом, словно ему сжимали горло. – Ты мне очень помог. Хотя я и не понимаю, зачем тебе это было нужно. – Мы же все люди, – ответил Квятковский. – Разве можно бросать друг друга в беде? – Ты какой-то… Слишком добрый. Герман улыбнулся. Как часто он слышал данную фразу в свой адрес! Уже на пороге усадьбы Герман обратил внимание на ожоги на запястье правой руки своего нового знакомого и с тревогой спросил: – Откуда это? – Кирилл оставил. – Ч-чего? – Да, ему это нравится. Он меня бьёт, душит и тушит об меня папиросы. Тот ещё садист. Идущий впереди Сергей лишь закатил глаза. Он не взял во внимание слова Вени, потому что, во-первых, давно уверовал в то, что его брат – нормальный, а, во-вторых, знал, что эксцентричный Ворошилов очень любил фантазировать. – Вениамин, ты говоришь правду? – ужаснулся Герман. – Не слушай его, – не выдержал Сергей. – А ты, Вениамин, не сочиняй! В усадьбе, отпаивая Германа ромашковым чаем, Лаврентьев-старший разразился гневной тирадой: – Я от них с ума схожу! Я на своём веку видел много пар, но таких… У них абсолютно всё плохо! Эти вопиющие отношения закончатся для Кирилла либо в больнице, либо в петле! У него уже серьёзные проблемы с сердцем! Если бы мне довелось жить с Вениамином, я бы протянул ноги раньше, чем успел закричать «караул»! Когда я впервые его увидел, мне захотелось приложить все усилия, чтобы отправить его в какую-нибудь заморскую страну на большом корабле и никогда не возвращать обратно. С ним невозможно общаться без валерьянки! От нахождения с ним в одной комнате у кого угодно закружится голова! Герман слушал мужчину, не перебивая, и тайком утирал слёзы. – Вы думаете, то, что он сказал о Кирилле, – неправда? – поинтересовался парень, когда пауза затянулась. – Конечно. Не удивлюсь, если он сам затушил об себя парочку папирос, чтобы привлечь внимание Кирилла. Однажды он уже сделал вид, что собирается наглотаться таблеток, когда Кирилл вернулся домой позже обычного. С ним постоянно что-то происходит. То одно, то другое! До психиатрической больницы он был спокойнее! А сейчас, когда у него случаются нервные срывы… Сергей видел огромнейшую трагедию во всей этой истории. Ведь и Герман, и Кирилл, и даже Вениамин по отдельности были неплохими людьми. Но судьба сплела их в какой-то роковой клубок, где каждый за что-то расплачивался! Если бы Кирилл и Герман в самом начале своей истории не разругались из-за устроенной в усадьбе попойки и пропавшего перстня, Кирилл бы не согласился жениться на Ольге и принять её ребёнка. Если бы он тогда поверил Герману, а не другим людям, всё бы тоже сложилось иначе. Если бы Герман не изъявил желания сочетаться браком со Светой, Кирилл бы не начал страдать от болей в сердце, а Вениамину бы не пришлось спускаться на несколько уровней и ограничивать себя в своих потребностях; следовательно, он бы избежал стресса, не попал бы в психиатрическую больницу и не стал бы таким странным! Господи, сколько возможных сценариев! И все они были счастливее того, что происходило здесь и сейчас! И кого во всём винить? Герман теперь – алкоголик, Кирилл – «сердечник», как таких называли в народе, а Вениамину остался шаг до городского сумасшедшего! – Когда у Вениамина случаются нервные срывы, Кирилл приглашает докторов, – продолжил Сергей. – По-хорошему, ему бы не помешала работа. Но разве человек в подавленном состоянии способен на плодотворную деятельность? Да и не умеет он ничего толком. Не официантом же ему быть! – Мне его очень жаль, – искренне ответил Квятковский. – И Кирилла жаль! Сергей, я… Мне не нужно было к вам приходить, – он выпустил из горла судорожный хрип. По бледной щеке скатилась горькая слеза и упала на холодный пол. – Мне нельзя было видеть Кирилла! Я не могу его видеть, понимаете?! Особенно рядом с другим человеком! Мне плохо от этого! Через минуту он почувствовал, как Сергей обхватил его за затылок и прижал к своей пахнущей парфюмом и табаком рубашке. Это стало последней каплей. Герман прекратил сдерживаться и зарыдал навзрыд. *** Утром Герман кое-как привёл себя в порядок, одел Киру, взял её на руки и тихо, как мышка, проскользнул в коридор. Он решил сбежать до того, как проснутся остальные обитатели дома, хотя и понимал, что это очень невежливо. Лучше он зайдёт к Сергею в аккурат перед своим отъездом в другой город и тогда попрощается – возможно, навсегда. Но сейчас он здесь не останется. В коридоре Герман ни на кого не наткнулся, но радоваться, как оказалось, было рано. Как только он вышел на крыльцо, то буквально врезался в Кирилла. – «Да что б ему пусто было! – мысленно выругался парень. – Свалился на мою голову! Сидел бы в своей Великобритании, или куда он там переехал, и не высовывался, так нет же, явился – не запылился! Опять всё взбаламутил почём зря!» – Доброе утро, Герман, – всё тем же низким и бархатным голосом поздоровался вчерашний почётный гость. – Сергей успел рассказать мне, что случилось ночью. Спасибо, что не остался в стороне. Ты – самый добрый и неравнодушный человек из всех, кого я знаю. – Плинц! – словно в первый раз восхитилась Кирочка и потянула руки к воротнику рубашки Лаврентьева. – Дочь, перестань, – шикнул Герман. На трезвую голову он стыдился называть малышку по имени в присутствии Кирилла, ибо знал, что тот, как и Витя, обо всём догадается. – Это… Это не принц! Это просто младший брат дяди Серёжи! – Герман, это очень жестоко, – не смог промолчать Кирилл. – Зачем ты разрушаешь детскую веру в сказку? Не слушай папу, Кира. Ты права, я принц. Квятковский испытал огромное желание ударить себя по лицу мокрой тряпкой. Если бы он не прожужжал дочери все уши сказками об этом «принце» и не развесил его портреты по всей комнате, всё бы было в порядке! – Я назвал дочь в честь своей дальней родственницы, – соврал Герман. – Очень мило, – улыбнулся Лаврентьев, и Квятковский понял, что тот ни на грош ему не поверил. – Ты сильно торопишься домой? Может, погуляем? – Кирилл, я был тебе предан. И был тобой предан в ответ. Знаешь поговорку «в одну реку дважды не войдёшь»? – Гер-ман, ты меня неправильно понял. Я предложил тебе погулять. Просто погулять, понимаешь? – своё любимое имя из шести букв Кирилл проговаривал с каким-то болезненным упоением. Ему до безумия нравилось смаковать первый слог и плавно переходить на второй. – Подышать свежим воздухом, поболтать, чего-нибудь выпить; учти, что под «чем-нибудь» я подразумеваю чай или кофе. Я не лелею надежд на наше воссоединение и не строю иллюзий. У меня есть Вениамин, и я должен быть с ним – и неважно, хочу я этого или нет. Тут всё гораздо сложнее. Он болеет и не может работать. Я не имею морального права оставлять его. – Кирилл, ты вправду тушил об него папиросы? – спросил Герман, предусмотрительно закрыв Кире уши. – Я видел ожоги на его правом запястье. – Что? – Лаврентьев удивился так искренне, что у парня отлегло от сердца. – Это он тебе сказал? И ты поверил? Герман, за кого ты меня принимаешь? – Нет. Я, в отличие от тебя, не склонен верить каждому встречному-поперечному. – Ловко парировал, молодец. Я Веню и пальцем ни разу не тронул. А вот сам в последнее время частенько от него защищаюсь. После второй выписки из психиатрической больницы он начал страдать приступами враждебности. Две недели назад он швырял тарелки в прислужников, не щадя никого: ни людей, ни коллекционный фарфор. А месяц назад – гонялся за мной с ножницами. Я пригласил доктора на дом, но Вениамин атаковал и его. – И что сказал доктор? – тяжело сглотнул слушатель. – Что таким людям негде найти помощи. После, правда, забрал Вениамина с собой, провёл обследование, но не сообщил мне результатов. Когда Веня вернулся домой, я заметил, что у него расширены зрачки и учащён пульс, и отвёз его в другую больницу, чтобы его там проверили на употребление наркотиков. Веня, к счастью, оказался «чистым». Ему прописали успокоительные и направили в ещё одну клинику – как было обещано, в отделение к людям его возраста, но когда я приехал его навестить, увидел, что он заперт в палате со стариками. – Какой ужас! – Он дважды сбегал из психиатрических больниц и трижды пытался покончить с собой. В последний раз он сделал это из-за того, что я вернулся домой на десять минут позже обычного. Чтобы искупить свою вину, – Кирилл сделал саркастичный акцент на последнем слове, – я подарил ему красивую картину в стеклянной раме, но он разбил её, едва не отрезал себе палец и снова попал в клинику нервных расстройств. На данное время я – единственный человек, который способен хоть немного контролировать поведение Вениамина; гарант его какой-никакой душевной устойчивости. Без меня он либо бросится в реку, либо окончательно сойдёт с ума – будет ходить по улицам и крутить воробьям дули. Теперь ты понимаешь всю безнадёгу моего положения? – рассказчик зажмурился до разноцветных пятен перед глазами, а после закурил, вычурно помахивая небрежно согнутой самокруткой. – Только не подумай, что я тебе плачусь! Я понимаю, что сам во всём виноват. Когда я сошёлся с Вениамином, я очень мало о нём знал. Он показался мне дружелюбным, интересным и весёлым интеллигентом. Он помог мне пережить сильнейшую тоску после нашего с тобой разрыва, и я до сих пор благодарен ему за это. Мы отлично проводили время, посещали театры, музеи, концерты. Но когда я серьёзно заболел, наше материальное положение значительно ухудшилось. И для Вениамина это стало большим ударом. Я слишком поздно выяснил, что он всегда крайне болезненно воспринимал любые перемены. Ещё в раннем детстве с ним случались истерики, когда его пытались нарядить во что-то новое, что ему не нравилось. А тут – мало того, что переезд за границу, так ещё и жизнь на другом уровне. – Что же у тебя за карма, – невесело усмехнулся Квятковский. – Ты постоянно связываешься с теми, у кого проблем больше, чем у тебя. А это никогда и никого не приводило к хорошему. – Герман, я поведал тебе всю эту неприятную историю, чтобы ты уверовал в то, что я крепко-накрепко связан с другим человеком и не имею на тебя видов. Вениамин – мой крест, который я буду тянуть до гроба; надеюсь, что до своего. Но мне очень хочется пообщаться с тобой. Ты – очень приятный собеседник. Разговоры с тобой льются, словно сентябрьский дождик, спокойно, непринуждённо, переходя с темы на тему, без ехидства и пустопорожения. Пожалуйста, исполни моё желание, пойди мне навстречу в последний раз. Я вскоре уеду, и мы более не увидимся. От последней фразы Кирилла Герман едва не застонал в голос. Да им вообще не стоило видеться! Никогда! Ни при каких обстоятельствах! Квятковский чувствовал себя главным героем в чужой трагикомедии. Он прятался за мифическими аргументами и помыслами, пытался убедить самого себя, что хотел провести время с Кириллом только потому, что помнил всё хорошее, что тот сделал для него, потому что устал от общества невежественных алкоголиков и их сварливых жён, и желал пообщаться с человеком иного круга… Но правда была куда прозаичнее – его одержимость Кириллом никуда не делась. Он просто не мог этому противостоять! Он, чёрт возьми, соскучился! Он увядал, засыхал, скукоживался без Лаврентьева, как сорванный почём зря и выброшенный на обочину цветок. – Ладно, – выдавил из себя Герман. – А как же Вениамин? Что ты ему скажешь? – Сейчас половина шестого утра. А он раньше двенадцати дня не проснётся; следовательно, даже не узнает, что я куда-то уходил. – Только я Киру с собой возьму. – Конечно. *** – «Я ни в коем случае во второй раз не паду жертвой рокового обаяния этого человека! Хватит мне страданий, которые я испытал из-за слишком доверчивого сердца! – думал Герман, для уверенности сжав ладони в кулаки. – Да, он мне небезразличен, но я буду бороться со своим влечением всеми доступными способами! И пусть он сколько угодно улыбается, играет бровями и говорит мне льстивые речи! Я не покорюсь!» Он сидел на берегу реки, смотрел на красивейший пейзаж и грыз карандаш. Солнце ещё не взошло, весь мир спал, воздух был очень свежим, и неповторимые, удивительные ощущения заполнили всю душу Германа, растеклись по венам, оборвались слезами в груди. Наверное, то же самое чувствовал Кирилл, который сидел рядом с ним, обхватив руками колени и подняв воротник своего пиджака для пущего тепла. Киру пришлось оставить в доме Сергея – малышка не вовремя уснула, а снова будить её молодой отец не захотел. Да и утро сегодня выдалось прохладным, явно не для посиделок на улице с крохой, которая и так часто болела. – Посмотри, река похожа на очень длинную ленту, которая берёт своё начало где-то далеко-далеко, – мечтательно сказал Герман. – В другом городе, а то и в другом мире! – Из всех, кого мне довелось встретить на своём жизненном пути, только ты умеешь замечать красоту в столь простых вещай, – ответил Кирилл и тайком утёр некстати проступившие слёзы. Он испытывал небывалое облегчение от того, что с ним в кои-то веки разговаривали спокойно, доброжелательно и неторопливо, без криков, визгов, упрёков и требований. – А какое сегодня небо! Розовеющее, студеное, волшебное, – голос Германа оседал вокруг как снег или мягкий пух. – А как здесь тихо! И это не та мёртвая, давящая тишина полупустой комнаты, что часто обрушивалась на меня бессонными ночами, а совершенно другая, безмятежная тишь спящей природы. Знаешь, я недавно нарисовал один пейзаж… – Герман, можно мне купить какую-нибудь из твоих картин? – вдруг как снег на голову спросил Кирилл. – Я повешу её на самом видном месте в своём новом доме. – Купить? Нет. Я подарю тебе что-нибудь из своих работ. – Нет-нет, я заплачу. Для меня это важно. Мне так нравятся твои волосы. Они очень забавно пушатся. Ты их заплетал на ночь? Или делал укладку? – Кирилл, я просто сегодня не причесался. В холодном и влажном воздухе зазвенел серебристый смех, что показался Кириллу небесной музыкой. – Герман… Гермуся, расскажи, как ты живёшь? Тебе нужна помощь? Не подумай, я не о деньгах… Хотя и о них тоже. Я могу найти для тебя высокооплачиваемую работу. Или опытного наставника с хорошими рекомендациями, который обучит тебя чему-нибудь новому и полезному. А как твоё самочувствие? Ты много пьёшь, может, обратиться к докторам, проверить, в каком состоянии печень, и… – Нет, Кирилл, мне ничего не нужно, – не дослушав, замотал головой Герман. – Для себя – не нужно. А вот для Киры… Если сможешь, купи, пожалуйста, детскую шубку. И сапожки. – Конечно! Хочешь, прямо сейчас пойдём и вместе выберем для твоей дочери самые лучшие наряды? Она ведь совсем принцесса – крохотная, светловолосая, голубоглазая. А какая любознательная и ласковая! Она достойна самого лучшего. – Сейчас? Нет, мы ведь собирались рыбачить. – Ах, да. По правде говоря, Кирилл уже забыл, зачем они пришли на речку. Он и рыбачил-то в последний раз лет пятнадцать назад, и рыбу не любил. Ему гораздо приятнее было просто смотреть на Германа, чья теплота грела его сильнее кашемирового пиджака. – Кирюш, только давай… – Герман тут же осёкся. – Ой! Прости, я не должен был тебя так называть. – Всё в порядке. Тут ведь нет никого, кроме нас. – Давай будем ловить рыбу и отпускать? – Как тебе угодно. Какие необычные у тебя глаза. Они всегда были голубыми, но сегодня кажутся синими. Наверное, они вобрали в себя краски реки и небосвода. – Если ты не прекратишь осыпать меня комплиментами, я уйду! – взбунтовался Герман. – Ещё один комплимент, и я замолчу. Договорились? – Ладно уж. – Ты мог бы осветить весь город своим румянцем. А линия твоих плеч так изящна и нежна. – Кирилл, это два комплимента! И последний – какой-то странный. Кирилл порылся в банке с распаренным зерном для наживки и забросил удочку в реку. – Почему ты используешь зерно? – полюбопытствовал Герман. Это утро казалось парню самым странным за всю его жизнь. Ему было некомфортно наедине с Кириллом, но боялся он не его, а себя. Когда Лаврентьев посмотрел прямо ему в глаза, эффектным жестом убрав налипшие на лицо каштановые волосы, настроение у Германа окончательно испортилось. – На зерно рыба клюёт лучше, чем на червя. – В самом деле? А ещё она, наверное, клюёт лучше, если ловить её в кашемировом пиджаке и в новеньких брюках? – Герман взглянул на чужие штаны и удивился, как они до сих пор не лопнули по швам. – Тебе не нравится мой наряд? – Мне не нравится, что на тебя все наряды сидят лучше, чем на мне, – сболтнул парень и закатил глаза. Вот что к чему? Но сказанного не воротишь. – «Он подражает тембру моего голоса», – мысленно отметил Кирилл и снова улыбнулся. – Знаешь, Герман, вот я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты всё-таки меня не простил. – Когда кажется, креститься нужно. Хотя, может быть, ты и прав, – повёл плечом Квятковский, и внутри у Кирилла всё оборвалось. – Понимаешь ли, прежде чем простить, нужно обидеться или разозлиться. А у меня к тебе никогда не было ни обиды, ни злости. Я не считаю кого-то правым или виноватым. Всё получилось так, как получилось. И это правильно. Да, паскудно, но правильно. В конце концов, если бы не наш разрыв, у меня бы не было дочери. А я её очень люблю. – А жену? – Нет у меня никакой жены. Мать Киры давно уехала за рубеж, к другому мужчине. И это тоже правильно. Они любят друг друга. Ну и пусть будут счастливы. – Получается, ты один? – Нет, не один. У меня дочь растёт. Давай прекратим этот разговор. Посмотри, у тебя клюёт! – Что? – очнулся Кирилл. – Поплавок дёргается! Кирилл выругался, когда удочка вырвалась у него из рук – должно быть, он имел дело с крупной рыбой, а затем нырнул прямо в воду. Герман закрыл глаза от ужаса. Он сам не умел плавать и настороженно относился к открытым водоёмам. – Кирилл! – воскликнул бедолага. Но Лаврентьев уже шагал к нему по берегу, держа в руках удочку. С его одежды стекала вода, и весь он выглядел взъерошенным и продрогшим. – Ты сумасшедший! Разве стоило так рисковать? – Герман, это удочка Сергея! Я должен вернуть ему её в целости и сохранности! – Но ведь вода такая холодная! – Не особо. Ты сам можешь проверить. Герман снова заразился озорством своего первого и единственного мужчины, наклонился к воде и, зачерпнув её ладонями, плеснул прямо на Кирилла. Тот не остался в долгу, и очень скоро они промокли до нитки и распугали всю рыбу. – Думаю, нам пора возвращаться, – сказал Герман, стоя по пояс воде. – Рыбаки из нас никудышные! Выбираясь на берег, парень поскользнулся и едва не рухнул обратно в реку, но Кирилл его подхватил. Герман вздрогнул всем телом – всего секунду назад его трясло от холода, а сейчас ему стало жарко как в пустыне под палящим солнцем. Сильные руки сжали его талию, а чужое дыхание оказалось на уровне его полураскрытых губ. – Кирилл, если ты меня поцелуешь, я закричу, – предупредил Герман, в душе понимая, что не приведёт свою угрозу в исполнение просто потому, что это будет выглядеть глупо – поблизости не находилось ни одной живой души, «спасти» его будет некому. Наверное, вместо этого он просто упадёт и умрёт прямо здесь, под изумительным небом, на траве, усеянной слезной россыпью росы; и музыкальным сопровождением к его смерти послужат переливы соловьиных трелей. – С чего ты взял, что я собираюсь тебя поцеловать? – спросил Кирилл, не сводя с него горящих глаз. – Знаешь, я в детстве мечтал поспать на чердаке, – смеётся Кирилл, со смаком раскуривая папиросу. – И вот, моя мечта сбылась. – Кирюш, а расскажи мне про звёзды. Почему