Четвертая Сводка (почти) всех обновлений в «Каролина (Wall-e human AU)»

Ох, ну вот мы и подошли к настоящему эпицентру моих правок. Просмотр Эвелин видеозаписей с Земли. И ТОПЛЕСС КАРОЛИНЫ. Честно, даже хз, какую именно версию этого момента брать в "было", ибо их уже дохуя ахахах Но я постралась найти один вариант, который, возможно, мог многим из старый читателей запомниться (кроме изначального) Было: "«Так, Эвелин, соберись, блять! Первый раз что ли?» — она дала себе ментальную пощёчину. Однако, в каком-то смысле, это правда был первый раз. Ведь теперь, остудив нервы, Уолкер пригляделась и увидела значительные различия, о которых вполне догадывалась. Но одно дело предполагать что-то, и совсем иное дело — убедиться в правильности своих догадок. Весьма удручающих догадок. Всё тело — почти каждый сантиметр загорелой кожи, особенно «рабочие» зоны рук, плеч и туловища — было покрыто шрамами, мелкими и крупными, оставленными жестокой судьбой Каролины. Самым болезненным был диагональный рубец на левой стороне груди от кардиостимулятора — на вид грубый, выпуклый, словно операция проходила в спешке, и с точками вокруг от шва. Эвелин заставила сосредоточить свой аналитический разум на них, — чтобы взгляд не ускользнул куда-то не туда — мысленно считая количество следов от зашивания. Один, два, три… Одиннадцать, двенадцать. Двенадцать точек от шва. От шрама начиналась длинная линия, идущая к левой ключице, где разветвлялась надвое: одна вела к протезу руки до локтя, а другая шла по шее к затылку, направляясь к мозжечку — разделу мозга, отвечающему за координацию движений. Удивительно, но у Лины имелась и сухая, но чёткая мускулатура, оточенная годами труда и выживания в бесчеловечных условиях Земли. С учётом того, чем ей приходилось питаться, это выглядело почти невозможным — и оттого ещё поразительнее. «Сколько же ей было лет, когда это сделали?..» — первым пронеслось в голове Эви, когда этот вид отпечатался на сетчатке глаза. Перегруженный разум рейнджера стал заполняться множеством вопросов о том, как этот кардиостимулятор вживляли в грудь Лины, когда и в каких условиях, а самое главное, как это перенесла сама мусорщица. Помнила ли она эту операцию? Был ли с ней хоть кто-то, кто утешил её и сидел рядом, пока та отходила от наркоза? Если наркоз, конечно же, был. Эвелин не была уверена, что именно чувствовала, ведь никогда не сталкивалась с подобным. Какая-то ядрёная, яркая и острая смесь смущения, сочувствия и злости, въевшаяся в сознание. В душе горели неловкость при виде обнажённого тела, безграничное сожаление о той боли, которую пережила эта обманчиво хрупкая, но невероятно выносливая девушка, и пылающий гнев на всех тех, кто, оставляя эти отметины на теле, когда-либо ранил Каролину. Особенно к тем врачам, что так безответственно отнеслись к своей работе, словно перед ними какой-то сломанный инструмент, который можно грубо и неаккуратно залатать на скорую руку, а не живая душа, за жизнь которой они в ответе. Она решила промотать эти несколько часов, ощущая, что не имела права вообще наблюдать это, ведь если сейчас не остановится, то эта самая смесь полностью захватит её. Это слишком жесткое нарушение личных интимных границ Каролины, а их отношения сейчас на уровне… Скорее, дружеских, верно? Да, они неплохие, можно сказать, близкие подруги. Всего-то. А румянец на щеках — это чисто физиологическая реакция." Стало: "«Так, Эвелин, соберись, блять! Первый раз что ли?» — она дала себе ментальную пощёчину. Однако, в каком-то смысле, это правда был первый раз. Это был первый раз, когда Эвелин Уолкер по-настоящему увидела Каролину, ведь теперь, остудив взвинченные нервы, взгляд зацепился за детали, о которых она вполне догадывалась. Но одно дело предполагать что-то, и совсем иное дело — убедиться в правильности своих догадок. Весьма удручающих догадок. Каролина сидела рядом с криокапсулой вполоборота, свесив ноги с крыши автодома и задумчиво смотря куда-то вдаль. В этот тихий момент одиночества она была расслаблена, без вечных попыток спрятаться, вжать голову в сутулящиеся от страха плечи. Тугая жирная коса была перекинута через правое плечо, не мешая обзору. Всё её тело — почти каждый сантиметр кожи, покрытой неравномерным загаром и испачканной беспощадно въевшейся земной пылью, копотью и машинным маслом, было испещрено шрамами, что варьировались от мелких, едва заметных порезов до глубоких рубцов, которые находились преимущественно в «рабочих» зонах. Самым болезненным был диагональный шрам от кардиостимулятора в области сердца — на вид грубый, выпуклый, словно операция проходила в спешке, и с точками вокруг от