Хага: экстра с Какаши

Всем привет, уважаемые и любимые читатели <3 14 глава пишется, автор старательно думОет над сюжетом и перспективой: я собираюсь снижать остроту чернухи, а значит, она у нас останется хроникой как задний фон; на переднем я теперь стараюсь медленно и потихоньку вводить канонных 👀 А пока 14 глава пишется, вот маленький черновичок/отрывок — в тему медленного ввода канонных персонажей) Если вы помните, в 12 главе у нас были новости, что «класс» расселяют в общежитие АНБУ, а там у нас кто? Правильно, Какаши в депрессии с: NB: это не спойлер, поскольку не факт, что именно эта сцена пойдёт в итоговую 14 главу: у этой сцены есть еще минимум два других варианта, но тут больше всего было намеков про обкк :> *** С Хатаке Какаши я лично знаком не был, хотя в АНБУ, разумеется, приходилось слышать о нём достаточно, чтобы не перепутать с кем-то ещё: пепельные волосы, закрытое маской лицо, походка человека, которому однажды приказали жить дальше и который, к явственному для окружения сожалению в нем самом, оказался слишком дисциплинированным, чтобы нарушить приказ. Шиноби он был уже известный, слишком молодой для той зажатости, которую носил в плечах, и слишком знаменитый для человека, который, казалось, предпочёл бы, чтобы все вокруг дружно ослепли, оглохли и перестали замечать его существование. Копирующий ниндзя, говорили о нём. Хатаке с Шаринганом, видел я вечно активным под повязкой Бьякуганом: сигнатура чакры его закрытого глаза очень уж совпадала с той, что я видел у Итачи в глазах во время боя.  У Хатаке, судя по сигнатуре, не меньше двух томоэ точно.  Ксо.  Вот на этом месте вся внутренняя клановая муштра, которую в нас вбивали в «классе» с настойчивостью, достойной отдельного психиатрического наблюдения, вежливо подняла руку и начала задавать крайне неудобные вопросы. Потому что Хатаке, насколько мне было известно, исторически не имели с Учиха ничего общего, кроме проживания в одной деревне, выполнения приказов одного Хокаге и той разновидности взаимного раздражения, которую Коноха почему-то искренне считала фундаментом межкланового сотрудничества. Шаринган же, вопреки надеждам коллекционеров, политиков, подпольных торговцев и прочих людей, которым следовало бы почаще смотреть в зеркало, а не в чужие глазницы, не был украшением, которое можно было передать по дружбе, по благодарности или за выдающиеся успехи в несении службы. У Учиха, если верить тем скучным, душным и подозрительно подробным лекциям по клановым традициям, существовали старые ритуалы передачи глаз. В основном они касались кровных родственников: почти легендарных случаев Мангеке, попыток не ослепнуть окончательно и той степени семейной близости, после которой нормальные люди обычно начинают либо писать завещание, либо менять тему разговора. Всё это было очень мрачно, кроваво-кровно, юридически и этически запутанно и настолько по-учиховски, что даже Хьюга рядом выглядели образцом здоровой семейной коммуникации, а это, согласитесь, с историей побочной ветви клана Хьюга, требовало таланта. Был, правда, ещё один вариант. Древний, редкий, витиеватый в эвфемизмах до тошноты и красных щек обряд передачи глаза как знака предельного доверия и личной привязанности, который в некоторых архивах описывался с таким количеством туманных формулировок про «единство взгляда», «разделённый путь» и «свидетельство, остающееся в теле», что даже самый тупой генин понял бы: клановые старейшины когда-то очень старались не написать слово «брак» и всё равно провалились. У обычных людей, насколько я понимал, в таких случаях обменивались кольцами, печатями домов или хотя бы совместно нажитым имуществом. У Учиха, видимо, сразу переходили к анатомии. Очень романтично. Ничего не скажешь.  Почти не вызывает желания закрыть архив, выйти из комнаты, умыться холодной водой и сделать вид, что я никогда не умел читать — да спрятать алеющие щеки. Потому что было в этой мрачной, позабытой традиции нечто такое, что заставляло меня, ирьенина, но все же подростка, стыдливо краснеть от осознания эмоциональной интимности процесса. Бррр.  Так что, глядя на Хатаке Какаши сейчас на лестнице общежития АНБУ, я поневоле пытался понять, какой именно из вариантов его биография выбрала с тем изяществом, с каким Коноха обычно выбирала наименее объяснимое решение из всех возможных.  Тайный кровный родственник Учиха, обнаруженный где-нибудь между архивной ошибкой и чьим-то политическим позором? Внезапный бастард, как я? Экстренная пересадка по принципу «он всё равно уже умирает, а глаз жалко»? Очередной блестящий пример того, как деревня сначала нарушает клановый этикет, засекречивает бумаги, а потом удивляется, почему кланы нервничают? Или, Ками-сама прости и не приведи, тот самый смущающий обряд, после которого приличные люди хотя бы спрашивают, был ли ужин, свидетели и согласие обеих сторон? Судя по лицу самого Хатаке, ужина точно не было. Свидетелей, вероятно, в живых тоже не оставили. С согласием, как это часто бывало в биографиях шиноби, всё могло быть ещё хуже. И всё же глаз у него был, судя по сигнатуре, так и фонящей в видении Бьякугана. Не украденный на вид, не мёртвый, не отторгнутый телом настолько явно, как должен был бы чужой орган у человека без учиховской крови — Бьякуган бы считал повреждение чакроканалов глаза и "метастазы" далее. Хатаке носил его не как трофей и не как удачную военную модификацию, а как что-то слишком личное, чтобы объяснять. Это, признаться, и раздражало сильнее всего: моя внутренняя клановая таблица возможностей трещала по швам, а сам объект исследования имел наглость просто молча проходить по коридору, не предоставляя мне ни анамнеза, ни протокола операции, ни хотя бы вежливого уведомления о том, какой именно древний ритуал он умудрился оскорбить одним своим существованием. Безобразие. Абсолютное неуважение к чужому профессиональному интересу. Впрочем, спрашивать об этом вслух было бы не просто невежливо. Это было бы той разновидностью глупости, после которой меня, вероятно, нашли бы аккуратно сложенным в ближайшем мусорном баке.  Поэтому я, конечно, промолчал. Я вообще был человеком воспитанным. Иногда. Когда очень хотел жить. И когда передо мной прошел Хатаке Какаши с чужим Шаринганом и таким видом, будто где-то в его прошлом кто-то действительно оставил ему не просто глаз, а последнюю, крайне неудобную форму присутствия, мне почему-то особенно сильно захотелось оставаться воспитанным.