Поцелуй любви желанный

      …яркая пыль оседала медленно, словно во сне. Это повторялось снова и снова, и Ясмин уже не знала, действительно ли это была реальность — или очередное видение, после которого она очнется в собственной постели? Потерянная, дрожащая, пугающаяся даже шороха портьер. Во тьме ей грезилось то, о чем она мечтала, чего она боялась. Мятежник, что стал ее звездой, ее молитвой, был преступной мыслью для дочери лидера партии. Он был ее наваждением, ее тайной страстью, ее страхом — он раскрывал в ней все то, о чем она даже не подозревала. Новые чувства играли на кончиках пальцев, мурашками пробегая по позвоночнику, приятно холодя и обдавая жаром юное тело.       Платье неприятно оттянуло липкую от пота кожу, а перед глазами стоял красный туман, в котором невозможно было различить даже собственные пальцы. Была ли она здесь с Джаффаром? Была ли она здесь? Хотя нет… была ли она вообще?       Глаза болезненно сморгнули непрошенную мысль о смерти. Она была, она непременно была… не одна.       Перед девушкой стоял Мятежник. Прямой, словно струна, лицо — пустая маска, улыбавшаяся одной тканью, за которое скрывалась тайна, которую так хотелось приоткрыть — до которой не хотелось дотрагиваться, чтобы не спугнуть. Девушка не знала, улыбался ли он или был серьезен, но все ее тело призывно откликалось на каждый его жест, на каждое его слово…       Ткань на его перчатках оказалась жесткой, шершавой. «Какие же у него руки?» — мелькнуло в голове Ясмин, отчего щеки ее мгновенно порозовели.       Мятежник призывно потянул девушку за собой. Шаг, еще шаг в кровавой полутьме, а затем — резкий рывок, и Ясмин оказалась на несколько секунд в воздухе, а затем почувствовала горячую шею скакуна.       — Я никогда не ездила на лошади, — проговорила, ужаснувшись, девушка.       — Асиф не страшнее нашего друга, — хрипло шепнул на ухо мужчина, отчего сердце Ясмин забилось в несколько раз чаще.       Пыль оседала, и уже стали видны очертания людей, домов, машин. Звуки, такие далекие поначалу, наконец-то пробились в сознание, и девушка различила вой полицейских сирен. Тело сковало страхом: ей вновь придется пережить то, что было, она одна, снова, снова нужно бежать от отца, от полиции, от всех.       Но теплая шея коня и крепкие руки Мятежника вернули Ясмин в реальность. Нет, это был не сон, это не было бесконечной чередой ее кошмаров и надежд. Она действительно была рядом с ним — на его стороне. Все его мысли были ее, все его поступки безраздельно отражались в ней, будто бы девушка не принадлежала больше себе.       Звуки города сменились тихим, едва различимым топотом коня по песку. Как эта вороной жеребец не утопал в барханах, было известно одному Аллаху, впрочем… быть может, именно его посланником и был Мятежник? Пророком нового времени, от которого отказывались правители и к которому так тянулся задыхавшийся в собственной грязи народ?       Мятежник стал озером надежды посреди миражей пустыни, той розой, которая, по преданиям, могла излечить даже смертельные раны — теми шипами, которые могли разорвать заразу на мелкие лоскутки, откуда ей уже не вернуться вновь, не построить империю беззакония и алчности. Он стал Истиной и Верой, он стал всем, к чему стремились люди — и чего так жаждала Ясмин.       Асиф мерно скакал по золотым долинам, не останавливаясь, будто для него не существовало усталости или жары. Солнце, начавшее припекать оголенную голову, не желало сменять гнев на милость, и девушка, едва оторвав одну руку от шеи коня, приложила ее к макушке. Пальцы тут же ощутили жар — не только от солнечных лучей. Дыхание Мятежника было ровным, горячим, необходимым.       Мужчина приспустил поводья, отдавая Асифу возможность скакать в собственное удовольствие, и тот, почувствовав свободу, превратился в настоящий ураган, уносящий наездников все дальше от Сефера. Мятежник придвинулся еще ближе к Ясмин, и щеки девушки налились алой краской, точно расцвели той же пылью, в которой они скрылись от преследователей.       