созвездие Малая медведица назвали именно так? Мне кажется, оно больше похоже не на медведицу, а на ковш! – просит Герман, прижимаясь к его груди. А потом берёт его лицо в свои ладони и целует-целует-целует, скользит холодными пальцами по скулам, поудобнее устраивается на чужих коленях. – Согласно мифу, Большая медведица – это нимфа Каллисто, которую Зевс спрятал на небе, спасая от своей жены Геры, а Малая – её сын Аркад, – Кирилл перехватывает одну руку возлюбленного и переплетает его пальцы со своими, утыкается в хрупкое плечо, вскользь дотрагивается губами до тонкой ключицы, и Герман начинает таять, точно мороженое на солнцепеке. – Герман, Гермуся, Геруня…. Какое у тебя необыкновенное имя. И с каким прекрасным значением! Единокровный, родной. – Кирилл, я люблю тебя больше жизни. Я так хочу сделать тебя самым счастливым человеком на свете! Небо светлеет, сверчки умолкают, бледное зарево проникает в щели двери чердака. – А почему Полярная звезда – самая главная? – задаёт новый вопрос Герман, со щемящей нежностью рассматривая лицо своего избранника. – Тебе, наверное, стыдно за меня? Ведь я так мало знаю о мире! – Она очень удобна для ориентирования. Направление на неё почти всегда совпадает с направлением на север, – объясняет Кирилл и продолжает нежить, плавить юношу в своих объятиях, точно серебро на огне. – Я приду к тебе с большой энциклопедией… – Кирюш, но как ты придёшь ко мне, если я живу у тебя? – Ты так на меня смотришь, что всё становится понятно без слов, – ответил Квятковский. Он был горд тем, что ему удалось удержать ситуацию в своих руках, а голос – на ровной ноте. – Пойдём. Он отшатнулся и направился вперёд, но Кириллу надоело притворятся. В какой-то момент ему всё надоело. – Герман, постой, – крикнул он и пошёл следом за парнем. – Ты читал то моё письмо? – Ты знаешь, что читал. – И что ты можешь о нём сказать? – Ничего. Не кричи, Кирилл. Злых языков повсюду немало. – Кирилл, не забудь мои масляные краски! Кирилл, а ты не помнишь, я цветы полил? Кирилл, а где моё нательное бельё? – вопит Герман через каждые пару минут. – Нательное бельё? Оно тебе не понадобится, – довольно ухмыляется Кирилл и останавливает бегающего по комнате маленьким ураганчиком возлюбленного, заключает его в капкан своих рук. – Ну как же? – смеётся юноша. – Ой, что-то мне штаны натёрли! Неужели я поправился? Это всё потому, что я ем слишком много сухариков! – Дурашка. Эти штаны изначально были тебе малы. Надень другие. – Не хочу другие! Мне эти нравятся! Мне даже не верится, что мы проведём наедине целую неделю! Я – самый счастливый человек на свете! Кирюш, а можно я спою? Слушай! Частушка! А мне милый подарил золотые часики, и пришлось за это мне прыгать на матрасике! – Да плевать мне на языки! Я и так слишком долго боялся и слишком много думал о других! – заявил Кирилл и, настигнув Германа, схватил его за руку. Сердце Квятковского снова ушло в пятки, а уши и щёки порозовели. – Я тебя увидел – и будто живой воды напился. – Перестань, бога ради! Не мучай ни меня, ни себя! Ничего у нас не выйдет! Я тебя не предавал, а вот ты однажды уже изменил мне! – Я никогда тебе не изменял! Никогда! – руки Кирилла накрыли хрупкое тело, дрожащие ладони скользнули по изящной спине, притянули Германа вплотную, буквально впечатали в промокший пиджак. – И дело не в морали! Просто мне после тебя даже смотреть ни на кого не хотелось! Я к Вениамину-то насилу привык. Хотя кого я обманываю! Не привык! И никогда не привыкну! Люблю я тебя, понимаешь?! Не могу я без тебя жить! Хоть режь меня – не могу! Герман не успел ответить. Крепкие пальцы сжали его кожу, а на приоткрытый в немой реплике рот обрушились пропитанные табаком и (как показалось Квятковскому) диким мёдом губы. – «Проклятие! Он всё-таки меня поцеловал! Варвар без капли уважения к окружающим!» – только и смог подумать Герман. Его голова закружилась, словно он снова напился контрабандного алкоголя, руки повисли плетьми, но через мгновение обвили могучую шею. Он ответил на поцелуй с не меньшими силой и любовью, чувствуя, как проседает в коленях. Что ж, он проиграл эту порочную игру. В очередной раз. – Герман, если бы ты только знал, как я по тебе соскучился, – Кирилл освободил чужие губы из плена глубокого поцелуя, но лишь на несколько секунд, чтобы поцеловать костяшки тонких пальцев. На руках его возлюбленного виднелись неглубокие трещинки – последствия тяжёлой работы при любых погодных условиях. Как учёные, открывая звёзды и другие небесные тела, давали им имена, так и Кирилл бы дал имя каждой этой трещинке. – Я сходил с ума, у меня было чувство, словно я остался без солнечного света. Я никуда тебя не отпущу, никому не отдам. Во второй раз я этого не вынесу! Герман обессилено опустился на траву, ветки ближайших кустарников брызнули на него искристыми каплями росы, но молодому романтику всё вокруг чудилось настоящей плавильней. Жарко, чёрт возьми, как же жарко. Кирилл рухнул рядом, положил руки на его плечи, медленно провёл вниз, до грудной клетки и рёбер; и прикосновения его были нежнее лебяжьего пуха и первых солнечных лучей. Он, как и Герман, не знал куда себя деть, как принять и пережить столько трепета и сладости сразу. Он уложил избранника на себя и перевернул их обоих – распалённых, тяжело дышащих, шепчущих всякие глупости, сплетённых – на бок. Губы Кирилла были порочно-жадными, пальцы – беспокойными, а в карих глазах виднелся бесконечный свет, и от этого Герман размяк, как весенний снег. А восток всё разгорался, солнце всё ближе подкрадывалось к краю и озаряло макушки деревьев. *** Ветерок озорно шевелил стебли кустарников и траву, сбивал росу, которая, падая, будила букашек. Птицы взмывали глубоко ввысь, заливались серебристым щебетанием и приветствовали новый день. – То, что мы делаем, – очень нехорошо по отношению к Вениамину, – сказал Герман, и его душу обожгло тысячами ледяных игл. – К Вениамину? – Кирилл будто впервые услышал имя человека, с которым прожил несколько лет. Всё происходящее казалось ему правильным и естественным, всё шло как-то само собой, словно катилось с горы. – Если тебе станет легче от услышанного, то я почти уверен, что у него тоже рыльце в пушку. Что он изменял мне с тем художником, которого однажды пригласил к нам домой. – Получается, ты просто решил отомстить ему со мной? – Нет, конечно же! Как ты мог такое подумать! Я люблю тебя. Тебя и только тебя! – И я тебя люблю, – вздохнул Герман. Кирилл уже не казался ему полузабытым любовником. Он снова стал для него самым родным человеком на свете. – Но только… Как дальше-то быть? – Я сегодня поговорю с Вениамином, – ответил Лаврентьев, повернув голову и ткнувшись губами в щёку возлюбленного. – Это будет непросто, но я справлюсь. А потом мы с тобой уедем. В голове у Германа творилось бог весть что. Он снова чувствовал себя преступником и разлучником, ему было стыдно, но этот стыд был совсем не к месту, не ко времени, ведь ему было так хорошо, так ослепительно сладко и тепло! Боже, как упоительна близость с любимым человеком! Если это сон, то Герман не хотел просыпаться. – Но посмотри на его душевное состояние. Если ему очень плохо, лучше повремени с разговором, – попросил Квятковский и скользнул пальцами вдоль шеи Кирилла. – Нет. Я не хочу ждать. – Может, тогда дашь ему побольше денег? Или купишь для него жильё в Москве? Если нужно, я от себя тоже добавлю сторублёвок. – Герман, я и так много на него потратил. Конечно, я куплю ему запас успокоительных, оплачу его лечение в новой больнице, если понадобится, но жильё – это слишком. Я не хочу, чтобы нам с тобой из-за Вениамина пришлось затянуть пояса. – Но мне не нужна роскошь. Я могу довольствоваться малым. – Нет, мой милый мальчик. Я всегда хотел видеть тебя во всём самом красивом, лучшем и дорогом. В тот день, когда мы впервые встретились, я поклялся себе, что после того, как ты станешь жить со мной, ты будешь носить только изумительные одежды и украшения. Тебе к лицу богатая жизнь. Ты рождён для разного рода удовольствий и любви. Горячие губы Кирилла снова приникли ко рту Германа. Квятковский восторженно выдохнул, заелозил ладонями по телу избранника, жадно прижал его к себе. – Кирюша, любимый мой, единственный, – зашептал парень. – Без тебя этот мир совсем ничего не стоит! Я хочу уехать с тобой далеко-далеко, приобрести клочок земли и небольшой дом, работать, наблюдать за жизнью вокруг, переводить иностранные книги, иллюстрировать детские сказки, воспитывать Киру. Я уверен, что она вырастет самой лучшей, самой милой и умной девочкой! – Она уже самая лучшая, Гермуся. Как и ты, – Кирилл улыбнулся в поцелуй. У губ Германа был вкус лесных ягод – нет, не тех, что продавались на рынке в лукошках у торгашей, запылённых и перезрелых, а настоящих, свежих, прибитых дождём. И Лаврентьев знал, что сохранит этот вкус в памяти навсегда, им и будет жить столько, сколько ему отмерено. *** Когда Кирилл вернулся в дом Сергея, то был встречен монологом: «Кирилл, твой дружок – совершенно конченный человек. Возьми веник или лопату, выбей из него всю дурь. В гости я вас вместе больше не приглашу, так и знай». Как выяснилось через пять минут, Вениамин, проснувшись раньше обычного и не обнаружив в усадьбе Кирилла, попытался вскрыть вены ножницами. Сергей вовремя послал за доктором, и всё обошлось, но так как Кирилл всё не возвращался, Вениамин написал письмо матери с просьбой, чтобы она забрала его домой, и с жалобами, что Кирилл над ним издевается и сбагривает его в лечебницы с наркоманами и стариками. Та явилась в усадьбу через час и до сих пор что-то обсуждала со своим подбитым ветром сыном. – Я не намерен это терпеть, – в заключение сказал Сергей. – Тут находятся мои жена и ребёнок. И, между прочим, Кира, которая ещё мало что понимает, но боится чужих криков. Почему мы все должны смотреть на этот кошмар наяву? – Я тебя услышал, – сухо ответил Кирилл. – Ты был с Германом, да? В любое другое время я бы за вас порадовался, но сейчас, узнав подробности твоих отношений с Вениамином, пожалел, что снова подтолкнул вас друг к другу. Кирилл, не впутывай Германа в этот ужас. У него своих проблем хватает. В гостиной Вениамин разговаривал со своей матерью – с привлекательной, хоть и чрезмерно худой женщиной средних лет в кисейном платье и с причёской в два яруса. – Вениамин, если ты хочешь, чтобы я забрала тебя домой, я сделаю это, – сказала гостья. – Я, как ты знаешь, давно не живу с твоим отцом, но у меня есть свои собственные деньги, возможность и, главное, желание заботиться о тебе. Но я против того, чтобы ты приводил к нам мужчин. – Вы предлагаете мне встречаться с любовниками на нейтральной территории? – уточнил Вениамин. Он выглядел до того болезненным и жалким, что возникали сомнения – он ли это вообще? Его правая рука была перевязана, волосы всклокочены, а рубашка – порвана. – Я не хочу, чтобы все вокруг знали, что ты мужеложник. И я предлагаю… Нет, я требую, чтобы ты навёл порядок в своей голове, пересмотрел свои ценности и предпочтения. Это – моё единственное условие. Ты не задумывался, может, это лишь временное помешательство? Очень многие молодые люди с душевными проблемами ошибочно называют себя гомосексуалистами. Просто потому, что хотят быть рядом с кем-то сильным и важным, кто бы решал все их проблемы. Или даже потому, что подсознательно ищут фигуру взамен отца. – Мама, что вы говорите! – Да что есть, то и говорю. Если хочешь жить на моей территории – живи по моим правилам. – Я хотел жить с вами и с Олегом Новиковым, своим давним московским знакомым. Он раньше был богатым, но потом проигрался в карты и продал свой дом. Следовательно, я не могу к нему переехать. – Вениамин! – госпожа Ворошилова побледнела так, что на неё стало страшно смотреть. – Даже не думай! Я не позволю тебе привести в свой дом похабного старика! – Мама, какой же он старик? Ему всего пятьдесят лет! – Ох, держите меня семеро! Даже мне ещё пятидесяти нет! У него поди уже ничего ниже пояса не работает! – Это не ваше дело! – Боже, у меня от тебя голова кружится! Забудь всё, что я сказала ранее. Я не приму тебя обратно, даже если ты будешь один! Это изнурительно! После месяца нашего совместного проживания меня вынесут из усадьбы вперёд ногами! Оставайся с Кириллом. До знакомства с ним ты не был настолько бедовым. Он тебя испортил – он пусть и расхлёбывает. А я не собираюсь во всём этом вариться. У меня есть своя жизнь и свои отношения. А ещё дочь, которая, в отличие от тебя, не доставляет мне проблем. – Кирилл хотел навечно заточить меня в больнице! А там вокруг меня были сплошные наркоманы! – Твой рассказ об этой больнице оставил у меня дурное впечатление, не скрою. Возможно, пациенты там действительно употребляли запрещённые препараты. Но я всё же считаю, что Кирилл поступил правильно, отправив тебя туда. Ведь сделал он это прежде всего, ради проводимых там курсов психотерапии. Как-никак тебе там стало легче. Ты даже завёл друзей. – Мама, на меня там положил глаз один старик! Он постоянно делал мне непристойные предложения, но я в ответ только плакал! Доктора увидели это и едва не поместили меня к буйным! – Почему ты мне об этом ничего не рассказывал? – вдруг спросил Кирилл, который уже десять минут слушал чужую беседу, стоя у дверного косяка и не привлекая к себе внимания. С одной стороны, рассказ Вениамина проливал свет на многое, в том числе, на то, почему он сбежал из больницы, а после долгое время выглядел виноватым и расстроенным, а с другой – какого чёрта он молчал обо всём этом? Неужели он настолько ему, Кириллу, не доверял?! Неужели видел в нём врага, а не друга и защитника? Это же чудовищно! – Или ты всё придумал, чтобы разжалобить мать? – задал новый вопрос Лаврентьев. Вениамин частенько врал как сивый мерин. – Кирилл Ювенальевич, хорошо, что вы пришли, – с плеч госпожи Ворошиловой словно сняли две огромные гири. Находиться наедине с сыном она более не могла. – Вы всё слышали, да? Но на всякий случай скажу ещё раз – я не приму Вениамина в свой дом. Не надейтесь от него избавиться. – Мне казалось, вы его любите, – Кирилл ошарашено смотрел на женщину. Он ожидал подобного поведения от матери Ольги, но от матери Вениамина – никогда! Он знал, что Юлия Андреевна Ворошилова очень хорошо относилась к своему единственному сыну, считала его маленьким мотыльком с хрупкими крылышками, которого никто не смел тронуть. – Люблю, – последовал ответ. – Я не против высылать ему деньги и обмениваться с ним письмами. Но жить с ним под одной крышей не смогу. – Понятно. Он нужен вам только здоровым и беззаботным. – Как и вам, – гостья красиво повела костлявым плечом. – Кирилл Ювенальевич, когда вы решили увезти Вениамина за границу, вы не спросили, хочу ли я этого. Вообще не посчитали нужным что-либо со мной обсудить. А надо было! Тогда бы я рассказала вам, как болезненно он воспринимает серьёзные перемены. Теперь пеняйте на себя. И скажите спасибо, что я не попыталась упечь вас в тюрьму. Хотя могла бы, если бы захотела. Ибо то, что вы сделали, – настоящее преступление. Рядом с вами мой сын – образованный и интересный молодой человек, потомственный интеллигент – превратился в сумасшедшего! Вы создали ситуацию, которая его глубоко травмировала! Превратили его в растение! Роза это или сорняк – значения не имеет! Суть одна – растение! – Кирилл, где ты был?! – завопил Вениамин, вскочив с дивана. – Ты предал меня, да?! Позорник! Изменил мне со своим неухоженным алкоголиком?! Иди к чёрту! Ты не нужен мне после такого поступка! Лучше быть одному, чем с таким мусором, как ты! Чтоб тебе пусто было, скотина! – Тебе становится легче, когда ты меня оскорбляешь? – больше Лаврентьев ничего не смог сказать. Слова физически не сошли с языка, ситуация была патовой. Он только похлопал себя по карманам в надежде отыскать папиросы. – А тебе становится легче, когда ты дерёшь этого своего паршивца? – Вень, ты свечку держал? Или за руку меня ловил? – последнее слова Кирилла сопроводил щелчок металлической зажигалки. – Мусор, скотина, позорник, кто ещё? Что же ты со мной разговариваешь, если я настолько плохой? – Я хочу побольнее задеть твоё самолюбие. – Не получится. – Катастрофа! – театрально взвыла Юлия Андреевна. – От ваших разговоров у кого угодно уши завянут! Как вы дошли до такой жизни?! Избавьте меня от необходимости выслушивать эту грязь! – и удалилась, звонко стуча каблуками. Кирилл и Вениамин остались наедине, и это было похоже на сожжение храма Артемиды Геростратом, на Великий Лондонский пожар, на Юстинианову чуму шестого века – словом, на что-то запредельно убийственное и катастрофическое. – Мне нужна марля! – закричал Вениамин и принялся бегать из угла в угол. – У меня снова открылось кровотечение! У меня очень болит рука! – Господи, Вениамин! – Кирилл обессилено рухнул в кресло. – Зачем ты снова покалечил себя? Остановись, у меня от тебя в глазах рябит! – Кирилл, мне нужны ещё деньги! Ворошилов был бел, бледен, болен. У него были одурелые глаза, ломающийся голос и простуженное дыхание. И Лаврентьеву было очень грустно смотреть на это. – С какой циничной лёгкостью ты требуешь у меня денег, которых не заслуживаешь! Ты постоянно голоден! Я дам тебе только то, что обещал, но ни копейкой больше! Мне стыдно за тебя, Веня! – «То, что обещал»? Какую именно сумму? – Вениамин в одно мгновение оказался рядом с Кириллом и дернул его за цепь на шее, отчего мужчина удивлённо захлопал ресницами и удушливо закашлялся. – Двести имперских рублей. – Двести? Но мне нужно четыреста! – Я не дам тебе четыреста! – Кирилл, прошу тебя! – Я не хочу с тобой спорить. Я дам тебе только двести рублей! – Кирилл, у меня позавчера украли кошелёк! Войди в моё положение! Посмотри, у меня зуб шатается! Мне нужно в больницу! Я хочу, чтобы мне вырвали этот зуб, а на его место поставили золотой! – Ты совсем с ума сошёл! Я не знаю, как с тобой справляться! – Не смей так со мной разговаривать! Кирилл слизнул горьковатый привкус табака с шершавых губ и снова почувствовал сильную боль в грудной клетке. Во рту пересохло, язык стал тяжёлым, неповоротливым. Холодная темнота поглотила сознание. Лаврентьев попытался встать с кресла, но тут же рухнул обратно, словно подкошенный. Лишь где-то далеко, на границе между сном и явью, он услышал с трудом различимый голос: – Кто-нибудь, подойдите сюда! Кажется, Кириллу снова плохо с сердцем! *** Герман ждал Кирилла снаружи, пока не решаясь войти в усадьбу. Он поверил своему возлюбленному и был свято уверен в том, что тот поговорит с Вениамином, а потом выйдет к нему, и у них всё будет хорошо. Теперь-то они никогда не расстанутся! Но Кирилл всё не появлялся. Зато вышел Сергей – правда, как оказалось, лишь за тем, чтобы отдать Герману Киру. – Моя любимая девочка, – расплылся в улыбке молодой отец, едва увидев дочь. – Иди ко мне, моё солнышко. Моя отрада, свет моей жизни, спасение моей души! Ты соскучилась по мне? Или ещё не успела? – Герман, бери Киру и уходи отсюда, – приказал Сергей слишком строгим голосом. – Но почему? Что я сделал? – Квятковский задрожал. Он понял, что произошло что-то очень плохое. Или произойдёт в ближайшее время. – Ничего. Просто… Извини меня. Я – настоящий сукин сын! Я зря соврал тебе о том, что Кирилл не приедет. Зря снова свёл вас. Ты едва пришёл в себя, а теперь опять выглядишь более