шва, добавляя асимметрию тяжело вздымавшейся груди от жары. Эвелин заставила сосредоточить свой аналитический разум на них, — чтобы взгляд не ускользнул куда-то не туда, — мысленно считая количество следов от зашивания. Один, два, три… Одиннадцать, двенадцать. Двенадцать точек от шва. От него начиналась длинная утопленная линия, идущая к левой ключице, где разветвлялась надвое: одна вела к стыку живой плоти и протеза руки, а другая шла по шее к затылку, направляясь к мозжечку — разделу мозга, отвечающему за координацию движений. Ниже, на узкой талии, на которой был заметен рельеф крепких мышц, Эви заметила тёмно-розовый рубец, грубо уходящий вверх к рёбрам, словно когда-то давно Лина напоролась на какую-то острую балку или ещё чего похуже, и только из-за одной этой мысли у рейнджера скрутило желудок. Возможно, на животе были и другие отметины, но поза Каролины и ракурс камеры скрывали остальное. На спине, по которой лился пот водопадом, располагалось множество тонких полос, остававшихся, скорее всего, после хлестких ударов ветра с песком во время песчаных бурь. По крайней мере, Уолкер хотела верить, что это были следы стихии, а не нечто другое. Удивительно, но у неё имелась и сухая, но чёткая мускулатура, заработанная ежедневным трудом и выживанием: умеренно развитые узкие плечи и жилистые руки, в особенности правая, компенсируя имплант, и плоский твёрдый пресс. С учётом того, чем ей приходилось питаться, это выглядело почти невозможным — и оттого ещё поразительнее. Позже взгляд Эвелин подробнее зацепился за место соединения левой культи и протеза. Под определённым углом был виден красновато-раздражённый край кольцевого шрама от ампутации, хотя сама Каролина никогда не подавала виду о каком-либо дискомфорте, и как минимум одна точка-фиксатор, вживленная прямо в плоть для надёжности крепления. Сам протез носил на себе признаки тяжёлой жизни, как и его хозяйка: множество царапин, несколько несерьёзных вмятин и остатки заводской краски, обнажившая серебристый титан. Однако, несмотря на это, протез исправно служил Лине, и даже был в неплохом состоянии. Интересно, она сама его одной рукой чинила или кто-то другой помогал с ремонтом? Даже через безликую служебную видеозапись в полном HD формате, находясь в каюте капитана с климат контролем, Эвелин почти смогла учуять запах, который преследовал её везде во время экспедиции — пыль, Солнце, Земля, пот Каролины, смешанный с её естественным, индивидуальным. «Сколько же ей было лет, когда это сделали?..» — первым пронеслось в голове Эви, когда этот вид отпечатался на сетчатке глаза. Перегруженный разум рейнджера стал заполняться множеством вопросов о том, как этот кардиостимулятор вживляли в грудь Лины, когда и в каких условиях, а самое главное, как это перенесла сама мусорщица. Помнила ли она эту операцию? Был ли с ней хоть кто-то, кто утешил её и сидел рядом, пока та отходила от наркоза? Если наркоз, конечно же, был. А что насчёт имплантов? Это была связанная система? Если судить по линиям на теле Каролины — да, но откуда? Это явно технология Bnl посредственного качества, но даже так встретить такое на Земле — удивительнейшее чудо среди ржавых компакторов. А зачем соединять кардиостимулятор с цепочкой «протез-мозжечок»? Или это всё имплантировали за один раз? А Каролина сама знала, что в ней установлено? Ей кто-нибудь объяснял? Эвелин не была уверена, что именно чувствовала, ведь никогда не сталкивалась с таким. Какая-то ядрёная, яркая и острая смесь вины, смущения, сочувствия, злости и восхищения намертво въелась в сознание. В душе горели неловкость при виде обнажённого тела, безграничное сожаление о той боли, которую пережила эта обманчиво хрупкая девушка, и пылающий гнев на всех тех, кто, оставляя эти отметины на теле, когда-либо ранил Каролину. Особенно к тем врачам, что так безответственно отнеслись к своей работе, словно перед ними какой-то сломанный инструмент, который можно грубо и неаккуратно залатать на скорую руку, а не живая душа, за жизнь которой они в ответе. Она решила промотать эти несколько часов, ощущая, что не имела права вообще наблюдать это, ведь если сейчас не остановится, то эта самая смесь полностью захватит её. Это слишком жесткое нарушение личных интимных границ Каролины, а их отношения сейчас на уровне… Скорее, дружеских, верно? Да, они неплохие, можно сказать, близкие подруги. Всего-то. А румянец на щеках — это чисто физиологическая реакция." Да, я тоже в шоке, насколько этот фрагмент изменился. И да, сейчас у нашей киборг-выживальщицы самое откровенное телесное описание, а не у Эвелин (которая, впрочем, сама же этот чертов атлас и составила) ахах