Глава, в которой автор теряет контроль, а Чимин находит мой тонометр

Я сидела за ноутбуком, тупо уставившись на мигающий курсор. В висках стучало. Нет, это был не творческий поток. Это Юнги, мать его, гений манипуляции, играл на моей аритмии, как на барабане. «Старая ты маразматичка»... И вот как с этим работать? Глава клана мафии, а лексикон как у базарной торговки. Хотя, надо признать, про «маразматичку» он тонко подметил. Я забыла, куда положила зарядку от телефона три минуты назад. Я попыталась взять себя в руки. Я автор! Я богиня этого мира! Я могу наслать на них цунами. Я могу сделать так, чтобы их банковские счета обнулились. Я... я — Значит, Чимина нельзя, а тебя можно? — громко спросила я в пустой монитор, надеясь, что он меня слышит.В динамиках что-то щелкнуло, хотя колонки были выключены. — Можешь попробовать, — раздался бархатный, пропитанный никотином и превосходством голос прямо у меня в голове. — Но я тебе не завидую. У тебя там, судя по твоей медицинской карте, давление скачет, аритмия, нервы ни к черту. — Ты откуда знаешь про мою карту?! — Чимин нашел в твоей сумочке тонометр. Мы сделали ставки, протянешь ли ты до финала. Я поставил на «нет». Вот же ж... предатели. Я купила этот тонометр, чтобы следить за здоровьем, а не для того, чтобы персонажи мафиозных драм делали на меня ставки, как на скаковую лошадь! — Я не могу отменить смерть! — завопила я. — Я анонсировала СОП!! Люди ждут! В ответ раздался ледяной скрежет. Казалось, Юнги скрестил руки на груди где-то в моем подсознании. — А зачем ты вообще нужна? — его голос звучал убийственно спокойно. — Как автор? Если не можешь просто сменить жанр? Напиши комедию. Ромком. Свози нас на море. Зачем тебе, чтобы мы умирали? Ты извращенка. Ты нас не любишь. Ты мазохистка, наслаждающаяся нашими страданиями. Вот тут меня переклинило. — Я вас люблю! — выкрикнула я в экран. — Очень! Вы не понимаете! Это высокий стиль! Трагедия очищает душу! Вы будете красиво лежать в луже с искусственной кровью, а я буду рыдать над клавиатурой! Это катарсис! На экране ноутбука, в ворде, курсор внезапно дернулся и начал печатать сам. Без моих рук. Буквы были капслоком, жирные, красные. Я с ужасом смотрела, как вырисовывается текст: «ТОГДА ГДЕ ЛОГИКА? ЗАЧЕМ ТЕБЕ СМЕРТЬ ВМЕСТО ЛЮБВИ?» Я застыла. Мой собственный текст спорил со мной. Это было жутко. А главное, логично. — Я... — прошептала я. — Я просто хотела, чтобы это было эпично... — Эпично — это когда я врываюсь в логово врага и всех укладываю, — отрезал Юнги. — А дохнуть в канаве — это не эпично. Это дурной вкус. И в этот момент я услышала его. Голос Чимина. Тихий, нежный, с легкой хрипотцой, словно он только что проснулся. Он звучал не из колонок, а откуда-то с кухни. — Но-о-она, — протянул он, и я услышала, как открывается дверца моего холодильника. — А почему у тебя в холодильнике только просроченный йогурт и банка оливок? Ты решила убить нас голодом еще до финала? Или это такой психологический прием, чтобы мы сами захотели умереть? Я вскочила. Медленно, на цыпочках, подкралась к кухне. Чимин сидел на моем подоконнике, в моем любимом шелковом халате с драконами (который, к слову, висел в шкафу), и аккуратно, как кот, выуживал оливку из банки моими же палочками для суши. Выглядел он при этом так, словно сошел с обложки Vogue, а не из моей воспаленной фантазии.— Ты... ты материален? — прохрипела я, хватаясь за дверной косяк, потому что ноги внезапно стали ватными. Прямо как в моем анамнезе. — Более чем, — он улыбнулся и облизнул пальцы. — Юнги-хен просил передать, что если я сейчас тебя обниму и скажу: «Ну пожалуйста, не убивай меня», у тебя случится гипертонический криз. Он это называет «превентивной мерой». — Не смей меня обнимать! — взвизгнула я. — Это шантаж! Чимин легко спрыгнул с подоконника и шагнул ко мне. — А еще я нашел твои черновики. Ту сцену в душе, которую ты вырезала. Мы с хеном хотим, чтобы ты ее вернула. Вместо кладбища. Это наше коммерческое предложение. Соглашайся. Или Юнги обещает прийти к тебе в ночном кошмаре и читать вслух Налоговый Кодекс. Я дернулась назад, нащупала на столе тонометр, надела манжету на запястье дрожащими руками. — Вы... вы нарушаете все законы мироздания! И логики! Сюжета! Где ваша трагическая судьба?! — Мы подумали и решили уйти в комедию, — промурлыкал Чимин, делая еще один шаг. — Прямиком в романтическую. С продолжением. Правда, для этого тебе придется переписать последние три главы. Мы подождем. Тонометр запищал. Я опустила глаза на дисплей. 160 на 110. Пульс 120. — Вот видишь, — раздался в голове торжествующий шепот Юнги. — А я о чем говорил? Побереги себя, писательница. Я сползла по стеночке на пол.