потерянным, чем котёнок, забытый хозяином на улице в ливень. – Объясните, что случилось? – Герман, я не хочу, чтобы Кирилл подставлял тебя под удар и впутывал в грязную историю с Вениамином. Ворошилов – парень опасный. Впрочем, другие люди возле Кирилла и не крутятся. Вспомни Ольгу – не захочешь, но забоишься! Ты – исключение, подтверждающее правило. Вениамин тебе Кирилла без боя не отдаст. И избавиться от него не получится. Его мать сегодня сюда приходила и сказала, что не собирается забирать его обратно в лоно семьи. Зачем тебе проблемы? У тебя есть дочь, работа, свои дела… – Но я люблю Кирилла, – пролепетал Герман. Казалось, весь мир вокруг него погас, а затем осветился вспышкой мощнейшей боли. – Люблю бесконечно, неподдельно, несказанно! – Он тебя тоже любит, – кивнул Сергей, ничуть не сомневаясь в своих словах. – Я понимаю, что вы хотите быть вместе. Но куда вы денете припадочного Вениамина? С собой поселите, в соседнюю комнату? Или в кладовке на сто замков запрёте? Работать он не может, идти ему некуда. Я предупреждал Кирилла, что он с ним хлебнет горя. Но разве тот меня когда-то слушал? Для него все вокруг – глупцы, и только он – умник! Вот и пусть теперь мучается! – Сергей, мне кажется, вы много на себя берёте. Мы с Кириллом сами разберёмся в своих отношениях. – А можно нескромный вопрос? Ты общаешься со своим отцом? – Какое это имеет значение? – Большое. Коль у тебя не осталось участливых родственников и мудрых наставников, я тебе буду за старшего брата. И хоть что-то попытаюсь до тебя донести. Просто донести! Окончательное решение ты, конечно, будешь принимать самостоятельно. Я не вправе что-то запрещать ни тебе, ни Кириллу. Герман опустил голову и настроился на минорный лад. Ему не стоило поддаваться Кириллу! С ним снова сыграл злую шутку побочный эффект невинности, которая когда-то так умиляла его первого мужчину – он так и не научился строить отношения, он не знал, как надо, и не мог противиться своим чувствам. – Не дури, Герман, – посоветовал Сергей. – Не усложняй свою и без того несладкую жизнь. Встретились, развлеклись, вспомнили былое, сбили оскомину – и давайте, расходитесь. – Вас Кирилл подослал? Он всё обдумал и решил остаться с Вениамином? Он больше не хочет меня видеть? Ответьте, я готов к любой правде! – смело заявил Герман, но потом всё-таки не сдержался и добавил: – Что за жизнь у меня такая скотская! Ведь ещё пару часов назад Кирилл обцеловывал его и прижимал к себе, как вновь вернувшийся к нему смысл жизни, всхлипывая от счастья, а сам Герман утыкался лицом в его шею, оставлял на его коже аромат своего ненавязчивого парфюма и яблочного пирога, и внимал сладострастному шёпоту: «Какой волшебный мальчик. Так искренне наслаждаешься моими прикосновениями… Теперь ты мой, снова мой». А сейчас всё закончилось? Навсегда? – Нет. Меня никто не подсылал. – Тогда к чему этот цирк? Я зайду в дом и лично поговорю с Кириллом. – Погоди, малахольный! Нельзя к нему сейчас! – Отчего же нельзя? – Вам раньше нужно было беречь и ценить друг друга! А теперь поздно что-то менять! Ты хочешь, чтобы Вениамин тебе голову проломил? – Да и пусть проламывает! Мне без Кирилла всё равно жизни нет! – Нет, я этого не допущу! Иди домой, Герман. – Но мой дом – там, где Кирилл! – И за что мне такое наказание? – простонал Сергей. Он не хотел говорить Герману правду о самочувствии своего брата, но, видимо, без этого обойтись было невозможно. – Кириллу плохо. Вениамин устроил истерику, вот у него сердце и прихватило. Квятковский неверяще помотал головой. Дурные сценарии с участием Кирилла его мозг просто-напросто отказывался воспринимать. Он не мог представить, что с ним что-то случилось, он боялся! – Сергей, тогда я точно должен зайти в дом! – Я уже послал за доктором, в ближайшее время ему станет лучше. Тебе там, прости за прямоту, делать нечего. Ни я, ни моя супруга не хотим нового скандала на своей территории. Если Кирилл захочет, он сам придёт к тебе вечером. Герман развернулся и поплёлся вдоль обочины. Ему было больно. Так больно, что хотелось закрыться в своей комнате, упасть на кровать, уткнуться в подушку и рыдать до изнеможения! Кира мало что осмыслила из разговора папы с дядей Серёжей (только то, что папа до зарезу любит какого-то Кирилла. А значит, для неё этот Кирилл – враг номер один! Папа должен любить только её!), но быстро переняла настроение своего самого близкого человека, обняла его за шею и тихонько всхлипнула. – Кирочка, хочешь, зайдём на рынок? – спросил Герман. – Купим тебе чего-нибудь сладкого? – Хочу! – тотчас обрадовалась девочка. На рынке Квятковский почувствовал себя неуютно. У него возникло ощущение, что за ним кто-то наблюдал, но он списал это на разыгравшееся воображение. Кира сразу положила глаз на баночку малинового варенья в одном из торговых рядов, поэтому Герман как можно скорее удовлетворил желание малышки и, прижав её к себе ещё крепче, поспешил домой. На улице становилось прохладно, накрапывал мелкий дождик. Оказавшись в уже родной комнате общежития, Герман умылся, переоделся и без лишних слов забился в угол. Там он сел на пол, поджал к себе колени и опустил на них голову. Из-за углублений она легла туда идеально – словно знак свыше, что всем людишкам нужно время от времени сидеть в такой позе среди полумрака, приговаривая: «господи, что теперь делать-то?» Вдруг в коридоре послышались шаги. Они явно приближались к комнате. – Кирилл! – воскликнул Герман, почувствовав, как по всему его телу разлилось щемящее, невыносимо приятнее тепло. Раздался требовательный стук в дверь. Квятковский бросился открывать. Однако в коридоре оказался не Кирилл, а двое мужчин в тёмно-зелёных сюртуках с воротниками, с круглыми манжетами, красными кантами по бокам, и в брюках со штиблетами. – Здравствуйте, – растерянно пробормотал Герман. – А вы к кому? Наверное, дверью ошиблись? – Нет, молодой человек, мы к вам. Мы должны провести обыск в комнате. – Ч-чего? Какой ещё обыск? Мужчины, поняв, что перед ними – простофиля, который совсем не понимал, во что ввязался, стали вести себя увереннее. Они отпихнули Германа и нагло прошли в комнату. – Что вы себе позволяете? – возмутился парень. – Я сейчас пошлю за жандармами! – Мы и есть жандармы, – прилетело ему в ответ. – О, так тут тщательный обыск не потребуется. Вот же сумка! Прямо в углу комнаты! Ну что, молодой человек, сразу сознаетесь в содеянном? Или будете разыгрывать комедию и отпираться? Герман схватился за спинку стула – за единственный твёрдый предмет поблизости. Он всё понял. – Не буду, – ответил он. – Я действительно украл эту сумку. *** Герман сидел на кровати и отрешённо наблюдал, как жандармы вытаскивали из сумки всё добро – красивую одежду, таблетки, конфеты, нитки, кошелёк. Кира сидела у него на коленях и испуганно хлопала увлажнившимися глазёнками. Она, в отличие от папы, не понимала, зачем пришли эти дядьки, и что вообще случилось. Ишь, незваные гости! Хуже татар! – Смотрю, даже деньги не успели потратить, – обратился к Квятковскому один из служителей закона, проверив кошелёк. – Не успел, – кивнул Герман. – Первый раз на такое дело решились? Даже не скрывались, спокойно разгуливали по улице. Герман предпочёл ничего не отвечать. – Ваша сестра? – блюститель правопорядка кивнул на прижимающуюся к преступнику малышку. – Дочь, – с трудом разлепил губы парень. – Не повезло ей с отцом. Тут уж Герман прекратил делать хорошую мину при плохой игре и зарыдал, уткнувшись в сгиб локтя. Он даже посмотрел в сторону двери, подумывая сбежать, но жандармы, угадав ход его мыслей, подошли ближе к выходу. Всё. Капкан захлопнулся. – Слезами горю не поможешь, – не поколебался служитель закона. – Где мать девочки? – Нет у неё матери! И никого у нас нет, кроме друг друга! – А бабушки-дедушки? Тёти-дяди, другие родственники? На тот период, пока вы будете в тюрьме, девочку нужно куда-то определить. Кира тоже перестала сдерживаться и заревела. Неужели эти дядьки захотели разлучить её с папой?! Нет, только не это! – Папа, не отдавай меня никому! – крикнула девочка и изо всех сил вцепилась в руку Германа. – Тише! – шикнул на неё молодой родитель. – Кира, помнишь, как я рассказывал тебе сказки, в которых положительным героям – красным девицам и добрым молодцам – вредили злодеи? Баба Яга, Кощей… – Водяной, – добавила Кирочка. – И он тоже. И я хочу, чтобы ты узнала правду. Я гораздо хуже всех этих злодеев. – Нет! – малышка посмотрела на отца полными слёз глазами. Боже, каким серьёзным сейчас был её взгляд! – Папа, ты не такой! – Мне трудно в этом признаваться, дочь. Но я действительно не очень хороший человек. Я совершил дурной поступок и теперь понесу за него заслуженное наказание. Поверь, мне тоже очень не хочется с тобой расставаться. Но так нужно. Кира продолжала плакать. Она видела, в каком состоянии находился самый родной для неё человек, и от этого её маленькое сердечко разрывалось на части. Она не обратила внимания на слова предпоследние слова отца. Даже если он вправду «не очень хороший человек», для неё он всё равно останется самым лучшим и добрым. – Прости меня, Кира. Я старался быть примерным отцом. Я делал всё, чтобы нам было хорошо. Даже на этот дурной поступок я решился в надежде, что после него мы станем жить лучше. Что у нас появятся красивые вещи, большая ванная и рояль. Но у меня ничего не получилось. Видимо, я совсем безнадёжен. Я родился никчёмным и жил никчёмным. О своей судьбе Герман отныне не беспокоился, но куда девать Киру? Это большой вопрос. Из близких родственников у Квятковского остались только отец и тётка. Но они не примут к себе внучку и внучатую племянницу. Им сам-то Герман не был нужен, а уж его ребёнок – подавно. Хотя отец, возможно, после долгих уговоров и смилостивится, но жить у него Кире будет ничуть не лучше, чем в воспитательном доме. Такой участи для своей дочери Герман не хотел. Лучше тогда определить её в воспитательный дом – там у неё хотя бы друзья появится. Да и характер закалится – повзрослев, не повторит судьбу отца-тюфяка. А что до Светы, то ей Герман не хотел отдавать Киру по одной простой причине – тогда он расстанется с дочерью навсегда. Света заберёт малышку за границу, а там их следы быстро потеряются. Хотя рядом с матерью у Киры, конечно, было бы всё: и деньги, и платья, и возможность в дальнейшем получить достойное образование. Герман ещё минут пять просидел, смотря себе под ноги и бессмысленно водя пальцем по покрывалу. Наконец он принял решение: – Есть один родственник, – соврал он. – Правда, седьмая вода на киселе, но всё-таки. Кирилл Юлиан… Ювена… Тьфу! В общем, Кирилл Лаврентьев. Я вас очень прошу, отведите девочку к нему! Я напишу ему письмо. И если нужно будет подписать какие-нибудь бумаги, документы, всё сделаю! Умоляю, хотя бы просто поговорите с ним! Даже если он откажется забрать Киру, он хотя бы поможет подобрать для неё хороший воспитательный дом! Пожалуйста! Я могу встать на колени! – Нет, такого не нужно! – Хотите, я вам заплачу? У меня есть свои деньги, не краденые. – Прекратите! Мы и так её отведём. Только адрес напишите. – Папа, не отдавай меня! – снова заплакала Кира. – Успокойся, дочь, – ответил Герман и отвернулся, не желая снова показывать малышке свои слёзы. – Когда-то я пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы ты жила лучше, чем я. И я выполнил своё обещание. Пусть даже ценой собственной свободы. *** Когда жандармы прибыли к дому Сергея, там уже устаканились все страсти. Кирилл полулежал в кресле, попивая чай с мятой, а Вениамин крутился около него, раздумывая, как продолжить выпрашивать деньги, но не переусердствовать. Он даже сделал Кириллу бутерброды, но тот от них отказался. – Не голоден? – возмущался Ворошилов. – Но я уже всё приготовил! Я целых полчаса провёл на чужой кухне, хотел тебе угодить, сделать приятное. Хотя здесь и без меня есть, кому о тебе позаботиться! Ну не будь опять таким! Что ты снова начинаешь? Что? По-твоему, это я начинаю? Нет, ты что-то путаешь! Я ради тебя расстарался, приготовил три вида бутербродов, заварил кофе… – Веня, доктора попросили меня насовсем отказаться от кофе, – перебил Кирилл. – Не слушай этих докторов. Дураки они все! Ты обязательно поправишься. Ты ведь у меня самый сильный! И я за тебя костьми лягу! – преисполненный нежных чувств Вениамин обнял Лаврентьева. Тот попытался отстраниться, но был ещё слишком слаб. – Не сжимай меня! Да не тряси! Веня, мне и так плохо! – изловчившись, Кирилл всё-таки сбросил с себя чужие руки. – Куда ты ляжешь, горе моё неврастеничное? Если только не за меня, а под меня. Я, чего доброго, скоро богу душу отдам. А ты так и продолжишь дурью маяться? – Совсем ты обо мне не заботишься! Только расстраиваешь! Знаешь же, что я не люблю подобных разговоров. – Как ты можешь говорить, что я о тебе не забочусь? Мы столько времени провели за рубежом… – Да, не заботишься. Любовник Глеба Беляева – Саша Тростянский, говорят, хорошо живёт, ни в чём себе не отказывает. А ты меня совсем позабыл-позабросил. Раньше-то у меня парадные костюмы были ничем не хуже твоих, а сейчас я хожу весь оборванный, одичалый, разбитый и полубезумный! – Вениамин отвернулся к окну и начал развязно покачивать ногами, сложенными одна на другую. – А у Тростянского – всякий день разные наряды! Сегодня один, завтра другой, а на праздник – самый лучший; такой, что кто угодно обзавидуется. Глеб ему никаких подлянок не делает, бережёт его, точно сокровище… – Саша Тростянский учится в Императорском московском университете, ведёт финансовую отчётность в доме Глеба и не пьёт из него, своего единственного возлюбленного и покровителя, кровь, – не удержался от выговора Кирилл. – Какой ты ненасытный! В прошлом месяце я тебе три костюма купил. И за каждый отдал не меньше тысячи! А шерстяной пиджак? Позабыл? А шёлковый шейный платок? А ты вместо благодарности испытываешь меня на прочность. Вчера до чего додумался – нарочно разбил кружку Сергея! И даже не убрал осколки! Хотя я тебе сказал: «взбесился – устраняй последствия». Я скоро, ей-богу, за ремень возьмусь! За который не брался уже три года! – Я бы, глядишь, тоже учился и разбирался в денежных делах, – словно во сне пробормотал Ворошилов, – если бы ты меня не испортил! Знаешь, каким я был до встречи с тобой? Меня и мужчины, и женщины обожали! На все сборища приглашали, на все праздники. Только и спрашивали: «где Веня?», «а Веня придёт?» Связался с самодуром и превратился в душевнобольного идиота! За что, господи? Ой, я что-то плохое сказал? Но ты сам виноват! Ты странно себя ведёшь! Я приготовил тебе ужин, забыл о нашем утреннем конфликте, а ты на это наплевал! Что ты делаешь? Зачем ты поднялся с кресла? Ты собираешься уйти? Кирилл, у нас серьёзный разговор… – Устал я от «серьёзных разговоров». Пойду, пообщаюсь с братом. – А вот я ради тебя прекратил общаться почти со всеми своими родственниками! – Они сами не изъявляли сильного желания с тобой общаться. – Как ты смеешь так со разговаривать? Совсем обнаглел? Или Герман настропалил тебя против меня? Думаешь, я не знаю, чем вы утром занимались? Я просто закрыл глаза на это скотство. – Кирилл Ювенальевич! – вдруг раздался голос из коридора. – К вам пришли служители закона! – Ко мне?! – недоуменно уточнил Кирилл. – Интересно, а по какому вопросу? В гостиную вошли незваные гости. Один из них держал на руках Киру, и от этой картины в груди у Лаврентьева что-то болезненно заклокотало. Он словил себя на мысли, что эта малышка всего за пару дней стала для него близкой и родной. Ему не нравилось, когда её трогали чужие руки. Кира была явно напугана, её глаза влажно блестели, носик морщился, но при виде «принца» ей стало легче. – Здравствуйте. Вы Кирилл Лаврентьев? – спросил один из блюстителей правопорядка. – Да, я. – Кем вам приходится Герман Квятковский? Родственником? – Как бы не так! – вскричал Вениамин, внутри у которого всё сжалось. Снова этот Герман пытался войти в их с Кириллом совместную жизнь! Да не один, а со своей девчонкой, которую неизвестно где и с кем нагулял! Он, Вениамин, делал всё возможное, чтобы улучшить свои отношения с Лаврентьевым, прощал ему множество недостатков и ошибок, и у них бы всё пошло на лад, если бы не этот нищий алкоголик! Вот что ему нужно?! Вешается на давно несвободного мужчину – ни стыда ни совести! – Вениамин, помолчи, пожалуйста, – приказным тоном вымолвил Кирилл. – Не с тобой разговаривают. А что случилось? Почему вы спрашиваете меня о Германе? – Ему грозит тюремное заключение, – ответил визитёр. – И нам нужно куда-то пристроить его дочку. Он сказал, что вы не откажетесь помочь. А даже если и откажетесь, то хотя бы подберёте для девочки хороший воспитательный дом. Хотя, конечно, всё это ещё нужно проверить, изучить биографию самого Германа. Я почти уверен, что найдутся и другие родственники… – Тюремное заключение? Герману? За какую провинность? – Он украл сумку у одного известного господина. – Неудивительно, – фыркнул Вениамин и метнул на Кирилла такой победоносный взгляд, что тому с непривычки сделалось жутко. – Надеюсь, теперь ты поверишь выражению «в тихом омуте черти водятся». Твой «чистый и добрый мальчишка» оказался не только алкоголиком, но и преступником. Попроси брата проверить все тумбочки и шкатулки в доме – может, Герман и у него что-нибудь стащил. – Вениамин, иди на улицу, подыши свежим воздухом, – прошипел Кирилл. – Да никуда я не пойду! Между прочим, всё это и меня касается! Приблизительно так же, как фитиль касается лампады! Кирилл, неужели ты согласишься взять на себя ответственность за чужого ребёнка? Неужели пойдёшь на поводу у разбойника, по которому плачет виселица? Что с тобой не так? Ты покорил сотни людей, но сломался перед одним! Лаврентьев многозначительно улыбнулся. Как прав был Вениамин! Как прав! – Отдайте мне Киру, – попросил он. – Видите же, ей с вами страшно! Жандарм, заметив, что у девочки и вправду глаза на мокром месте, передал её «родственнику преступника». Кира затихла, почувствовав на себе крепкие ладони. Удивительно, но она, прямо как её папа, подумала, что руки Кирилла – это уютный дом, надёжный шлем. – А вы идите отсюда, – обратилась малышка к служителям закона. Эти дядьки были в её глазах настоящими чудовищами, что посмели разлучить её с отцом. – Нечего здесь стоять! – Замечательно, – хлопнул в ладоши Вениамин. – Такая маленькая, но такая испорченная! Кирилл, ты не ведаешь, что хочешь натворить! – «Как она похожа на Германа! – думал Лаврентьев, разглядывая личико Киры. Бедная малютка, бедная далёкая звёздочка, случайно упавшая ему в руки. – Кирюшенька, у меня задачка не получается, – капризничает Герман, сидя за столом и угрюмо глядя в учебник по арифметике для гимназистов. – Не ленись, – отвечает Кирилл. – Ты очень способный парень. Подумай хорошенько, и всё получится. – Корабль рассчитан на сто пассажиров и тридцать членов команды, – бормочет Герман и обхватывает голову руками. – Каждая спасательная шлюпка может вместить семьдесят человек… Какое наименьшее число шлюпок должно быть на корабле… Кирюшенька, а ты когда-нибудь плавал на корабле? Я вот – ни разу! Хотя очень хотел бы! – Герман, о чём ты думаешь? Не отвлекайся! – Наименьшее число шлюпок… Сегодня на улице такая чудесная погода! Прямо любо-дорого в окно смотреть! И кошка где-то мяукает. Интересно, почему? Может, ей на хвост