Ворон

Лишь трепетный огонек свечи разгонял ночную темень в горнице. Снаружи он казался путеводной звездой в окне, изнутри — отгонял тени жаться по углам и разливал теплый свет, в котором любая вещь представала убежищем тайны. Легкий ветерок преклонял его, трепал, как щенок треплет старый лапоть, силился загасить, но тот упрямо поднимался вновь и вновь, выжимая у свечи восковые слезы. За окном луна поднялась уже до верхушек елей — небесная свеча, что еженощно зажигали боги, смотрела сверху на малую сестру свою. Смотрела, и словно говорила с ней о том, что только им двоим видимо и ведомо. С едва слышным шорохом крыльев внутрь влетел ворон. Опустился на изголовье кровати и, склонив голову, уставился на лежащего в постели юношу. Тот диво как хорошо смотрелся в полумраке: локоны играли золотом в отблесках свечи, светлая кожа сравнялась цветом и гладкостью с молочным фарфором, привозимым заморскими мастерами, длинные ресницы трепетали, отбрасывая тень, нежные, как лепестки, губы чуть приоткрылись... Ворон вспорхнул со своего насеста, тут же ударился об пол и поднялся уже во весь человеческий рост — высокий, бледный от лунного света, с острым взглядом и потаенной печалью, застывшей в глубине глаз, но с виду обычный человек — только пара мелких перышек в черных волосах запутались, как напоминание о том, кем он только что был. Наклонился гость над постелью, кончиками пальцев коснулся щеки лежащего юноши — невесомо, точно великой драгоценности. — Полно, знаю, что не спишь. Так ты меня встречаешь нынче? — Усмехнулся, обдав дыханием нежное ушко, едва только губами не задевая. Попробуй теперь сделать вид, что не заметил! Юноша и не выдержал. Распахнул глаза голубые, чистые, что небо по весне, с откровенным обожанием на гостя своего уставился, против воли губы в улыбке растянулись, а на щеках проступили чудесные ямочки. — Гореслав, вернулся! — зашептал тихо, точно спугнуть боялся. — Уж не сон ли? Ночной морок? Две седьмицы тебя не было, я извелся весь. — Не сон. А ты, коль не веришь, то потрогай и убедись, коли не веришь, что настоящий, — ворон беззастенчиво взял руку юноши и притянул к своей груди. Билось сердце в костяной клети, стучало пойманной птахой — горячее, молодое. Может статься, что моложе его самого — или так ощущалося из-за тяжести усталой, что давила на плечи. Юноша так и прильнул, глаза снова прикрыл, сквозь тонкую ткань рубахи тепло тела ощущая и будто надеясь впитать его, запомнить ощущение, насладиться запахом леса и сосновой хвои, чтобы на всю следующую разлуку этих воспоминаний с лихвой хватило. Но сам ведь знал, что двух ночей не пройдет, как ворон его улетит, а он уж снова скучать и волноваться станет — сердцу глупому ведь не объяснишь, почему так надо.