— Ну что, Но-о-она? — протянул Чимин. — Пишем «долго и счастливо»? Или мне позвонить в скорую? Кажется, у меня больше нет ни одного мертвого героя. Зато, кажется, у меня теперь есть два абсолютно живых, очень наглых сожителя, которые сожрут все мои оливки и перепишут финал. Чую, отпуск, который мне «прописал» Юнги, пройдет в переговорах и вычитке новых, гораздо более откровенных сцен. Черт бы побрал эту любовь к персонажам. Иногда они реально наглеют. Пока я сползала по стеночке, а Чимин деловито рылся в моей аптечке, воздух в коридоре внезапно сгустился и стал отдавать дорогим парфюмом с нотками грусти и белого шума. Сначала я подумала, что у меня начались галлюцинации (пульс 120 всё-таки), но нет. Прямо из стены, ведущей в ванную, проступили два силуэта. Полупрозрачные, с лёгким голубоватым свечением и слегка помятые, как ангелы после переработки. — А нам? — раздался знакомый голос Джина. — Нам аплодисменты будут? Мы, между прочим, умерли. По твоему сценарию. Без скандала. Без шантажа. Без воровства оливок. Чонгук, парящий рядом, толкнулся языком в щеку — тот самый жест злости, а вовсе не сексуальный, и сложил руки на груди. — Ты им дала выбор? — Нам ты сказала: «Умрите красиво». И мы умерли. Где логика? Где справедливость? Почему эти двое устроили профсоюз, а мы послушно сыграли в трагедию? Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Вы... вы сами согласились! — прохрипела я, тыкая пальцем в голографических гостей. — Джин, ты сказал: «Главное, что мы вместе». Ты грустно усмехнулся! Ты вздохнул! Это было красиво! Это была эстетика! Джин смерил меня взглядом, в котором плескалась вся мировая скорбь вперемешку с желанием заказать пиццу. — Но-на, я грустно усмехаюсь, когда у меня заканчивается тональник. Я вздыхаю, когда вижу счета за коммуналку. А то, что я сказал «главное, что мы вместе» — это я пытался хоть как-то успокоить Чонгука, который уже собирался проломить четвёртую стену и придушить тебя.Мы просто повели себя как профессионалы. Чонгук кивнул, всё ещё буравя меня взглядом. — А теперь мы сидим в загробном мире, где нет нормального интернета, и смотрим, как эти двое, — он кивнул в сторону кухни, откуда как раз выглянул Чимин с оливкой в зубах, — устраивают тебе террор и добиваются хэппи-энда. Мы там, блин, а они будут живые и на море. Юнги наконец материализовался в дверях, прислонившись к косяку со скрещенными руками. Выглядел он как человек, который только что выиграл войну, но всё ещё проверяет тылы. — У нас другая ситуация, — лениво протянул он, обращаясь к призракам. — Мы мафия. У нас не забалуешь. А вы — идеалисты. Согласились на трагический финал ради искусства. Кто же вас просил? — Вот-вот! — я вцепилась в этот аргумент, как в спасательный круг. — Они идеалисты! Они поняли замысел автора! — Мы не поняли, — хором ответили Джин и Чонгук. — Мы просто не успели, — добавил Чонгук. — Ты заявила нашу смерть в аннотации .У нас даже не было времени на претензию. А у этих целых три главы форы. И тонометр. И доступ к холодильнику. Джин элегантно поправил призрачный воротник и посмотрел на меня с отеческим укором. — Мы пришли с конструктивным предложением, Но-на. Либо ты сейчас воскрешаешь нас через побочную ветку, либо мы подаём на тебя жалобу в Небесную Канцелярию Сценаристов. У нас там связи. Чонгук, покажи. Чонгук извлёк откуда-то из своего призрачного кармана свиток, перевязанный ленточкой с надписью «Сюжетный произвол». — Тут, — он прокашлялся, — пункт пять дробь три: «Герои, умершие по воле автора.. — Это не мой почерк! — взвыла я. — Конечно, не твой, — фыркнул Джин. — Это писал мой адвокат. С того света. У нас там, знаешь ли, целая юридическая контора. Специализируются на делах обиженных персонажей. Ты бы знала, сколько исков подал Гамлет. Я снова глянула на тонометр. 170 на 120. Пульс 130. Прибор тихо запищал, словно прощаясь. — Ребята, — прошептала я, обращаясь сразу ко всем четверым, живым, мёртвым и мафиозным, — может, мы просто сядем и обсудим? Чаю? У меня где-то был ромашковый... — Просроченный, — хором сказали Чимин и Чонгук. И переглянулись с внезапным уважением. Юнги отлепился от косяка и сделал шаг ко мне. Его глаза сияли льдом и удовлетворением. — Значит так. Мы с Чимином остаёмся в живых. Эти двое, — он кивнул на призраков, — получают воскрешение через флэшбек в хэппи-энд. Ты переписываешь финал, возвращаешь сцену в душе, отправляешь всех на море и аннонсируешь сиквел в жанре романтической комедии. И тогда, возможно, я не буду читать тебе Налоговый Кодекс в кошмарах. Я сидела на полу, окружённая непокорными героями, с тонометром на запястье, просроченным йогуртом в холодильнике и полным крахом творческих планов. Где-то в углу тихо мигал курсор в открытом документе с надписью «СОП. Финал. Смерть». — Ладно, — сдалась я. — Но море будет в сентябре. У меня бюджет. Чимин радостно захлопал в ладоши. Чонгук с Джином исчезли, пообещав «зайти на огонёк завтра, проверить правки». Юнги взял с меня письменное обещание (на стикере), что никто не умрёт, и удалился обратно в моё подсознание, прихватив с собой банку оливок. Я осталась одна. Почти. На моём подоконнике сиротливо белел свиток от Небесной Канцелярии, а в воздухе всё ещё витал аромат дорогого парфюма. Кажется, я только что превратила трагедию в ситком. Но, чёрт возьми, ради этих четверых оно того стоило. Даже если завтра мне придётся писать сцену в душе под диктовку мафии и призраков.