кто-то наступил? – Гермуся! – Да всё-всё! Наименьшее число шлюпок, чтобы в случае необходимости в них можно было разместить… Кирюша, можно я завтра утром это решу? – Мы с тобой о чём договаривались? Пока с задачей не разберёмся, спать не пойдём. Было такое? Так что, хоть землю рой, хоть волком вой – придётся решать. – Ты меня не любишь! – вдруг обиженно надувает губы Герман. – Что ты болтаешь, дурашка? – Ты только и ждёшь, чтобы я поскорее скопытился, и всё! – Как же Герман оказался в таком положении, – прошептал Кирилл. От воспоминаний ему снова стало дурно. Каким очаровательным был Гермуся! Таким добрым, таким непосредственным, ласкающим взоры и души обывателей, таким глупеньким и наивным в своей первой юношеской любви! – Что подтолкнуло его на этот шаг? Пожалуйста, расскажите мне о господине, у которого он украл сумку. – Вы хотите с ним договориться? Надеетесь спасти Германа от наказания? Скорее всего, это бесполезно. – Герман, бриллиант души моей, я вчера просил тебя написать приглашения на чаепитие для моих хороших знакомых. Ты справился? – спрашивает Кирилл, ласково смотря на свою главную головную боль и «карамельную заразу». (Последнее выражение он применил по отношению к Герману после того, как тот съел полкило карамельных леденцов, а потом полдня жаловался на зубную боль). – Конечно, – кивает Герман, но по его прищуру становится понятно, что он снова что-то натворил. – Дай-ка, прочту. Кирилл начинает рассматривать первое приглашение. Составлено оно весьма нетрадиционным образом. (Хотя в усадьбе Кирилла никогда ничего традиционного не было). – «Неуважаемые господин и госпожа Каргапаловы, – вслух читает Лаврентьев. – Хоть ваша фамилия и созвучна со словом «карга», я, Кирилл Юлианнович Лаврентьев, самый красивый мужчина в Москве и за её пределами, всё равно приглашаю вас на чаепитие в свой роскошный дом. Не забывайте, что это для вас большая честь. Хотя если вы не придёте, ничего страшного. Таких скучных гостей мне и даром не надо». Дойдя до последней строчки, Кирилл начинает хохотать, – да так громко, что у Германа барабанные перепонки лопаются, – раскачивается, сгибается, почти падает на пол от смеха. И Квятковский, глядя на него, тоже начинает хихикать. Кирилл крепче прижал к себе Киру – всё, что у него осталось от его единственной настоящей любви в жизни. Ему было плохо, больно, омерзительно, но, самое главное, страшно. Очень страшно. Всё рухнуло за короткое мгновение. Что он сделал! Какую ужасающую ошибку допустил тогда! Поверил лживой крысе Ольге, которая Германа с самого начала терпеть не могла! Это он – самый настоящий преступник. А кража сумки и другие ошибки, совершенные Германом, – всего лишь его сообщники. – Герман, сейчас мы будем на практике изучать правила этикета за столом, – говорит Кирилл, изящно утирая уголки губ салфеткой. – Мясную отбивную необходимо отрезать по маленькому кусочку ножом и вилкой. Причём, новый кусочек можно отрезать только после того, как прожуешь предыдущий. Нарезать всё и сразу считается дурным тоном. – Ааа, – тянет Герман, раскачиваясь на стуле. – Нож и вилку следует держать в двух руках на протяжении всей трапезы. А первые блюда, которые подаются на обед, принято есть столовой ложкой, не издавая никаких звуков. Герман тянет руку к тарелке с дымящимися варениками и накалывает один из них на вилку. Но тут злосчастный вареник не удерживается на зубчиках и падает прямо на колени самому юноше, пачкая модные брюки. Герман вскрикивает, но тут случается новое происшествие: стул расшатывается, а Герман, пытаясь избежать падения, хватается за скатерть. Через пару секунд скатерть, вся посуда, еда и Герман оказываются на полу. – Ой, мамочки, – бормочет юнец, барахтаясь в горе вареников и бутербродов. – Да уж, – вздыхает Кирилл. – Наверное, продолжим обучение завтра. – Я хочу к папе, – заплакала Кира. – Кира, девочка моя ненаглядная, послушай меня, пожалуйста, – ответил Кирилл, каким-то чудом умудрившись уместить в простенькой фразе из обыкновенных, известных всем букв русского алфавита, нежность и сочувствие всего мира, – папа был вынужден на время тебя оставить. Он не хотел этого, но так было нужно. Понимаешь? Никогда не вини его в этом и не думай о нём плохо. Он очень хороший, очень тебя любит… Просто… – Так вы согласны взять девочку себе? – уточнил жандарм. – Интересно, на каком основании… – начал Вениамин. – Конечно, она останется со мной, – вынес вердикт Лаврентьев. – Кирюша, смотри, что я нарисовал. Это натюрморт, – щебечет Герман, слизывая с губ грифельную крошку и привкус табака. И его голубые глаза, словно умытые родниковой водой, в это время невероятно чисты. – Вот тут – цветы в вазе, а вот тут – тарелка с пшенной кашей. Ты заставлял меня есть её на прошлой неделе. Хотя я её, честно, не люблю. И я тебе об этом говорил! А ты ответил: «пока не съешь, из-за стола не поднимешься! Нужно есть и полезную пищу, не только сладости!» Но не подумай дурного! Я тебя всё равно очень-очень люблю! Если хочешь, я эту кашу с утра до ночи есть буду! И лук из супа доставать перестану! Честно-честно! – Я сделаю всё возможное, чтобы помочь твоему папе, – продолжил Кирилл. – У меня есть деньги и связи… Но на самом деле, Лаврентьев не верил в свои силы. Если бы всё это произошло раньше, до того, как он подорвал свой авторитет в обществе и уехал из России, задача была бы легче. Но сейчас он был уже не столь богат и влиятелен. Он – сбитый орёл. И серьёзно болен. – Кирилл, да ты что? – снова пришёл в негодование Вениамин. – Герман обвёл тебя вокруг пальца, как мальчишку! Сам надолго у хорошей кормушки не задержался, но зато свой приплод решил выгодно пристроить! Хитер мушкетёр, ни перед чем не остановился! Зачем тебе чужой ребёнок? Ты хоть уверен, что эта девочка – дочь Германа? Кто её мать? Где она сейчас? Может, её не Герман, а кто-нибудь другой оплодотворил? Кирилл молчал. И с кем он прожил все эти годы? То ли с циничным до мозга костей деспотом, то ли с бездушным куском камня, то ли с неизлечимым дураком, и неизвестно, что хуже! – У тебя есть своя семья и свои родные! Ты считаешь, что вправе разрушать то, что мы с тобой строили так долго? Я просто не понимаю… – А ты никогда не поймёшь! – У меня не осталось аргументов. Кто из нас сумасшедший – ты или я? Кто лежал в психиатрической больнице? Почему я размышляю более здраво, чем ты? – Веня, нравится тебе это или нет, но я никогда не расстанусь с Кирой. *** – Кирилл, ты просто убил меня своим поступком, – жаловался Вениамин. Слезы текли по его щекам в три ручья, он утирал их как-то по-деревенски, вверх ладошками, совершенно не заботясь о том, как он выглядит со стороны. – За что ты так? Ты мстишь мне за то, что я не оправдал твоих ожиданий? За то, что я заболел и превратился в балласт? Кирилл не настолько сочувствовал Вениамину, чтобы обнимать его, утешать и оправдываться, но решил, что должен это сделать. Как бы там ни было, что-то к этому парню он ещё чувствовал. А ещё он надеялся, что если проявит к Ворошилову участие, завтра или послезавтра тот будет меньше трепать ему нервы. – Веня, выслушай меня, – попросил Кирилл, обняв страдальца со спины. – Только без криков, хорошо? Не забывай, что мы не дома, а в гостях. Мне и так стыдно перед братом за всё, что мы здесь учинили. Я бы мог сказать тебе, что дело не в Германе, что мне на него наплевать, и я просто проникся жалостью к малышке с тяжёлой судьбой. Но я не хочу врать. Герман мне действительно небезразличен. И ты это всегда знал. Да, Вениамин знал. Ему судьбой была уготована участь проходного варианта. Трамплина, от которого Кирилл оттолкнулся, когда по глупости открестился от своей настоящей любви. К проходному варианту никогда не испытывают сильных чувств. Его лишь используют; используют как утолитель печали, как свободные уши, как жилетку, в которую можно плакаться, как хоть какое-то живое существо во внезапно опустевшей жизни. Обычно такие отношения заканчиваются через пару месяцев, но Вениамину удалось задержаться рядом с Кириллом подольше. Вот только счастья это никому не принесло. – Все эти годы ты был мне очень важен, – признался Лаврентьев и почувствовал себя самым плохим человеком на свете. Ему захотелось выйти вон из своего тела, как выходят из комнаты в коридор, ибо он будто был заключен в чём-то абсурдном и несовершенном. – И я считаю, что сделал для тебя много хорошего, обеспечил тебе достойный уровень жизни. – Перестань, Кирилл, – с редкой для него серьёзностью замолвил слово Ворошилов. – Я плохо себя чувствую и не хочу забивать голову твоими уничижительными оправданиями. Расстаёмся, значит, расстаёмся. – «Ну вот и всё, – подумалось Кириллу. – Свою семью с Германом я потерял с дурьих глаз, толком ничего не сообразив, а семью с Вениамином – разрушил целенаправленно и хладнокровно. Как много боли я причинил другим людям! Как много судеб сломал!» – Взрослый мужчина, известная персона, а творишь такую ересь, – разволновался Вениамин. – Ничему тебя жизнь не учит. Мало тебе Герман сраму наделал, мало проблем доставил? С горем пополам от него избавился, зажил спокойно, так он снова о себе напомнил! Ещё дальше пошёл, подкидыша тебе оставил! Кирилл, я понимаю, что нам с тобой уже не по пути, но не сходи с ума. Если хочешь завести ребёнка, найди для этой цели хорошую женщину с завидной родословной. И с ней у тебя появится родной малыш! Твоя кровь! Но подбирать чужих выродков с улицы… – Замолчи! Не заставляй меня переходить на оскорбления! Как ты себя ведёшь? Как смеешь употреблять такие слова по отношению к безвинной маленькой девочке? Именно поэтому нам нужно расстаться! Я понимаю, что ты никогда не примешь Киру. Да и я… Даже если у меня не получится спасти Германа от наказания, я хотел бы обмениваться с ним письмами и ждать его возвращения. Прости, Вениамин. Но я, правда, очень его люблю. И всегда любил. – Будет здорово, если ты проживёшь на четыре года меньше отведённого тебе времени. Ибо четыре года жизни ты забрал у меня. Знаешь, какие мужчины за мной ухаживали? Чиновники, наследники княжеских династий! Они все видели во мне ровню! Я – не твой уличный золоторотец, а настоящий аристократ! Но я выбрал тебя. А ты сожрал мою молодость и не поперхнулся. – Веня, я у тебя ничего не забирал. У нас был взаимовыгодный обмен. – А ты подумал, куда я сейчас пойду? Как я буду жить, что делать? Мать сказала, что не примет меня обратно. Сын – как ломоть отрезанный; раз нашёл постоянного мужчину, то должен оставаться с ним при любых обстоятельствах! – Я не собираюсь тебя выгонять. Ты можешь жить со мной до тех пор, пока не решишь, куда переехать. Ну, или пока не найдёшь себе нового избранника. – Вениамину было по-настоящему плохо. До такой степени, что Кириллу стало неловко сидеть рядом с ним. Лаврентьев мог бы разориться и купить для бедного парня отдельное жильё, но он боялся отпускать его в свободное плавание. Мало ли, что этому полоумному взбредёт в голову в пустой квартире! Пусть лучше остаётся на виду. – Но в отдельной комнате. Мы больше не будем любовниками. Я устал обманывать себя и тебя. Мне нужен только Герман. – А если Герман надолго попадёт в тюрьму, а после освобождения не захочет иметь с тобой никаких дел? – Тогда я превращу своё разбитое сердце в искусство. Моя душевная рана вряд ли затянется, но я научусь носить её с гордостью. – А деньги? Ты будешь мне что-то давать? – Да, заранее условленную сумму раз в месяц. Старайся экономить. Если потратишь всё слишком быстро, пеняй на себя. Дополнительно я тебе не выделю ни копейки. Пойми, мне нужно растить Киру. Учителя, книги, платья – всё это очень затратно. После этого разговора Вениамин, как показалось Кириллу, успокоился. Но ключевое слово – «показалось». Через час Ворошилов устроил новую истерику с битьём посуды и начал угрожать уже бывшему любовнику своим самоубийством. Кирилл знал, что если бы он обнял Веню и сказал, что поспешил с решением о разрыве, тот бы пришёл в себя, но ему не хотелось уходить в кусты. Он точно решил, что не останется с Вениамином. Его семьёй отныне будет Кирочка. – Успокойся, – приказал Кирилл, отобрав у Вениамина нож, который тот постоянно подносил к своему лицу. – Иди в ванную и умойся. Я считаю до трёх. Раз… – Я тебя ненавижу! – Если ты не выполнишь моих указаний, я лишу тебя денег на месяц. – Чтоб ты сдох! – Ещё одна грубость в мой адрес – и я пойду за ремнем. Видимо, по-другому ты не понимаешь. – Я пойду в кабак, и мне там вонзят нож под сердце! – Вень, я так устал от всего этого. Чего ты добиваешься? Чтобы я однажды попал в больницу, а обратно вернулся в гробу? А где и с кем ты будешь жить, когда меня не станет? Последние слова Лаврентьева повлияли на Вениамина. Он передумал делать петлю из своего шарфа и вешаться на дверной ручке, и ушёл в ресторан. Кирилл подозревал, что это тоже не обернётся ничем хорошим, но на новую перебранку у него просто-напросто не осталось сил. Ворошилов вернулся спустя три часа и заявил, что познакомился с мужчиной, который «украл его сердце». Кирилл отнёсся к данной новости скептически, но вскоре ему снова стало не до смеха. – Я прямо сегодня к нему перееду, – воодушевленно рассказывал Вениамин. – Слава богу, больше не придётся на твою физиономию смотреть. Новый ухажёр – новая жизнь! – Веня, я не отпущу тебя к первому встречному, – хватался за голову Кирилл. – Нормальные отношения так не строятся! Вам нужно узнать друг друга получше, повстречаться хотя бы месяц… – Я не собираюсь тебя слушать! – огрызнулся Ворошилов и снова ушёл. А пришёл обратно, держа наготове банку с неизвестно откуда взявшимся бензином и спички. – Он оказался мерзавцем! – в сотый раз за день разрыдался парень. – Я узнал, что у него есть жена! – Веня, сядь за стол, пожалуйста, – попросил Кирилл. – Давай поедим свежих щей и выпьем чаю? На сегодня тебе хватит приключений. – Я сожгу его дом! – Вениамин, не вздумай! Оставь этого охальника! Он того не стоит! – Нет, я его сожгу! – Отдай мне спички! Тебя ведь в тюрьму посадят! – Не отдам! – Я откажусь от тебя, дурака. Помяни моё слово! Серёжа! Где ты? Помоги мне остановить Вениамина! А то он сейчас всю свою жизнь под откос пустит! К ночи рядом с Вениамином совсем никого не осталось. Он сидел в чужой гостиной и всё, что ему хотелось, – это поднять руки к небу и закричать: «Там, наверху, вы издеваетесь? По-вашему, это смешно?!» *** Студёный восход солнца отражается сквозь дымку тумана, на ветках кустарников блестит роса, а от воды поднимается белый пар – это выглядит так, будто река закипела. Наверное, всякому оказавшему на берегу человеку стало бы холодно. Но только не Герману. Ему жарко. Ведь прямо в эту минуту его целует тот, кого он любит больше жизни. Тот, кто подарил ему мир, который он никому никогда не отдаст. Тот, кому он готов без остатка посвятить всего себя, ничего не прося взамен. – Герман, ты совершенен, ты самое лучшее, что я видел в своей жизни, – шепчет Кирилл, и с каждым его словом Герман чувствует, как сгорает до основания. И сей резкий контраст между недавней шутливостью Лаврентьева и этими внезапной серьёзностью и абсолютнейшей честностью – вот что одновременно страшно и завораживающе. – Я так тебя люблю, – отвечает Герман. И он понимает, что происходящее с ними – нечто большее, чем ласки, близость и похоть. Это единение душ, полное растворение двух до чёртиков влюблённых людей друг в друге… – Мальчишка, ты обнаглел? – вторгся в полуразбитое сознание Квятковского посторонний голос. Парень открыл глаза. Чёрт, это был всего лишь сон! Как грустно! – Тебя манерам не учили? – продолжил кто-то в полутьме. Герман приподнял голову и напряг взор так сильно, что роговица запеклась. К нему подошёл угрюмый мужчина лет сорока. – Ты либо очень наглый, либо очень глупый. Отвечай, когда с тобой разговаривают! – Здравствуйте, – пробормотал Герман, пока не понимая, что этому верзиле от него нужно. – Здравствуй, – мужчина улыбнулся, но через миг снова стал серьёзным. – В первый раз сюда попал? – Сюда… – Герман потёр глаза. По правде говоря, он с трудом представлял, где находился. Всё, что отложилось в его памяти из последних дней, – как его водили из одной комнаты в другую и постоянно о чём-то расспрашивали, параллельно заполняя какие-то бумаги. А потом его глазам предстала маленькая темница с зарешеченным оконцем. Здесь неприятно пахло сыростью и табаком, но Германа это не смутило. Он так вымотался, что уснул прямо на полу, на куче какого-то тряпья, поджав колени и обхватив себя за плечи. – Да, в первый. – За какую провинность? – За воровство. – Что стащил? И у кого? – Сумку с кошельком и дорогими нарядами у одного богача. Мужчина промолчал. Герман осмотрелся, почесал нос и поудобнее устроился на «постели». Страшно ему пока не было, да и спать расхотелось. – Как у вас дела? – дружелюбно спросил Квятковский. – Как здоровье? Мне кажется, здесь очень сыро. Как думаете, мы не простудимся? Ой, я забыл представиться! Меня зовут Герман. А вас? – Ты какой-то странный, – удивился его товарищ по несчастью и отошёл подальше. – Не хотите говорить своё имя? Хорошо, это ваше право. Вы, главное, не думайте обо мне плохо. Я не какой-нибудь урод. Я пошёл на воровство только ради дочери! Знаете, какая она у меня? Я вам сейчас расскажу! Она маленькая, почти кукольная. И до жути милая! У неё голубые глазки и светлые волосы. А когда она улыбается, на её щёчках появляются ямочки. Если бы у меня были бумага и карандаш, я бы прямо сейчас нарисовал её портрет. Слушатель предпочёл ничего не отвечать. – Получается, здесь я и буду отбывать свой срок? – не умолкал Герман. – Может быть, здесь. А может, и в Сибири. – Только с вами? Или позже сюда ещё кто-нибудь придёт? Мужичина вдруг схватился за поясницу и что-то простонал сквозь зубы. – Ой, – испугался Герман. – У вас спина болит? Вам нужно поскорее лечь на твёрдую поверхность, а потом медленно повернуться на бок. В боковом положении снижается нагрузка на позвоночник. Я это прочёл в одной медицинской книге. Хотите, я вам чем-нибудь помогу? Просто так, мне в ответ ничего не нужно. – Ничего не нужно? Что-то ты темнишь, юнец. – Да не темню я! Зря вы людям не доверяете! Слушайте, а не хотите поиграть в тематические слова? Правила предельно просты. Нам только нужно придумать тему, на которую мы будем называть слова. Например, «утро». А дальше мы должны проговаривать существительные, относящиеся к этой теме. Если кто-то из нас будет думать дольше пяти секунд или повторит уже сказанное слово – он проиграет. – Да ну тебя. Показная бравада весёлости оставила Германа. Ему вновь стало горько; всем существом горько! И даже захотелось найти верёвку и наложить на себя руки. Герман заплакал и почувствовал, как слёзы заструились к его подбородку, закапали на одежду. А его глупое, гниющее от перенесённых невзгод, но ещё живое сердце билось так часто, что почти оставляло синяки под тщедушной грудной клеткой. Снова его мир лишился смысла. У него всё отняли. Его самого у себя отняли. Герман зачем-то коснулся тыльной стороны своего запястья кончиком языка. Ему казалось, что его кожа хранила в себе и на себе парфюм Кирилла. *** Сегодня Кире совсем не хотелось решать логические задачки. На улице было теплёнькое солнышко, ветерок сдувал листочки с деревьев, слышались редкие свисты синиц и громкие крики соек. Ну какие тут могли быть сравнения