Рабочие заметки, ой, поцелуи (для всех ценителей Игнаца и Полины)

Игнац Нойманн сидел на полянке, недалеко от лагеря под последним фонарем и перебирал какие-то бумажки. Он был до одури приятен, пах какой-то полынью, почему-то смягченный в своей обычной холодной ярости. Вся эта одежда ерзала по моей коже, встречая мурашек, а его каждое прикосновение множилось на теле чуть покалывающим теплом. И все эти пуговички и орлы на его форме под моими вспотевшими ладонями резко растопились, смазались. Губы у него были такие несладкие, но мягкие, хотелось их пробовать и пробовать, внизу живота все предательски свело, смешав кресты и звезды в какой-то совершенно необузданный порыв. Целовал он настойчиво, крепко и даже жестко, как будто шел напролом, и я не успевала даже вздохнуть. Его руки жестко удерживали мое лицо от лишних движений, давая больший простор для этого поцелуя. Сквозь его напряженное дыхание я чувствовала, как сильно заходится его сердце, такое злобное и отягощенное войной, непонятно что ожидающее после этого рывка. Только дальше Игнац не пошел: прихватил в поцелуе мне нижнюю губу и сильно укусил. — Ты что делаешь?!! Садист! — отскочила я, хватаясь пальцами за свою оплату такой слабости. Во рту проступил железистый вкус. Нойманн скосился на меня, как на прокаженную. — А это тебе за то, что ты первая полезла! Ты что, на политической демонстрации, что ли, что первая лезешь? Отдувайся еще за нее перед всеми! Унтерменши лезут — унтерменши получают за свое любопытство!