Семь дней

      Чайльд просыпается, потягивается и встречает новый день в прехорошем настроении. Рутина заполняет пространство его уютной квартиры, неспешно заваривается кофе, настраивая на продуктивную работу.       Его упоение прерывает звонок телефона. Взволнованный голос Люмин настораживает, и Тарталья весь в слух обращается. — У тебя тоже есть эта херня на руке? — Какая? — Таймер! — Нет...       Его подруга замолкает, и тревога налипает на его тело неприятной плёнкой холодного пота. — Сколько у тебя времени? — сразу складывает нехитрый пазл. — Семь дней.       Что-то внутри у Аякса обрывается, и дыхание сбивает свой ровный счёт. Он оседает на пол, дрожащими руками держась за телефон с такой силой, будто хочет хотя бы так сжать Люмин в объятиях. — Яся, я не знаю, что делать, — впервые он слышит слёзы у девушки, и ему становится тошно. — Я здесь, я рядом, подожди немного, принцесса, я скоро приеду.       Сердце болит, кровью обливается. Кофе давно остыл, нетронутый.

***

      Дотторе ему ничего не говорит и не показывает, но Тарталья всё понимает. Никогда от понимания ему не хотелось в отчаянии разбить зеркало в ванной и вскрыть себе горло осколком.       Они втроём сидят в гостиной Люмин, пьют кто чай, кто кофе, а кто виски.       Что лучшая подруга, что возлюбленный спокойны и даже равнодушны к отсчёту на их запястьях. Девушка успела смириться за эти несколько часов. Пока по всему телу Чайльда мечется туда-сюда всколыхнувшаяся лисица, отрицающая происходящее.       Он хочет отдать всё своё время им напополам, но глумливые Боги так не хотят распорядиться.       Люмин уходит заварить ещё один чайник спасительного напитка, оставляя мужчин наедине.       Зандик сам тянется к его губам, шее, плечам, рассыпается в нежных касаниях, и Чайльд бы хихикнул, приятно оторопел от чужого напора и подставился, да только ему хочется рыдать.       Его любимый никогда не шагал в его сторону первым.       Чайльд с каждым пройденным губами дюймом скатывается в пучину истерики. Он цепляется за плечи Дотторе, сжимая ткань рубашки до хруста. Как за хрупкую соломинку в затягивающем озёрном водовороте.       Его опрокидывают на мягкий плюш дивана, укрывают телом, словно тяжёлым пуховым одеялом, целуют и трогают везде-везде. И Чайльд жмётсяжмётсяжмётся. Заливается тихими надрывными стонами.       Реквием их разбитых судеб.       Люмин глотает слёзы на кухне, проливая чай на запястные цифры.