предметов и изучение позиции в пространстве? Какая разница, где находился этот дурацкий мяч на третьей картинке – внутри коробки или снаружи, и какой цветок лишний в верхнем ряду – ромашка или подсолнух?! Вот бы вместо этого выбежать из дома, потрогать веточки кустарников и погладить валяющуюся на скамейке пушистую кошку! Но Кирилл, которого Кирочка по-прежнему называла принцем, был непреклонен. – Кира, я тебе говорил, утром проснёшься, решишь четыре задачки, а потом можешь делать что угодно, – Лаврентьев достал из ящика письменного стола кипу чистых листов. – Было такое? – Было, – кивнула малышка. – А почему ты тогда ничего не решила? – Ты меня не любишь, – заявила Кирочка, и Кирилл не смог сдержать смех. Ну что за прелесть! Вся в отца! – Ты утром чем занималась? – Кушала. – А потом? – Иглала. – Значит, наигралась? – Нет! Я мало иглала! – Сейчас быстренько решим оставшиеся задачки и пойдём играть. Хорошо? Но вредная Кира слезла со стула и начала бегать по комнате, вопить и хватать всё, что попадалось ей на глаза. Кирилл сначала беспомощно смотрел на свою разбушевавшуюся подопечную, а потом приказал нарочито строгим голосом: – Кира, прекрати! Как ты себя ведёшь? – Вот так! Лаврентьев рванул к Кире, а та – от него. Началась гонка вокруг ненавистного малышке письменного стола. – Кира, иди ко мне! Я совсем на тебя не злюсь, – засмеялся Кирилл, внезапно остановившись. – Не пойду! – отозвалась девочка и показала своему попечителю язык. Тогда Кирилл навалился на стол, и Кира, не успев ничего предпринять, оказалась в ловушке. – Вот собака, – пискнула девочка. Но Кирилл не обратил внимания на грубость и прижал маленькую бунтарку к своему сердцу. – Разве я похож на собаку? – весело спросил он, глядя на кукольное личико в обрамлении светлых, как волна при лунных лучах, волос. Говорят, такой цвет волос часто принадлежит скрытным и сдержанным личностям с холодными сердцами. Врут. – Я ведь не мохнатый и не гавкаю. Кирилл понимал, что уже не сможет жить без Киры. Что будет прощать ей любые шалости, а она продолжит этим пользоваться. И он ничего не сделает, потому что наконец-то обрёл своего человечка. Он всегда был очень странным. Только о Германе за всю свою жизнь и заботился. Но теперь Германа не было рядом. И о ком ему заботиться, кого любить? Конечно же, его кровиночку. – Бе-бе-бе! – скорчила мордашку Кира. – Ты на меня злишься? Хорошо, давай сделаем перерыв и поедим творог с вареньем? – Фу! – Это не «фу», а очень вкусно и полезно. Кира поплелась из комнаты. Не будет она есть никакой творог! Ну и судьба у неё! Такая плохая, что хуже не придумаешь! Лучше она будет сидеть в столовой до ночи! Одна в кромешной темноте! Тогда принц поймёт, до чего её довёл! Но перед этим, когда Кирилл задержался в комнате, чтобы убрать со стола тетради, книги и карандаши, Кира побежала в коридор, где на тумбочке стояли флакончики с одеколоном. Кирилл очень любил разную парфюмерию, и все гости завидовали ему, когда он показывал им свои многочисленные флакончики, приговаривая: «это – аромат цитрусовых», «это – нотки дорогого алкоголя, среди которых также можно уловить сладость чернослива», «а здесь – смесь кедра, бергамота и ветивера», «а вот это – совершенно нетипичный для меня аромат старого деревянного домика после дождя и травяных сиропов из аптеки». – «Сейчас я тебе покажу!» – подумала Кирочка и взяла в руки самый красивый флакон. С азартом она начала распылять «головокружительный аромат остывшей бани, смешанный с крепким чаем и табачной темой, красиво обыгранной на контрасте с дикой розой» по всему коридору. Стоит признать, что запах и правда был превосходным. – Кира, что ты там делаешь? – вдруг прогремело за спиной у маленькой вредины. Кира вздрогнула, флакончик выпал из её неспокойный рук и, жалобно звякнув, разбился. – Это не я, – пролепетала девочка и попятилась назад, но случайно тронула ещё один флакон. Тот повалились с тумбочки, прихватив с собой нескольких своих собратьев. Так как парфюмерии у Кирилла было с избытком, на всех тумбочках и туалетных столиках действовало правило «задел одно – упало всё». Кирилл схватился за сердце и рухнул на декоративный диванчик, закрыв глаза. Кира решила, что принцу нужно чем-нибудь помочь, взяла один из уцелевших флаконов и начала брызгать его содержимым прямо в лицо несчастному. – Кира, прекрати! – взмолился Лаврентьев. – Что ты за негодница! Что ты натворила! – Ничего, – простодушно ответила девочка. – А почему у нас уши не падают? На чём они делжатся? Она была похожа на синекрылую бабочку, в своём васильковом платье, с пятнистым бантиком на голове и глазами размером с медные монетки. И даже её нетипично длинные для ребёнка ресницы дрожали, как усики чудесного насекомого. Кирилл видел в ней все черты Германа, и потому безмерно умилялся и просто-напросто пялился, а Кире только это и было нужно: она начала вытанцовывать, размахивать руками и притопывать ногами. – Пойдём обедать, – улыбнулся Кирилл. – Пока ещё что-нибудь не случилось. Кира побежала в столовую, заняла самое лучшее место и принялась стучать ложкой по тарелке, требуя, чтобы ей поскорее дали что-нибудь вкусное. Когда экономка внесла поднос с творогом, фруктами и ягодами, малышка первой схватила сушёную грушу, но не смогла удержать её в руке. Груша упала на пол, Кирочка заплакала, а Кирилл, напротив, развеселился. Девочку до глубины души оскорбила реакция принца на её неудачу, посему она, кое-как выговорив длинное предложение, заявила, что папа кормил её лучше, а потом начала раскачиваться на своём стульчике. – Кира, ты упадёшь! – предостерёг Кирилл. Он оказался прав. Не прошло и минуты, как Кира брякнулась на пол, а вместе с ней и соусник со сметаной. Пока экономка убирала осколки, а Кирилл отлучился, чтобы найти для своей подопечной чистое платье, девочка добавила в чашку с творогом соли и перца из посуды для специй, что всегда стояла на обеденном столе. Когда Кирилл вернулся и попробовал своё расхваленное «полезное блюдо», у него глаза на лоб полезли. А Кирочка восторжествовала – так принцу и надо! Не будет в следующий раз кормить её невкусным творогом и изводить нудными задачками! – Кирочка, ты невыносима! – повысил голос Лаврентьев, но малышка уже убежала из столовой. Кирилл и Кирочка жили бок о бок уже около месяца. Да, однажды Кириллу удалось спасти Германа и Мишу от наказания, но, как известно, раз на раз не приходится. Нынешний противник – Владимир Георгиевич Варфоломеев, чиновник, с которым не посчастливилось связаться Квятковскому, оказался слишком серьёзным. Максимум, что мог сделать Кирилл, – это через какое-то время попытаться сократить Герману срок ссылки. Но не совсем избавить его от расплаты за содеянное. Возможно, если бы это случилось хотя бы три года назад, когда Кирилл был более богатым, авторитетным и здоровым, всё сложилось бы иначе. Но пути господни неисповедимы. Впрочем, сам Герман сказал, что в любом случае отказался бы от помощи Кирилла и отправился бы отбывать наказание – просто чтобы всё было по совести и справедливости. Но Лаврентьев с горестью думал, что проблема тут глубже – Герману будто судьбой было предначертано жить алкоголиком в жутких условиях. Он всегда был слишком ведомым, без характера. И с детства носил на себе груз недолюбленности, от которого так и не смог избавиться. Он прекраснейший человек, но не научился жить красиво и богато, не понял, что значит быть рядом с важным мужчиной, не справился с возложенной на него ролью. Зато всегда справлялся с ролями работяги, городского чудака и собутыльника для отщепенцев. Кирилл даже снова думал, что Вениамин и другие люди из его окружения были правы, когда говорили, что строить дружеские и любовные отношения нужно с равными себе; равными по социальному статусу, уму, интересам, стремлениям. Герман без колебаний отправился в Сибирь, потому что чувствовал, что станет там своим. Что преступники, работяги и алкоголики его примут. Это его среда, его стихия. А рядом с Кириллом он всегда ощущал себя инородным телом. Но загвоздка была в том, что Кирилл продолжал любить только его. Только своего снежного мальчика, и всё, что связано с ним. Проведённые с Германом дни были самыми радостными днями в жизни Лаврентьева. Только Герман рассказывал ему то, что было по-настоящему интересно слушать, делал то, на что было приятно смотреть, и дарил то, что было отрадно получать. Кирилл, точно бестолковый гимназист, был готов часами наблюдать, как Герман накручивал на палец прядь своих волос, как чесал нос, кусал нижнюю губу, постукивал пальцами по столу или курил, разбрасывая пепел во все стороны. Каждый поцелуй Германа отнимал у него частику неприязни к миру и добавлял тепла в придачу. И это было так чарующе, что Кирилл каждый раз терялся и не знал, что отдать взамен. Все тряпки и драгоценности были Герману без надобности. Ибо он сам – драгоценность. Всё, что ему было нужно, – смотреть на Кирилла, как на самого родного человека на всём белом свете, и впитывать в себя его тепло. И Кирилл, несмотря ни на что, ждал того заветного дня, когда вернёт Гермусю себе. А пока он довольствовался письмами и воспитывал Киру. Правда, с девочкой возникла ещё одна проблема – у неё не было никаких документов. Её будто не существовало, она даже нигде не значилась дочерью Германа. Кирилл понимал, что со стороны Квятковского это безалаберно, но не осуждал его. Кира родилась при весьма мутных обстоятельствах и, возможно, Герман просто побоялся где-то официально продемонстрировать факт своего отцовства. В результате Кирилл дал Кире свои фамилию и отчество. На это его влияние и денег хватило. В противном случае малышку бы отправили в воспитательный дом, без каких-либо данных. Если Германа перед ссылкой по закону лишили дворянского чина, то его дочь благодаря Кириллу всё равно осталась дворянкой. По документам Кира теперь значилась дочерью Лаврентьева, но сам Кирилл решил, что не станет набиваться девочке в отцы. Просто… Зачем? У Киры уже есть родной папа, и она его очень любит. А он – лишь временный попечитель и друг. Нечего запутывать ребёнка и запутываться самому. Кирилл был величав, красив и благороден в своей беде, в своём страстном отчаянии, в своей огромной любви. Вениамин, который по-прежнему жил рядом с ним, даже раздражался. Ворошилову бы стало легче, если бы Кирилл спился с горя или попытался наложить на себя руки, но тот гордо нёс свою отягощённую думами голову и, в целом, держался на редкость хорошо. Только вот по ночам иногда плакал. *** А вот в Германе, напротив, не ощущалось величия и благородства. В ссылке он стал совершенно сломленным человеком. У него отняли не только любовь, но и свободу. И пусть это было справедливой расплатой за его ошибку, он всё равно ощущал себя мотыльком, которому зверски оторвали крылья. За его показанной бравадой весёлого алкоголика скрывался отчаявшийся маленький человечек, который вопил: «Что мне делать?! Как мне жить дальше, я уже на краю!» Пропасть между ним и Кириллом стала ещё более разверстой, очевидной до жути. Герман очень любил Лаврентьева, но был слишком истерзан, чтобы показать это, загореться и дать их истории новый толчок. Своими запавшими, виноватыми глазами и увядшей физиономией он излучал и, как следствие, притягивал что угодно, но не романтику и новизну. Обречённость, грусть и сожаления о прошлом – это то, во что Герман был погружён по самую макушку. И из чего тут выжигать искру? Что он даст Кириллу после своего возвращения, чем сможет его завлечь? Пеплом своей души? Люди, которые только и делают, что торгуют своими похоронными лицами и не могут полюбить самих себя, вообще не имеют права хотеть любви от других. – Работу на сегодня закончили, теперь можно и выпить, – заявил сидящий во главе испещрённого царапинами и ругательными надписями стола мужик в старой телогрейке. – Наливайте. Пили здесь мутный и очень ядрёный самогон – и дешево, и результат отмененный. Герману не нравились ни эти посиделки, ни вкус адской бормотухи, но ещё больше ему не нравилось отделяться от компании и после завершения работ сидеть в углу избы в одиночестве. Он довольно быстро уяснил здешние правила: если ты «свой» – с тобой и едой поделятся, и во время болезни помогут, и во время похолодания фуфайками отогреют, и скучать не дадут. А если ты белая ворона – тебя сожрут и не поперхнутся. Поначалу Квятковский пробовал отказываться от выпивки и нездорового, разухабистого веселья, ссылаясь на то, что дома его ждут маленькая дочь и «человек, которому не понравится, если он окончательно сопьётся и потеряет человеческое лицо», но потом начал пить вместе со всеми. Да и повышенный градус в крови часто помогал Герману быстрее вскапывать и обрабатывать землю, убирать мусор и заниматься разными ремеслами. Единственное, что Герман отвергал, так это сексуальные связи с товарками и товарищами по несчастью. На него часто обращали внимание, заигрывали, а то и начинали приставать прямо во время попоек, но Герман не позволял самогону взять верх над своим разумом. Он хотел, чтобы у него был один-единственный человек, который бы считал его самым лучшим и родным, а иные перспективы его не устраивали. – А она у нас осталась? – Утро туманное, утро седое, – запел Герман, обхватив голову руками, – нивы печальные, снегом покрытые. Нехотя вспомнишь и время былое, вспомнишь и лица, давно позабытые… Собравшиеся за столом обменялись грустными взглядами. Да, Герману бы не землю обрабатывать, а устраивать литературные чтения, проводить шахматные турниры и заниматься прочей творческой деятельностью. Талантливый парень, уникальный! Только пьёт много. И какой-то… Весь из боли. Будто стоит у всех на виду, и душа нараспашку, искромсана. Наверное, за чьи-то грехи расплачивается. Или в прошлой жизни с ним что-то очень дурное сделали. – Давайте, нарезайте хлеб, – раздался новый приказ. – Чего глупостями заниматься! Без закуски обойдёмся! – Ты, старый чёрт, хочешь упиться как в прошлый раз? – Закуска облегчает нашу тяжкую долю, – засмеялся Герман. – Только зачем нам облегчение? Что в наших жизнях есть такого, на что нам нужно смотреть трезвыми глазами? Грязный пол, старая посуда, тряпки по углам? Банки с соленьями? Грядки? Нет, лучше хмельного затмения ничего не существует. – Вот это речь! – похвалил его мужик по имени Ефим. – Но мне больше половины стакана всё равно не наливайте, – запоздало спохватился Квятковский. – А то утром проснусь с головной болью. – Да нормально всё будет. Половина стакана – это курам на смех! Герману захотелось протянуть руку и потрогать каждого сидящего здесь, чтобы убедиться, что он имеет дело с живыми людьми, а ещё, что он, – такой, как они: настоящий, тёплый, из плоти и крови, а не обрубок, который не смог влиться в огромный мир. Но он этого, конечно, не сделал. Он вообще старался быть тише воды, ниже травы и лишний раз «не высовываться», потому что его здесь и так приняли за своего с большой неохотой. Он был слишком изящным, слишком порядочным – и от плотских утех отказывался, и в драках участия не принимал, слишком умным – благодаря урокам Кирилла он знал всякую всячину, а это тут не приветствовалось, и ещё куча всяких «слишком». Герман надеялся, что новая обстановка закалит его характер и научит выживать, но и тут, в атмосфере серости и грязи, среди скрюченных, как пальцы старой ведьмы, деревьев, облезлых ворон и сырого, будто пропитанного скукой и сонливостью, воздуха, он оставался благосердым, из-за чего нередко попадал впросак. Так случилось и сегодня. В избу неожиданно ввалились два бугая. С собой они приволокли испуганного молоденького парнишку. – Герман, этот хлыщ клянется, что всю ночь играл с тобой в карты, а не наши сумки потрошил, – заявил один из них. – Что скажешь? Это правда? Парень с мольбой посмотрел на Квятковского. – Да не играл он, – промямлил Герман. – Не играл, а мухлевал, зараза! И карты в рукав прятал! – Герман, но ты ведь врёшь, – ехидно оскалился Ефим. – Ты всю ночь был здесь. Спал на своём месте. В голове у Германа что-то щёлкнуло. Ситуация в один миг вышла из-под контроля, стала смертоносной. И вот громилы уже пересекли четверть комнаты. Раздался грохот. Чужие руки схватили Германа за волосы и припечатали лицом об испещренную деревянную поверхность. Стоящая на столе бутылка упала на пол, что вызвало у присутствующих возмущённые крики. На Германа им, понятное дело, было плевать. Квятковский только успел подумать: «твою мать!» и, поднявшись на ноги, ринулся к двери, но был остановлен ударом в спину. Кто-то из мужчин обрушился на него всем телом. Теперь Герман не мог ни пользоваться руками-ногами, ни дышать полной грудью. – Вздумал нам врать, щенок?! Кем ты себя возомнил?! Герман почувствовал, как на его шее стягивается длинная и грубая верёвка. Он беспомощно завертелся, но это только распалило его противника. – «Это конец! – пронеслось в голове у бедолаги. – Отвратительный конец моей отвратительной жизни!» Собутыльники Квятковского засуетились. Они не верили, что их товарищ по несчастью убьёт Германа, но тем не менее дело принимало серьёзный оборот. След от верёвки на шее у парня точно останется. – Что ты делаешь, отпусти его! – Совсем озверел?! – Чем он тебе помешал?! Перед глазами у Германа всё поплыло, лёгкие не могли наполниться воздухом. Он почти физически ощутил, как потемнело его лицо и похолодели руки. Но в самый последний момент противник его оставил. Герман выполз из-под него и принялся жадно глотать такой необходимый сейчас кислород, встал на колени, привалился к стене. Его мучили рвотные позывы, он попытался что-то сказать, но не смог. – В следующий раз не будешь обманывать тех, кто выше тебя, – победоносно хмыкнул верзила. – И поблагодари своего дружка. Он просил тебя сильно не трепать. Герман сразу понял, о каком «дружке» шла речь. О Мишке – его и Тимошку сослали сюда вместе с ним. Герман догадывался, что именно братья помогли жандармам выйти на его след, но это не посеяло между ними зерно вражды. Квятковский считал, что парней можно понять. Он – такой же преступник, как они. И если они втроём связались с Варфоломеевым, то и ответить за это должны втроём. А может, братья и удержали язык за зубами. Они ведь даже фамилии Германа не знали, и сотрудничать со служителями закона им было бы крайне непросто. В ссылке дружба ребят стала крепче. Возмужавший и поумневший Миша защищал Германа от нападок других ссыльных, а увертливый Тимошка, который «и своё не упустит, и чужое захапает», хоть и неохотно, но делился с Квятковским овощами, гречкой и постными пирогами, которые выигрывал в карты или на что-то обменивал у товарищей. – Герман, ты как? – подбежала к бедолаге тощая девица с выжженными на сибирском солнце волосами. – Да пошла ты! – резанул Квятковский, когда голосовые связки согласились вновь ему служить. Ему всегда были чужды манеры, а в здешних условиях он, наипаче, перестал следить за культурой речи. Здесь все общались просто, не стесняясь брани и используя слова «млять» и «ёпть» для связки предложений. А выражения «будьте так любезны», «благодарю вас», «приятного аппетита», «будьте здоровы» присутствовали в обиходе лишь у парочки-тройки людей. – Какого хрена вы сидели и смотрели, как меня убивают?! – Не преувеличивай, Герман. Никто не пытался тебя убить. – А что со мной пытались сделать?! Как это ещё можно