τὸν αὐτὸν ποταμὸν

Тем летом невидимые за горизонтом континенты пылали и меняли очертания, я растерял все слова и немо ходил туда-сюда по эстакаде на выезде из города, а Токио подо мной превращался в реку. Загруженные автомобили тащились мимо, все они ехали в одну сторону. Водная гладь вдали блестела ослепительно, как второе солнце; с каждым днем оно росло в размерах, приближалось медленно и неминуемо. Жар двух солнц застревал в моих волосах, вьющихся от наступающей влаги, нагретый бетон плавил подошвы моих кроссовок. Лямки кофра оттягивали мне плечи. — Я могу забрать его. Мы сидели на мостовых конструкциях под дорожным полотном эстакады, под ее плотной тенью. Приятно было свесить гудящие ноги в пропасть, над которой вилось предчувствие дна. Чтобы кофр не опрокинул меня назад, я прислонился к вертикальной опоре, свободной рукой бездумно растирая кожу под ремнями. Я уже не помнил, каково было не ощущать этого постоянного веса, и это не казалось мне важным. Я покачал головой: не надо. Он всегда ждал меня в тенях, где был почти неразличим и где я сам мог отдохнуть в неразличимости. Мне это было нужно; слова просыпались сквозь мои пальцы, а за ними всякая семантика в чужих лицах, часовых циферблатах, нарисованных границах. Когда-то — наверное, давно — я в последний раз собрал слова, чтобы сказать, что устал собирать слова. Устал переводить. «На японский?», спросил он. На человеческий. И мы молчали. Иногда звонил телефон; голос по ту сторону был неутомимым переводчиком. Голос по ту сторону хотел, чтобы я уезжал из Токио. «Куда?», не спрашивал я. Голос убеждал, что есть и другие города (использованных образов и вежливых слов; города, в которые я не помнил обратной дороги). В редких паузах между воззваниями я слышал треск горящих веток и свист ветра в опустошенных, почерневших проемах. Когда вода добралась до эстакады, я уронил в нее телефон, — она была такой прозрачной, что я видел его путь до самого поросшего травой дна. Дорога над нашими головами больше не громыхала; в безлюдной тишине слышались только плеск волн и дыхание рядом. Отраженное солнце рассветило наш пост, прогоняя неразличимость, и я до рези четко увидел собственные ладони. — Какой-то древний грек сказал, что нельзя дважды войти в одну реку. Я повернулся на его голос, одновременно жадно и боязливо, и тоска по его чертам, которую я не позволял себе чувствовать, пока не увидел их снова, вспорола во мне что-то огромное и гнилое, и я закашлялся смехом, как застоявшейся кровью. Блики целовали его лицо, обращенное в себя, как обычно не приглашающее к диалогу, но уступающее ему. — Одно я знаю точно, — просипел я, любуясь; чувствуя, как речь упрямо возвращается в проторенное русло, сколько бы оно ни иссыхало; чувствуя прохладное объятие воды, поднимающееся по ногам. — Нельзя дважды войти в реку, из которой не можешь выйти. И это была сияющая, сияющая река.