истолковать? Расскажите, мне очень интересно! Боль в горле и лёгких кислотой расходилась по всему телу, но от чужого равнодушия Герману было ещё больнее. Он, ковыляя, пошёл к столу, наклонился и схватился за заветную бутылку с остатками самогона. – Прости, Герман, – попросил ещё кто-то из его «приятелей». – Мне ваше «прости» – как мёртвому припарка. Что у нас с алкоголем? Это всё, что есть? Давайте откроем ту бутылку, что берегли на завтрашний день. – А завтра мы что пить будем? – Придумаем! Главное, сейчас подлечиться. Квятковскому показалось, что в избе стало холоднее. Наверное, это мороз из его нутра осел на допотопных стенах и отравил собой воздух. Он даже не сразу понял, что в помещение вбежал Мишка и приобнял его, опустив руку на спину с выпирающим позвоночником. Герман не отреагировал. Ему не нравилось, когда к нему прикасались, но Мишке он, как правило, этого не показывал. – Что с тобой сделали? – спросил компаньон. Герман промолчал. Он уже пришёл в себя. Только в его глазах светился печальный огонёк жертвы неоправданной людской жестокости. И руки с трогательными трещинками на костяшках пальцев ходили ходуном. Мишка увидел тёмно-лиловый след на точёной шее и не удержался от крика. – За что тебя так?! – Я просто хотел помочь одному парню! – Какому? Уж не Женьке ли Просвиркину? – Ему-ему, – отозвался кто-то за столом. – Ну и дурак ты, Герман! Он чужие сумки да заначки потрошит, а ты за него заступаешься! – Но я ведь не знал! – честно сказал Герман. – А даже если и потрошит, вдруг ему нечего есть? – На его содержание выделяется больше двадцати рублей в год и два пуда муки в месяц – как и на каждого из нас! И ты говоришь, что ему нечего есть?! – Хорошо, ты прав. Может, он и обнаглевший! Но мне бы всё равно не хотелось, чтобы с ним случилось что-нибудь дурное! – Тьфу, противно тебя слушать! Герман допил самогон и грустно засмеялся сквозь пьяный дурман. *** – Кира, ты опять мою газету спрятала? Вот вредина! А это что такое? Косточки от фиников? Ты их, наверное, ещё за диван накидала? Кира в ответ на возмущение попечителя лишь рассмеялась. – Выпросила у меня самую большую фруктовую корзину, а сама ничего, кроме фиников и сушёных груш, оттуда не ешь! – Остальное – тебе. – Спасибо, моя золотая, но мне тоже не нужно столько фруктов. Кирилл до сих пор не верил, что в крохотном человечке могло умещаться столько тепла и света. Пока он запрещал Кирочке есть «тяжёлые» сладости, вроде шоколада, зефира и тортов, и сам не ел их за компанию, а окружающим говорил, что отказался от сахара по состоянию здоровья. Но вчера Кира пробралась на кухню и принесла ему кусок торта со словами: «мне нельзя, но хоть ты поешь». Кирилл чуть не расплакался. – Ты не забыла, что сегодня мы идём в театр? – спросил Лаврентьев и поправил оборочки на платье Киры. – Не хочу, – насупилась его подопечная. – Почему? Это не просто театр, Кирочка. Это кукольный театр. Я уверен, тебе там понравится. А попозже, когда ты подрастёшь, мы будем ходить на выставки и концерты. Но когда они вышли из дома, Кирилл сам пожалел о своей затее. На улице Кира вела себя немногим лучше, чем Герман. Она сразу начала прыгать через покрытые тонким ледком лужи, а потом упала прямо в подмёрзшую грязь. Весь подол её нового платья из розового стал чёрным. Стараясь исправить ситуацию, Кирочка начала разглаживать его руками, но это не помогло. Наоборот, стало только хуже! На платье появились какие-то серые полосы, и Кирочка окончательно расстроилась. Но, увидев улыбку на лице своего спутника, успокоилась. И правда, зачем унывать из-за пустяка! Издав восторженный крик, девочка продолжила прыгать и бегать кругами, попутно рассматривая новую для себя обстановку. Это был центр кипучей, гордой и хлебосольной Москвы. И здесь было так красиво, что сердце сжималось! Такие высокие дома, такие резные заборы! А как солнышко сверкало в окнах витрин! А как пели птички! Девочке совсем не хотелось заходить в театр. С каким наслаждением она бы осталась на улице! Но принц не пошёл ей навстречу. – Кирочка, мы погуляем после спектакля, – пообещал Кирилл, когда они оказались в светлом помещении с красивым бордовым ковром на полу и с такими же шторами. Кира уже потянула принца за рукав, чтобы попросить купить хотя бы одну из этих штор – страшно подумать, какую красивую юбку можно будет из неё сшить, но тот взглядом приказал ей помолчать. – А когда мы домой пойдём? – через пять минут спросила Кира. – Кира, не начинай. – Ну когда? – Что ты завела свою шарманку? – Мне здесь надоело! – Что тебе могло надоесть? Представление ещё не началось! – А мне заланее надоело! – Кира! – Когда мы домой пойдём? – Если я ещё раз услышу эту фразу, ты останешься здесь на всю ночь! Будешь сидеть одна в тёмном и пустом театре! Хочешь так? Кира помотала головой, но вскоре снова разомкнула губы: – А когда… – Кира, вспомни, что я тебе сказал десять минут назад. – А когда мы… На улицу выйдем? Но представление Кире понравилось. Кукольная история оказалась очень интересной, а декорации – красочными. Правда, шло всё очень долго. Кирочка даже захотела есть! Кирилл протянул ей сушёное яблоко в обёртке, но когда Кира начала его разворачивать, какой-то зритель шикнул: – Пожалуйста, тише! Кира в ответ показала ему язык. Ха, тише! Вот ещё! Куклы, которых люди «оживляли» с помощью веревочек, так кричали, что в ушах звенело, и всех всё устраивало, а ей даже яблочко нельзя съесть! – Мы на обратном пути зайдём в кафе, – прошептал Кирилл, и малышка сразу повеселела. После спектакля Кирочка снова прыгала по лужам, гоняла воробьёв и громко пела только что придуманную песню. А принц вдруг стал рассказывать ей о том, как её папа однажды опрокинул на себя целую тарелку бутербродов, и как повесил свои постиранные брюки и носки на комод из старинного и дорогого дерева. Подобные воспоминания грели Кириллу душу. Он очень скучал по Герману. – А папа велнется? – поинтересовалась Кира. – Конечно, моя золотая. В кафе Кирочка слопала двойную порцию гурьевской каши – одного из любимых блюд Германа. Во время трапезы она то и дело приговаривала: «такая скатерть у нас тоже есть, и тебе, плинц, она не нравится», «какая некласивая ваза!», «какая толстая тётя! Как бочка! А вот та – худая, как палка!» Кирилл молчал, но вот с его ушами творилось что-то невообразимое – они горели, от них всей голове было жарко. Он вспомнил, как Герман – тогда ещё совсем юный, смешливый и ясноглазый – в присутствии гостей наблюдал, как он, Кирилл, распаковывал подарки и щебетал: «ой, какие духи! Сгодятся для распыления в уборной!», «а эти конфеты подойдут для нашего пожилого садовника – у него как раз зубов нет!», «книга «Как вышивать крестиком»? А с чего вы взяли, что Кирилл хочет вышивать крестиком?», «штаны? А у Кирилла такие уже есть!» За своими мыслями Кирилл не сразу заметил, как Кирочка отодвинула тарелку и начала набивать карманы платья печеньем и хлебом. – Кира, не нужно так делать, – опомнился Лаврентьев. – Печенье в кармане раскрошится. Давай уберём его в коробочку? – Нет, – строго отчеканила девочка. – Это для папы! Вот он велнётся, и я его угощу! Кирилл лишь протянул руку и погладил малышку по голове. *** Дома Кирилла встретил Вениамин. После возвращения на родину парень стал чувствовать себя намного лучше, хотя обстановка в московской усадьбе Лаврентьева всё ещё была для него непривычной. Он перестал принимать успокоительные в убойных дозах и впервые за долгое время завёл друзей. А вот с устройством личной жизни Вениамину пока не везло. Сейчас у него был любовник – обеспеченный, красивый и ухоженный, весь в золоте и серебре, по возрасту – ровесник его матери. Казалось бы, живи да радуйся, но этот трухлявый пень наотрез отказывался забирать Ворошилова в свой дом. И встречаться на территории Кирилла им становилось всё сложнее. Поначалу Лаврентьева всё устраивало – Вениамин и его новый избранник проводили время на третьем этаже, что был почти полностью свободным, и с ним не пересекались. Но через время гость усадьбы обнаглел: стал заходить в столовую в одном нательном белье, оставлял на тумбочках и столах свои бритвенные лезвия, лосьоны и другие личные вещи, и, что самое странное, пытался общаться с ним, Кириллом, как с другом. Лаврентьев пробовал относиться к этому с юмором, но после того, как престарелый Донжуан за очередным завтраком завёл беседу о том, сколько у него за всю жизнь было любовников, и в каких позах он с ними «развлекался», понял, что нужно всё это заканчивать. Ещё не хватало, чтобы Кира что-нибудь услышала или увидела! – «Думаю, настал подходящий день для серьёзного разговора», – подумал Кирилл, встав у зеркала. – Кирилл, я рад тебя видеть, – лучезарно улыбнулся спустившийся по лестнице Вениамин. Лаврентьев вспомнил, что когда-то его такими же словами встречала Ольга, и ему стало так плохо, что он с трудом удержался на ногах. Сколько ещё к нему навстречу будут выбегать не те? И когда выбежит тот? Наверное, никогда. Зная Германа, Кирилл был почти уверен, что тот после возвращения снова станет держаться отстранённо, посчитает, что стал для него слишком испорченным, что между ними исчезли последние точки соприкосновения… Кирилл достал из кармана папиросы, но рука дрогнула, выронила пачку. Он проиграл, просчитался, закончился. Он оказался плохим супругом, плохим мужчиной, плохим человеком. – Выпьешь со мной кофе? – спросил Веня. – Вень, давай потом? У меня пока нет сил. – Опять «потом»! На грусть у тебя время есть, а на меня – нет. – Мы ведь всё обсудили… – Обсудили, да. Но ты что с собой делаешь?! Весь горемычный, уставший – точь-в-точь Пьеро! Сил нет, говоришь? А у меня, значит, есть силы смотреть на это безобразие? – За что ты меня хаешь? – Помню, когда я жил с родителями, у нас был сосед. Тоже всё сидел, страдал, лица на нём не было. А потом взял и повесился в ванной. Так же хочешь? – Прости, что тебе приходится видеть это. – Всё, не трави мне душу! – Но мы с тобой квиты. Мне тоже неприятно смотреть на то, как ты себя ведёшь. И знаешь, я больше не стану терпеть здесь твоего любовника. Мне не хочется, чтобы Кира видела всю эту грязь. – Она ещё ничего не понимает! – Ты её недооцениваешь. – Мы с Вадимом живём на третьем этаже и с Кирой не пересекаемся. Зачем ты ищешь проблему там, где её нет? Думаю, ты просто завидуешь. У меня-то есть личная жизнь, а у тебя – нет. Кирилл закрыл глаза, зажмурился до слёз. И зачем ему личная жизнь? Он с обычной-то не справлялся. – На третьем этаже? – неприязненно взглянул он на Ворошилова. – Ты себя слышишь? Ещё немного – и вы по всему дому начнёте расхаживать в чём мать родила. Нет, я должен это прекратить. Пусть твой герой-любовник забирает тебя к себе. – Он не может! – Вениамин говорил без злости, даже спокойно. Но в его глазах плескалось раздражение. – И что у тебя за поганые выражения! «Герой-любовник»! Покровитель он мне! Радовался бы – я теперь у тебя денег почти не прошу! – По какой причине не может? – Не твоего ума дело! – Уж не женатый ли он? – Да что ты ко мне прицепился! – Значит, женатый! Вот где собака зарыта! – Слушай, Кирилл, – Вениамин поднял сиротливо валяющуюся на полу пачку папирос и протянул своему уже бывшему избраннику. – Я не хочу с тобой ссориться. Наоборот, мне кажется, мы могли бы стать ближе друг к другу. Мне было бы очень лестно, если бы ты считал меня своим приятелем. – Вениамин, – Кирилл отстранился, когда Ворошилов ненавязчиво коснулся его запястья. Ему нужно было уйти отсюда; прямо сейчас, немедленно. – Я не уверен, что ты правильно понимаешь значение слова «приятель». Для таких отношений нужны хотя бы общие интересы. – Разве их у нас нет? – У тебя сейчас и так много друзей. Неужели тебе не хватает их внимания? – При чём тут они? Мне твоего внимания не хватает. – Прости, Веня. Я пойду, мне нужно написать письмо. *** Но ещё через пару месяцев Вениамин стал для Кирилла последней ниточкой, что связывала его с большим миром. Бывший светский лев не справился со своим горем и отгородился от людей. Жаль, что от себя отгородиться не смог. К усадьбе теперь не тянулось ни одного следа, главные ворота открывались очень редко, а все калитки на заднем дворе были заколочены. Кирилл не принимал гостей, а с братом предпочитал обмениваться короткими письмами. Все стремления Лаврентьева-младшего свелись к одному: никого бы не видеть и ничего бы не слышать. Даже приходивших к Кирочке учителей хозяин дома нередко встречал в неприбранном виде – в халате и с всклокоченными волосами. Желал им доброго утра, предлагал кофе и чай, осведомлялся у них об успехах «дочери», и снова уходил в кабинет, который называл своим последним убежищем. Иногда он всё-таки водил Киру на прогулки и выставки, в музеи, театры и кафе, но обратно всегда возвращался уставшим, сердитым и очень нездоровым, прокручивая в голове одну-единственную мысль: «спать, быстрее спать!» Собственная усадьба с полированными шкафами, позолоченными канделябрами, диванами цвета слоновой кости, фарфоровыми сервизами и серебряными ложками опостылела Кириллу. Он бы с наслаждением перебрался в какой-нибудь деревянный домик в глухой деревне, но его останавливало желание вырастить Киру культурной, образованной и приспособленной к жизни девочкой. Зато с Вениамином всё было в порядке. Он всё ещё отмечал у себя нарушения психической деятельности, которые усугублялись мигренями, но ему удавалось поддерживать адекватные социальные взаимодействия и заниматься псевдо-творчеством. Особо яркие приступы Вениамин купировал либо самолечением, либо временными помещениями в клинику. С Кириллом он уже не жил, но приходил часто – весь такой стройный, светлоокий и ухоженный. Кирилл по-доброму завидовал своему бывшему любовнику, хотя и замечал, что тот радовался его подавленному состоянию. Порадовалась бы этому и Ольга. Их желание сбылось. Он сломался. Лаврентьев мог целыми днями бродить по комнате, что-то напевать себе под нос, читать старые книги, шептать строки из поэм, рисовать каракули на кусках бумаги, складывать в уме трёхзначные числа, чертить на столешнице арифметические формулы – и так до тех пор, пока не закружится голова. Его давно не волновало происходящее в доме. Половину своих прислужниц и прислужников он отпустил, а на плечи оставшихся легло ещё больше работы. Но мысль о необходимости вмешательства хоть во что-то очень пугала Кирилла. Он с тягостью ждал минуты, когда ему придётся выйти из кабинета, с кем-то разговаривать, распоряжаться, приказывать и надсматривать. Если раньше всякая вольность со стороны обитателей усадьбы могла вызвать у него гнев, то теперь на известие о том, что кто-то разбил его чашку, испачкал занавеску или залез в винный погреб, он лишь отмахивался: «пусть делают что угодно». Сегодня Вениамин пришёл ранним утром. Кирилл встретил гостя не прямо с прохладцей, а так, словно ему до него совсем дела нет. Общение с бывшим любовником не особо утомляло Лаврентьева. После того, как Вениамин научился справляться со своими приступами, перестал плакать по пустякам, танцевать на столе в полуголом виде, осыпая себя деньгами, завёл приличных друзей и начал часто посещать культурные мероприятия, он снова стал интересным и приятным молодым человеком. – «Каким дураком я был, когда увёз его за границу, – часто думал Кирилл, и его нутро заполняло чувство отвращения к самому себе. – Запер бедного парня в золотой клетке, заставил отдалиться от семьи и друзей. Чтоб мне пусто было! И как хорошо, что теперь я всё-таки решил остаться в России. И Вениамин пришёл в себя, и мне на родной земле легче. Правда, репутация испорчена, и никуда меня не приглашают. Да и плевать. Я сам никуда не хочу». – Ты совсем себя запустил, – сладенько-тянучим голоском пропел Вениамин. – Бледный, нечесаный, небритый. Из халата, вон, скоро вата выбиваться начнёт! Кирилл глупо-язвительно улыбнулся в ответ. Да, в нём уже трудновато было узнать того красавца, в которого Веня когда-то влюбился без памяти. А может, и не влюблялся. Бог его знал. – Ты просто так зашёл? Или по делу? – поинтересовался хозяин дома. – Просто так, – ответил Ворошилов, ввинтив папиросу в мундштук. – Слабо верится. Уж больно ты взволнованный. Случилось что-то? – По тебе соскучился! – Врёшь. До меня ли тебе сейчас! Кирилл знал, что после переезда Вениамин решил пуститься во все тяжкие и стал менять любовников как перчатки. И всех их можно было охарактеризовать одним ёмким словом «мерзавцы». Правда, красивые мерзавцы. Они носили сшитые на заказ наряды и обувь из кожи высшего качества, благоухали дорогими одеколонами, но совершенно не подходили запутавшему Вене. – Ну хорошо! Вадим Николаевич уехал с женой на отдых! А Борис Анатольевич, который снимает мне квартиру, погряз в светских делах. Последний раз ко мне аж неделю назад заходил! Скучно мне одному! Вот я и пришёл к тебе. – Скучно? Иди, поработай. – Чего вдруг? Меня внешность кормит. А как перестанет кормить – к матери перееду. Мы с ней помирились. – Мать ведь тоже не вечная. Эх, Вениамин. Что с тобой делать-то! – А ты мою мать раньше времени не хорони! Она, глядишь, ещё Вадима Николаевича переживёт. – Да твоего Вадима Николаевича кто угодно переживёт! Он ведь разваливается. Я удивляюсь, как ты с ним спишь? У него наверняка уже ничего не работает. – Тебе обрисовать детально? – Нет, это лишнее. Ты сам уже стариковским духом пропах! – Правда? – Ворошилов с недоверием втянул носом воздух. – Конечно, правда. Ты сюда сел – сразу ветошью запахло. – Да ну тебя, Кирилл! А у тебя-то есть новости? За прошедшее время многое изменилось, и Вениамин научился сочувствовать Кириллу; или же просто завидовал ему. Ворошилову так и не удалось полюбить кого-то столь сильно, чтобы плакать от страсти и сходить с ума от ревности. Но в истории Кирилла и Германа он увидел настоящую любовь, искрящуюся и плещущуюся. Которую, к сожалению, потравили ложью. Между рёбер у Лаврентьева что-то кольнуло, словно туда ударили ножом или шилом. Грудь сдавило от нехватки воздуха. – Нет, Вень, – бросил он и запустил ладонь в карман халата, нащупав тонкий, стёртый на сгибах лист бумаги. Последнее письмо от Германа. – Совсем ничего? – Мне бы не хотелось это обсуждать. Весточек от возлюбленного у Кирилла было совсем мало – во-первых, Герману постоянно чего-то недоставало: то бумаги, то чернил, то сил, чтобы удержать перо в руках, а во-вторых, некоторые письма терялись в пути. Но те, что доходили, береглись Лаврентьевым как зеницы ока. Он складывал их в отдельную шкатулку, а ночами доставал, перечитывал и целовал-целовал-целовал… Ему казалось, что бумага была пропитана запахом холодных, но ласковых рук Германа. Сначала Квятковский не писал ему о любви – может, боялся, что послания попадут в чужие руки, а может, до сих пор находился в плену у предрассудков и стереотипов. Но однажды сорвался: «Кирилл, ты так и не ответил на моё последнее письмо. Может, оно не дошло? Недавно я узнал, что в Москве прошла сильная метель. Я так испугался! Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится! Кирилл, ты не представляешь, как я одинок! С тобой мне было очень уютно, сладко и тепло, а здесь – ни капли! Я повешусь, если ты не черкнёшь мне о себе и Кире хоть строчку! Кирилл, я так тебя люблю! Мне даже страшно, как я тебя люблю! Даже плакать хочется! Я тебе даже стихотворение написал! Знаешь, какое? Вот, читай.

Кирилл, ты меня покорил! Ты любовь мне свою подарил! Тебя я встретил, точно сон – такой нежный и сладкий! Ты столь проворный, чудотворный, Живёшь ты жизнью ладной, Пленишь своей загадкой. Я люблю тебя, мой дорогой, самый сильный и важный такой!

Прости, если получился стыд-позор. Мне сложно подбирать рифмы и вообще, изливать мысли на бумагу. Думаю, это из-за того, что я мало сплю. Скажи, как…»
На этом написанное округлым детским почерком послание оборвалось. Кирилл выучил его наизусть. – Хоп-хэй! – вдруг раздалось из коридора, и в комнату влетела Кира. Эта непоседа сводила Кирилла с ума – в самом хорошем смысле. Она постоянно что-то придумывала, с ней было очень интересно. Хотя многие её шалости и выходили за грань дозволенного. То она обмазывала стулья вареньем, то засовывала в желе канцелярские принадлежности, то во время обеда рассказывала «поддерживающие аппетит» истории: например, страшилки о бабе Яге и съеденных ею детях. При этом егоза во всю размахивала руками, кричала, подпрыгивала и опрокидывала на пол чашки с кашей или кружки с компотом. А ещё Кирочка имела привычку залезать пальцами в тарелку тому, кто сидел рядом с ней (у соседа всегда вкуснее), а когда Кирилл протягивал к ней руку, чтобы взять за плечо и поднять из-за стола, так ловко отворачивалась, что вместо неё Лаврентьев хватал воздух. Но обижаться на свою подопечную Кирилл не умел. Дочь Германа очаровывала абсолютно всех. Даже Вениамин проникся к малышке симпатией, после того, как решил прочитать ей свои стихи, в которых запросто рифмовались селёдка и палка. Кира слушала очень внимательно, а когда горе-поэт закончил, зааплодировала и сказала: – Мне понлавилось! – И что же тебе понравилось? – удивился Ворошилов. – Твоя ладошка – как мягкая кошка, – процитировала Кира вторую строчку. – Я люблю кошек. – Да, я тут удачную рифму подобрал, – возгордился Вениамин. – Хочешь ещё что-нибудь послушать? – Хочу! Вот и сейчас Кирочка вбежала, размахивая шарфом Вениамина, который тот непредусмотрительно оставил в коридоре, сделала несколько поворотов вокруг своей оси и прыгнула Кириллу на шею. Лаврентьев сомкнул руки на худенькой детской спине. Внешнее сходство Киры и Германа было для него одновременно отрадой и наказанием. С одной стороны, ему было очень приятно видеть столь любимые им черты, пусть и в другом человеке, а с другой – в этих голубых глазах, кукольном подбородке и светлых волосах таилась какая-то полумёртвая надежда, насмешка, говорящая: «ты действительно планировал получить что-то большее? Хотел, чтобы он был с тобой? Идиот, бездарь, недоумок, который ничего не видел и не слышал! Он никогда не будет твоим. Довольствуйся тем, что есть. Радуйся, что он оставил тебе хоть какое-то утешение!» Особенно горько Кириллу становилось, когда Кира глазела на него в упор – он сразу вспоминал, как на него смотрел Герман после того разговора у усадьбы. В его глазах не было злости или осуждения. Не было даже обиды. Лишь недоумение: как Кирилл позволил этому случиться? Почему не поверил ему? «Кирилл, родной мой, любимый, единственный! Подожди, не бросай меня! Я не переживу этого, я умру без тебя! Это всё – жуткое недоразумение! Они соврали, они всё подстроили! Я ни в чём не виноват, клянусь! Пожалуйста, посмотри мне в глаза! Позволь ещё раз всё объяснить!» – Смотли, я налисовала! – сказала Кира и протянула Кириллу альбомный лист. – Очень красиво. А что это? Пруд с утятами? – Нет. – Облако? – Нет. – А, это, наверное, снег? А на нём ягоды? – Это подушка! А на ней котята! – Точно! И как я сразу не угадал! – Я тебя люблю, – вдруг улыбнулась девочка. – И я тебя люблю, – ответил Лаврентьев. И вновь – как в замедленном действии на театральной сцене – в голове знакомые слова: «Я так тебя люблю! Я больше жизни тебя люблю! Если ты… Я не переживу! Не отдаляйся от меня, прошу! Я умру без тебя!» Тем же вечером Кирилл отправил Герману ответное письмо: «Мой Герман, моя жизнь, моё второе «я», мой свет во тьме, моя надежда, восхищение, когда же я увижу тебя? Я совсем глупо пишу тебе и, подозреваю, вскоре впаду в отчаяние. Я люблю тебя; люблю с той самой минуты, когда ты впервые назвал мне своё имя. Я считаю ошибкой всё, что происходило в моей жизни до нашей встречи. Если бы я знал, что с тобой будет так хорошо, я бы не приближался к другим людям. Сейчас я корю себя за то, что редко смотрел на тебя. Чаще всего я обращал внимание на тонкие спицы твоих ключиц, на изящную линию острых плеч и на гибкие пальцы, которые так любил целовать. Но недавно меня осенило – вглядываться нужно было именно в лицо; жадно, пристально, стараясь впитать душой и сердцем каждую мелочь. Знаешь, какие у тебя глаза? Это две арктические бездны, навсегда завладевшие моим рассудком. Эта усадьба надоела мне так, как ещё ничего в жизни не надоедало. Каждый день я просыпаюсь с тоской и мыслью: «Как там Герман?» Кроме тебя, мне ничего не нужно. Сердце болит, как паскуда (видишь, я почти не ограничиваю себя в выражениях. Сейчас мы могли бы быть близки так же, как в тот день, когда я сказал: «у гостя харя такая, что в три дня не оплюёшь», а ты над этим посмеялся»). Планирую ненадолго лечь в больницу, но перед этим обязательно куда-нибудь пристрою Киру. Когда (если) увидимся, я буду здоровым и красивым. И ты не болей. Ради всего святого! Если я услышу хоть в одном твоём лёгком проклятые хрипы, я увезу тебя в Южную Францию – там климат лучше. Если ты будешь шмыгать носом, я принесу в кабинет перечную мяту и чайное дерево; и вообще, устрою там теплицу. Если доктора в считанные дни не поставят тебя на ноги, я оторву им руки и вставлю на их место спички. Не плачь, бриллиант моей души. И не забывай меня. Я ужасно боюсь этого. Я абсолютно тебе верен; мне никто, нисколько не нравится. Мероприятий не посещаю, совершенно не пью. Курю, правда, много. Думаю, ты был бы мною доволен. Конечно, ты понимаешь, что глупому и надоедливому комку нервов, коим я давно являюсь, без тебя очень плохо. Но если у этого комка есть крохотная надежда тебя увидеть, ему становится легче. Заключаю тебя в свои костоломные объятия.

Твой Кирилл. Он же вовремя недобитый сноб. Он же твой покорный рыцарь. Он же «…я целый мир возненавидел, чтобы тебя любить сильней». На обратной стороне листа я нарисовал котёнка. Посмотри, вдруг улыбнёшься. Целую твою душу, твои мысли и твоё милое имечко с пикантной «р» в сердцевине».

*** Герман протянул вперёд руку. Солнечный луч нарисовал тонкую золотую полоску на его худощавой кисти и скользнул по пальцам, на одном из которых красовалось золотое кольцо. – Какое милое украшение, – не смог промолчать находящийся рядом Мишка. – Я не видел его раньше. – Это моё венчальное кольцо, – улыбнулся Квятковский. – Я его редко достаю. Так, полюбуюсь, вспомню былое и снова прячу. – Ты венчанный? Ничего себе! А почему не рассказывал? – А зачем? – Герман снял драгоценность и бережно погладил. – Что ты на меня так смотришь? – спросил он, заметив неоднозначный взгляд приятеля. – Думаешь, почему я его не пропил и не потерял? – Не думаю, – засмеялся Миша. – Давай-ка лучше проверим, что в этой сумке. Я её с таким трудом утащил! – Миша! Ты что, даже здесь у кого-то сумку украл? Ты же за это наказание и отбываешь! Нет, ты так никогда отсюда не выберешься! – Не у «кого-то», а у Степки; у балбеса, которого сюда привезли позавчера. Зачем ему столько вещей? С товарищами по несчастью нужно делиться. Мишка считал, что родился охальником. Мать рассказывала, что, когда он был маленьким, она стыдилась ходить с ним на рынок, потому что он обожал читать нотации торгашам и подолгу выбирать самые качественные фрукты и овощи. Во взрослом возрасте его наглость и брюзжание стократно усугубились. Здесь, в Сибири, с ним и Тимошкой никто не любил связываться. Они не были наделены недюжинной физической силой, не имели больших денег и влиятельных знакомых; они просто выглядели недоброжелательно и обожали выяснять отношения, заявлять о своих правах и докапываться до справедливости. Мишка частенько даже с приходящими надзирателями спорил – конечно, если был уверен в своей правоте. – Да не переживай, я ему что-нибудь оставлю, – пообещал Миша и засунул нос в чужую сумку. – Я ведь не зверь! О, смотри, какие штаны! Мне они будут малы, а вот тебе – в самый раз. Наденешь? – Нет, мне чужого не нужно. Герман поражался бодрости товарища, ибо сам давно опустился, почти позабыл о прошлом и не строил планов на настоящее. К тому же, он чувствовал, что к нему приближался какой-то серьёзный недуг. По ночам Квятковский кашлял так, что почти выплёвывал лёгкие, а по утрам просыпался (хотя правильнее будет сказать «воскресал») с головной болью и слабостью во всём теле. Другие ссыльные и надзиратели замечали это и старались не нагружать его работой. Ел он теперь только из отдельной посуды, спал в дальнем углу за перегородкой. Единственное, что в сложившейся ситуации радовало Германа, – если болезнь затянется, его, возможно, отпустят обратно в Москву по состоянию здоровья. Да и то… Чем он будет заниматься после своего возвращения? К Кириллу он точно не сунется – ещё не хватало заразить его и Киру. Наверное, наймётся работником на какой-нибудь склад, где не нужно контактировать с людьми. Или ляжет в больницу до скорого конца своего существования. – А это что за красота? Смокинг, что ли? Интересно, откуда он у Стёпы? – Миша, перестань. Герман мучительно закашлялся и предусмотрительно отвернулся. Миша на всякий случай отошёл подальше, но сумку из рук не выпустил. – Смокинг я продам, – продолжил распоряжаться последний. – Или попытаюсь продать. Если получится, половину вырученных денег оставлю, а половину отдам Стёпе. А тут что? Какая кофта хорошая! Тёплая! Геша, забирай её себе, пока я добрый. Тебе мёрзнуть нельзя. И так насквозь простужен. Герман подошёл к столу и попытался наполнить стакан самогоном, но злосчастная посудина выпала из его ослабевших рук. – А это, значит, куртка, – не успокаивался Миша. – Тоже продам. У Стёпы вторая есть, я видел. – Да кому ты здесь что продашь? – засмеялся Квятковский, подняв стакан. – Тут денег ни у кого нет! – Если не продам, то на что-нибудь обменяю. Кофту-то забирать будешь? После двух глотков самогона настроение Германа заметно улучшилось. – Давай, примерю, – присоединился он к приятелю. – Что тут ещё есть? Носки? Хоть их-то оставь Стёпе! – Геша, ёшкин кот! Я сюда всё складываю, а ты перекладываешь! Не запутывай меня. – Да ну тебя! Устроил тут блошиный рынок! Герман снова зашёлся в кашле, да в таком сильном, что на его глазах стали заметны слёзы. – Слушай, чем ты лечишься? – спросил Миша. – Какое уж тут лечение! – Это из-за Тимошки, да? Мишка знал, что впервые Герман плохо себя почувствовал после того, как пришёл на помощь его брату, который, желая наловить рыбы после заморозков, по пояс провалился под лёд. С самим Тимошей всё оказалось в порядке – он всегда был бодрым и закалённым юношей, а с Германом вот… Он, как и всегда, не подумал о себе. Глупо так, сдуру… Целых два дня сердобольные ссыльные отпаивали Германа гольным кипятком, но это принесло лишь временное облегчение. Вскоре парень вышел за хворостом, набрал полные валенки снега и снова слёг. Его здоровье давно было ослаблено тяжелой работой, сыростью и копотью общежития, контрабандным пойлом и детскими вирусами, которые он с завидной регулярностью подхватывал от Кирочки. И вишенка на торте – он много курил и никогда толком не высыпался. Здешние происшествия лишь стали катализаторами серьёзного недуга, запустили цепную реакцию. – Нет, – глаза Германа в неярком свете заглядывающего в окно зимнего солнца выражали пронзительность, болезненность и смирение. – Не волнуйся, я выкарабкаюсь. Но близко ко мне не подходи. – Что же это такое! Это ведь опасно! – Но на всякий случай… Если я умру, сохрани у себя моё кольцо. Как вернёшься в Москву, продай его, а на вырученные деньги сделай пожертвование в воспитательный дом. – Дурак ты, Геша! Я лучше помогу тебе вернуться домой. Замолвлю надзирателям словечко о твоём здоровье. Один из них давно у меня в долгу, я ему помог от волка отбиться. А твои речи о смерти мне даже слушать неловко! – Нет-нет, это очень важно. Я хочу быть честен с тобой. И потом, мы все однажды задумываемся о том, что будет после. Разве не так? – Герман снова испытующе взглянул на собеседника, внимательно наблюдающего за ним из-под сдвинутых тёмных бровей. – Геша! – воскликнул Мишка и вдруг бросился ему на грудь. – Да не обнимай меня! Опасно! – испугался Квятковский, но всё-таки сцепил руки на чужой спине. И было удивительно, откуда в этом полуживом, потухшем человеке нашлось столько сил. – Все мы когда-то умрём. Кто-то раньше, кто-то позже. Знаешь, я был бы даже рад уйти как можно скорее. Устал я. Следующее письмо Кириллу от Германа выглядело так: «Кирюша, я верю, что ты прочтёшь это послание и задумаешься обо мне хотя бы на минутку. Я опять пишу тебе о любви, потому что не в состоянии не писать о ней. Смешно всё это упоминать. Ты сам всё знаешь и понимаешь. Чувствую я себя неважно. Проклятая простуда наполняет моё существование сплошными мучениями. Сегодня у меня температура тридцать восемь, а вчера была под сорок. Неделю был почти здоров, работал, сочинял и даже готовил обеды, а на днях снова слёг. Надоело. По ночам мне снятся то ли большие собаки, то ли маленькие медведи. Мохнатые странные существа. Тоже надоели, сволочи! Пью много, не хочу скрывать. Люблю тебя неподдельно и несказанно (видишь, какие слова вспомнил! Правда, чтобы посмотреть как пишется «неподдельно», мне пришлось заглянуть в твоё письмо. Я хотел написать с одной «д»). Трудно подобрать фразу, снова начинает болеть голова. Ещё и чернила закан…» *** Тянулось время, пришла весна. Повеяло теплом, новизной и жизнью. По дорогам весело побежали ручейки, небо стало ярко-голубым и безграничным. – «Прямо как глаза Германа», – часто думал Кирилл, глядя в величественную, непокоренную высь. Деревья и кусты стояли обнажёнными, почерневшими от влаги. Ещё немного, и птицы начнут возвращаться из тёплых краёв. Кире совсем не хотелось выбираться из постели. Она пока прожила совсем мало, но успела возненавидеть раннюю весну. На улице делать нечего, ветер холодный и пронизывающий, солнышко хоть и светит, но не греет, везде грязь, из-под снега всплывают окурки, собачьи какашки и мусор. Ну что в этом хорошего?! Кира бы с удовольствием провела весь день под одеялом, но принц уже несколько раз заглядывал к ней, громко крича: «Вставай, радость моя!» И девочке пришлось встать только потому, что слушать эту фразу больше у неё не было сил. С видом обиженной водосвинки она уселась за стол и принялась рисовать палочки и кружочки в тетради. – Кирочка, дядя Серёжа пришёл, – объявил принц из коридора. Кира издала восторженный клич и выбежала из комнаты. От топота её маленьких, но резвых ножек затряслись картины на стенах и посуда в серванте. Малышка очень любила гостей – их появление привносило что-то новое и радостное в здешние серые будни. А дядя Серёжа ещё и никогда не приходил с пустыми руками – всегда приносил что-нибудь вкусненькое. – Здравствуй, красавица! – провозгласил визитёр, едва завидев Кирочку. – А ты подросла! На папу очень похожа. Новое платье? Что за ткань? Ну-ка, покрутись! Держи подарки. Дядя Серёжа протянул Кире букет маленьких хризантем и коробку нежирных пирожных без крема. Букетом Кира воспользовалась как щеткой – смахнула им грязь с ботинок гостя и пыль с обувной полки, а потом поставила его в хрустальную вазу. С пирожными она тоже расправилась мгновенно: одно запихнула в рот, второе скормила крутящему тут же толстому коту по кличке Зевс, а третье спрятала под подушку на диванчике – это будет сюрприз для принца. Незваный, но желанный визитёр наблюдал за всем этим, раскрыв рот. – А Кирилл у себя? – наконец спросил он. – Да. – Что-то даже не встречает меня. Девочка пожала плечами. Да, принц перестал выходить к гостям. Только и делал, что сидел в своей комнате, как крот в норе. – Тогда я сам к нему пойду, – улыбнулся дядя Серёжа и потрепал её по волосам. Через полчаса Кирилл в сопровождении брата всё-таки вышел из кабинета, чтобы пообедать в столовой. Кира в это время была очень занята – она разрисовывала зеркало масляными красками, попутно корча рожицы своему отражению. – Кирочка, солнышко, иди к нам, – позвал Кирилл. Но девочка не поспешила отвлекаться от своего важного дела, поэтому он просто подхватил её на руки. – Кирилл, почему ты ей всё позволяешь? – тихо спросил Сергей. – Это неправильно. Детей нужно не только баловать, но и воспитывать. – Я, может, и не воспитываю Киру. Зато очень люблю. – И я тебя люблю, – отозвалась Кира и крепче прижалась к своему попечителю. За столом Кира тоже сидела по-своему: она скорее полулежала рядом с тарелкой. Есть в таком положении было неудобно, но зато можно было дремать, ожидая, когда остынет каша. – Какие новости? – поинтересовался Сергей. Кира начала разламывать печенья руками и откусывать мясо птицы от большого куска – видимо, вспоминая добрыми словами своих диких предков. Гость не выдержал и засмеялся. Кирилл улыбнулся; и в этой улыбке было что-то беззащитное и ранимое. Он снова вспоминал. – Кирилл, я хочу нарисовать твой портрет. Только в новом образе, – рассказывает Герман, покачиваясь на стуле и откусывая огромные куски от целого батона хлеба. – Ты будешь мне позировать? Я хочу, чтобы ты надел свой халат, вышел в сад и встал у деревьев. Как тебе идея? Тут на стол подают свежий суп. Герман набирает полную ложку и изо всех сил дует на неё. Капли попадают на сидящего напротив него Кирилла. Чистая рубашка последнего сразу становится грязной. – Не нравится? – продолжает юноша. – Ладно, можешь надеть не халат, а что-нибудь другое. Он с шумом ест суп, довольно быстро опустошает тарелку, а остатки выпивает через край. Кирилл наблюдает за всеми действиями своего подопечного распахнутыми от ужаса глазами. Он хочет что-то сказать, но не может. – А пойдём танцевать? – предлагает Герман. – Только я сначала чай выпью. Размешивая сахар, он громко стучит ложкой по стенкам кружки и удовлетворённо кряхтит после каждого глотка. – Герман, что ты творишь?! – наконец спрашивает Кирилл. – Потихоньку учим с Кирой письменность и геометрические фигуры, – ответил Кирилл, вынырнув из своих мыслей. – Она делает большие успехи. Кира между тем подкидывала куски печенья в воздух и старалась поймать их ртом. – А у Германа как дела? Что пишет? Кирилл достал из кармана халата последнее послание от своего возлюбленного. – «Я просыпаюсь с мыслями о тебе, засыпаю с мыслями о тебе, слизываю твоё величественное имя с губ вместе с грифельной крошкой от карандаша», – прочёл он. – Но это тебе, наверное, неинтересно. «Тоскую по тебе, мой родненький, постоянно». Ой, тоже не то, – Кирилл засмеялся. «Родненький!» Так его ещё не называли! – «Миша повадился воровать вещи у других ссыльных. Я боюсь, что это не кончится добром, но никак не могу на него повлиять. Все мои предостережения он пропускает мимо ушей…» – Что за Миша? Не боишься, что Герман с ним слишком сильно сдружится? – Нет, не боюсь. Герман верен мне. И его верность – как железная кольчуга. А ты, смотрю, захотел задеть меня побольнее? – Нет. Прости, если я что-то не то сказал. Но Лаврентьев-младший догадывался, что извинения брата не были искренними. В глубине души Сергей всё ещё считал, что Герман для него, Кирилла, слишком хороший. – А Вениамин как? – спросил гость. – В порядке? – Вениамин цветёт и пахнет, – Кирилл снова почувствовал себя болваном. Он боялся, что Веня погибнет без него, а тот, как оказалось, погибал именно рядом с ним. Нельзя запирать ветер в четырёх стенах – он превратится в сквозняк. – У него есть любовники, деньги и медикаменты, а больше ему ничего не нужно. Но мне досадно! Мы рядом друг с другом столько времени потеряли! Будто оба были слепыми и глухими, когда начинали отношения! Кирилл не понимал, как мог выбрать человека с полным отсутствием привязанности и чуткости, постоянно находящего в позиции «мне все должны, а я ничего никому не должен», для которого единственным приемлемым телесным контактом являлся секс. Объятия, поглаживания, похлопывания по плечу – нет, лучше не нужно; ещё не хватало, чтобы причёска растрепалась или одежда помялась. Вениамин просыпался уже в плохом настроении, обижался абсолютно на всё и мог молчать по полдня. Рядом с ним Кирилл чувствовал себя так, словно взял под опеку ребёнка. Этим Веня был похож на Германа, вот только если Герман был ласковым «ребёнком» с золотым сердечком, то Вениамин – тем «ребёнком», на которого Лаврентьев смотрел с ужасом и не понимал, с какой стороны к нему подойти. – «Да что об этом вспоминать, – подумал Кирилл. – Разве Вениамин виноват, что у него сложился такой характер? Наследственность сыграла огромную роль. Мать у него, как выяснилось, – тоже холодная, злая и видящая в близких источник проблем. А у Вениамина ещё и душевное расстройство. Пусть будет счастлив настолько, насколько это возможно в его положении». – Кира, ты испачкалась! – неожиданно воскликнул Сергей. Кирилл посмотрел на свою названную дочь. Та ела варенье руками из банки. – Радость моя, возьми салфетки, – подсказал заботливый попечитель. – А зачем? – удивилась Кирочка и утёрла рот краем скатерти. Сергей засмеялся. За Кирой было очень интересно наблюдать, потому что она – вся в Германа, а значит, «не по шаблону». Вот только жизни у таких людей часто складывались как-то криво-косо. История самого Германа – прекрасный тому пример. – Когда Кира подрастет, я начну приглашать для неё учителей литературы, английского и французского языков, и других наук, – сказал Кирилл, и Кира мгновенно спала с лица. Какие ещё английский и французский языки? Зачем они? Неужели её родной язык настолько плох, что нужно учить иные? – Ещё я хочу, чтобы Кира играла на рояле и занималась танцами, но тут, конечно, последнее слово будет за ней. Откажется – заставлять не буду. У Кирочки варенье встало в горле. Она совсем не хотела играть на каком-то рояле! Она хотела играть в куклы и с котом! – Кира очень хорошая девочка – искренняя, непосредственная, ласковая. Со временем она обязательно станет более спокойной и культурной. Сейчас она ведь совсем малышка, – объяснил поведение своей подопечной хозяин дома. – Ладно, Серёжа, что мы всё обо мне? Расскажи, как у тебя дела. *** Был двенадцатый час ночи. Герман играл в карты с приятелями. На столе стояли всевозможные баночки-скляночки, и было странно, как они ещё не начали валиться на пол. В углах заняли своё место выложенные в ряд дозревать помидоры и яблоки; над некоторыми из них вились крохотные мошки. Щели в двери были заткнуты посеревшими от грязи и дурно пахнущими тряпками. Всё здесь было убогим, старым, запачканным. Герману уже начинало казаться, что он сам стал таким же липким и неопрятным. Он часами оттирал почерневшие от копоти кастрюли, но всё было напрасно, первоначальным цвет к ним не возвращался. Пробовал стелить картонки на пол, просил других жителей избы поддерживать порядок, но тоже ничего не добился. Большинство ссыльных придерживались позиции: «это не наш дом и убираться здесь нам нет смысла; достаточно, что мы на улице пашем». – А я выигрываю, – сказал дюжий краснолицый мужик в фуфайке и принял позу, какая, по его мнению, соответствовала без пяти минут победителю. – Ещё одна партия, и будем расходиться, – указала всем тощая девица с выжженными волосами. Звали оную Юлей; и, судя по всему, её прошлое было окутано густым паром бани, куда её зазывали мужчины трудной судьбы. Иногда она прямо предлагала Герману «пообщаться» наедине и искренне удивлялась его отказам. Сам Квятковский не мог точно понять, чем ей приглянулся. Возможно, тем, что он – москвич; возможно, тем, что у него раньше был дворянский чин; а возможно, это был просто «спортивный интерес», когда добиваешься кого-то или чего-то не ради желания и идеи, а чтобы доказать себе и всем вокруг, что вот, я могу. – Да, а то вставать рано, – кивнул Герман. Он чувствовал себя гораздо лучше, но догадывался, что это не конец, и что болезнь ещё вернётся. Вот только Кириллу о ней он не напишет. Ему надоело быть таким проблемным и постоянно тревожить своего единственного близкого человека. Хотя близкого ли? По мере того, как текли месяцы, Герман снова стал воспринимать Кирилла как героя интересной, дорогой сердцу, но давно заброшенной книги. Или как персонажа увиденного в юности сна, что никогда не сбудется. Герману было приятно оттого, что у него существовала столь нежная, греющая душу тайна, он любил получать и писать трогательные любовные письма, но совершенно не представлял, как будет вести себя с Кириллом после своего возвращения. Им ведь даже поговорить будет не о чем. Судя по некоторым письмам Кирилла, он отлично справлялся с Кирой. У них получилась полноценная семья. И зачем он, Герман, там? – Завтра нам велено убрать мусор и прошлогоднюю листву, – зевнул ещё один из присутствующих. – Эх, собачья жизнь! Ненавижу весну! Вот зима – другое дело. В холода мы иногда по цельным дням в избе сидели, только в печь хворост подбрасывали. – У меня не карты, а дрянь какая-то, – сказал сидящий с краю стола Мишка. Он жил в другой избе, но сюда часто приходил ради приятной компании. – Нашего нового надзирателя напоминает. Ссыльные засмеялись. А Ефим вдруг предложил: – А давайте-ка поспорим, кто выпьет больше самогона! – На что поспорим? – оживился Мишка. – На двадцать рублей. – Геша, ты участвуешь? – Миша ткнул Германа локтем в бок. – Я буду тебя поддерживать. Только давай условимся, что если ты выиграешь, то отдашь мне пять рублей. Ну не смотри на меня волком! Я потом тебе же что-нибудь на эти деньги куплю. Ты сам ни прицениваться, ни торговаться не умеешь. – Давайте, – махнул рукой Квятковский. Умение «пить как все», а может, даже больше, чем все, давно стало единственным, что объединяло его с другими здешними мужчинами и женщинами. Его недолюбливали, и главной причиной этого была его закрытость. Он ничего и никому о себе не рассказывал, на вопросы отвечал односложно, а вечерами всё что-то писал. Неоднократно Герман слышал в свой адрес фразы: «ты какой-то блаженный», «что ты там пишешь такое особенное? Уж не заговор ли против всех нас готовишь?» и «нельзя жить дикарём!» А ещё Герман быстро сложил в голове логическую цепочку: если он сейчас выпьет весь имеющийся самогон, завтра это адское пойло не станет причиной неадекватных действий его товарищей по несчастью. Пьяные драки тут были страшными. Если в общежитии, как помнил Квятковский, работяги могли потрепать друг друга в шутку или для отвода глаз, то здесь все бились как в последний раз, используя поленья, стулья и кухонную утварь. – С богом, – улыбнулся Герман. Он сильно похудел, под его глазами залегли тёмные круги, а скулы заострились так сильно, что, казалось, об них можно было порезаться. Злая судьба и запредельная любовь сожрали его, вытянули из него все силы. – Пей! – проскандировали за столом. И Герман начал пить. Вкус был ужасен, всю ротовую полость словно обожгло кислотой. К горлу подступила рвота, а к глазам – слёзы. Но парень не сдался. Он думал. Думал о своём нерадостном детстве, о пропащей юности, о Кирилле, о дочери. Он думал о чём угодно, но не о том, что сейчас творилось в его пищеводе. И бутылка опустела. Присутствующие зааплодировали. Герман медленно осел на пол. Его желудок издал ужасающий звук, комната поплыла перед глазами. – Деньги давайте, – захохотал Миша. Герман услышал, как зазвенели монетки, а потом его сознание начало погружаться во тьму. – Геша, ты чего? – испугался Мишка. – Плохо себя чувствуешь? Вставай, я тебя на улицу выведу. – Да он уснул, – гаденько хихикнула Юля. – Давайте его в кровать отнесём. – Точно уснул? – один из мужиков склонился над Германом и пощупал пульс на его шее. – Да, слава богу. Хоть не придётся раздумывать, куда спрятать его труп. Юля решила не терять времени даром и порыться в вещах своего несостоявшегося любовника. Она была поражена этим человеком, потому что не могла понять, чем он жил, откуда черпал впечатления и эмоции. Романов он не заводил, к материальным благам интереса не проявлял, от потасовок и сплетен тоже держался на расстоянии. Как такое возможно? – Юль, ты что делаешь? – спросил Миша, заметив, как девушка подошла к кровати Германа и засунула руку под матрас. – Хочу узнать что-нибудь новое о нашем общем друге. – Не надо, отойди. – С чего ради? Миша оглядел других собравшихся – может, кто-то из них встанет на его сторону? Но нет. Некоторые разбрелись по своим кроватям, а некоторые присоединились к Юле. – О, тут какие-то рукописи. Наверное, дневник. – Юль, это личные вещи Германа, – напомнил Миша. – Не будь занудой, – вмешался Ефим. – А вдруг там о нас что-нибудь написано? И о тебе в том числе? – Положите всё на место. Он же к вашим вещам не лезет! – Смотри, тут написано, что ты урод. – Правда, что ли? Ну ладно, это его мнение. – Нет, неправда. Это даже не дневник, а письма, – и Юля принялась читать, едва разбирая красивый, ювелирный почерк: – «Не плачь, бриллиант моей души. И не забывай меня. Я ужасно боюсь этого. Я абсолютно тебе верен…» – Ого-го! – захохотал долговязый парень с длинными волосами, имя которого Миша забыл, а может, и не знал. – Что там ещё? «Мне так жаль, что ты болен! Я молюсь за тебя – сам, без всяких напоминаний. А моё здоровье сейчас лучше…» – «Хочу тебя видеть. Целую. Твой покорный рыцарь». – Перестаньте! – поднялся с места Мишка. – Отвяжись! – фыркнула Юля и отскочила в сторону, как резвая козочка. – «Милый Герман, я бываю ужасно рад, когда ты пишешь. Я всё время нахожусь в тоске, только весточки от тебя и спасают». – А у меня поинтереснее! – гомерически засмеялся Ефим. – «Мальчик мой, лучик! Спасибо за ласковое письмо и за то, что продолжаешь думать обо мне даже через сотни разделяющих нас вёрст. Жизни без тебя нет – я это всегда чувствовал, всегда знал!» – Хватит, ребят, – вновь попытался воззвать к здравомыслию товарищей по несчастью Миша. – Вы не забыли, что Герман здесь? А если он проснётся и увидит, чем вы занимаетесь? А если кому-нибудь пожалуется? Проблем захотели? – Ты хоть понимаешь, что всё это значит?! – на высокой ноте заголосила Юля. – Он ведь извращенец! А я догадывалась, что с ним что-то не так! – Ты с ним дружишь, – тяжёлый взгляд Ефима чуть не порезал Мишу в тонкую стружку. – Получается, ты тоже такой? Давай, признавайся. – Нет, я нормальный! – у парня скрутило нутро. Дело запахло жареным, на кону оказался его авторитет. – И Герман – тоже. Он говорил, что у него есть дочь. Будь он… таким, откуда бы она взялась? Мало ли, что это за письма! Может, кто-то из приятелей так над ним пошутил! – Неубедительно, Миш. – Слушайте, это его дело! Он же вам ничего не навязывает! – Если бы он не хотел, чтобы мы обо всём узнали, он бы лучше прятал свои цедулки! – А куда их ещё прятать, если не под матрас? Здесь даже тумбочек нет! – Дело-то, конечно, его, – Ефим важно погладил рыжеватую бороду. – Но он целыми днями крутится здесь, среди нас. А это уже хуже. О подобных особенностях нужно предупреждать заранее. – На кой чёрт он нам здесь нужен, – брезгливо сморщилась Юля. – От него проку – на копейку, а проблем – на сто рублей. Очень странный, себе на уме. Я его утром позвала, а он даже не посмотрел в мою сторону. Разве это нормально? Ни поговорить с ним по-человечески, ничего. Только и делает, что сидит в своём углу и цедулки строчит. Мне страшно жить с ним в одном доме! Мало ли, что ему в голову взбредёт. Давайте попросим, чтобы его куда-нибудь перевели? – Мне кажется, нужно относиться к этому с юмором, – Миша изо всех сил изворачивался и импровизировал. Перед ним стояла очень непростая задача: помочь Герману, но при этом не навлечь на себя гнев знакомцев, не попасть под дурные подозрения. – Герман – парень со странностями, но безобидный. Зачем его гнобить? Семьи у него нет, мать умерла, своего места под солнцем не нашёл. Пусть хоть одна отрада у него останется – письма эти несчастные! А точнее, тот, кто их пишет! И он, как и многие из тех, кому довелось встретить Германа на своём пути, подумал, что оный – очень хороший, милый человек. Но его затерли, а то и сглазили. Все видели в Германе уйму положительных качеств, но не представляли, в какое русло эти качества направить. Пропала целая жизнь.
Укажите сильные и слабые стороны работы
Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык:
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.