Но вскоре тепло чужого тела исчезло: мужчина отодвинулся и, достав из седельной сумки платок, наскоро повязал его на голове Ясмин. Палящее солнце перестало донимать девушку, но она этого не заметила, потерявшись в собственных чувствах, в собственных мыслях.       — Спасибо, — едва слышимо выдохнула она, стараясь скрыть такую неподобающую — такую подходящую улыбку.       — Кем бы я был, если бы не помог моей прекрасной даме?       Асиф перепрыгнул высокий бархан, а сердце предательски ухнуло вниз — и Ясмин знала: вовсе не из-за жеребца, совершившего такой трюк. Голос Мятежника стал родным, он убаюкивал ее каждую ночь, появлялся во снах и вел — вел, точно зов рога Истины. И девушка шла за ним — шла с ним рука об руку, обвенчанная самою Судьбою.       Мятежник чувствовал это. Также как и она, мужчина знал, что сплетены их жизни в одну, и если погибнет один — погибнут оба. Они были предназначены друг другу с рождения, словно небо, расцветающее красками и стремящееся к будущему, и земля, твердая, непреступная, дающая жизнь и забирающая ее обратно. Они были одним целым — с самого начала и до самого конца.       «Моей прекрасной даме», — одними губами повторила Ясмин. Ее жадный слух продолжал слушать музыку голоса Мятежника, улавливая его в шелесте песка, в топоте копыт, в шорохе одежд… ах, если бы между ними не было всех тех преград! Сейчас их и не было.       Глаза девушки блаженно закатились, все ощущения обострились. Тепло дыхания, что отдавалось на затылке даже сквозь несколько слоев платка, крепкая рука на ее талии, от которой по спине пробегали мурашки… он был близко, слишком близко — никто не припадал к ней так, как это сделал Мятежник. Словно она была ручьем, из которого жаждал испить израненный пустынный странник, словно она была слепящем солнцем для вышедшего из мрака темницы пленника, словно она была целой вселенной, открытой для своего единственного любовника.       Дыхание мужчины участилось.       — Смотри, — заговорил он на ухо Ясмин, — и ты увидишь чудо.       Девушка широко распахнула глаза, то ли слушаясь просьбы, то ли от радостного предвкушения. Асиф замер перед очередным барханом, на котором песок отчего-то был белым — абсолютно белым — и слепящим, словно стекло.       В нем отражалось все: ярко-голубое, чистое, по которому, будто редкие верблюды, прохаживались легкие быстрые облачка; пески, готовые утянуть в свои владения заплутавших гостей; город, что был так далеко, тяжелой тучей нависавший над бескрайними просторами природы и они — Мятежник и Ясмин на вороном коне, что пристально разглядывал свое отражение.       Мгновение текли медленно, не желая поддаваться указам времени, но вскоре на бархане появилась маленькая точка, что стала шириться и расти, распускаясь под солнечными лучами. Тонкая нить становилась плотнее, приобретала краски, которых не могло быть так глубоко в пустыни — зеленый и алый золотились по краям переливчатыми причудливыми оттенками, которых не существовало в природе — и которые были самой природой. Роза распускалась, качаясь на ломком стебле, ее шипы, острые, мелкие, становились все больше, готовые защищать свою хозяйку от всех напастей, что уготовила ей Судьба, а лепестки призывно льнули к небу — к солнцу.       — Роза пустыни…       — Она всего лишь отражение того, что видит пред собою, — усмехнулся Мятежник и нараспев проговорил: — Красавица, разящая сердца, ты — брешь в безгрешной вере мудреца.       — Я… — девушка беспомощно обернулась назад, надеясь увидеть лицо своего похитителя, но вновь столкнулась с бездушной маской из ткани. Впрочем… за толстой сеткой блестели глаза: хитрые, живые, любимые. В них сверкали звезды, невидимые сейчас глазу, танцевали облака, кружился песок и красная пыль. Они были целым миром — миром неизведанным, далеким для Ясмин. Миром, готовым к ее открытием — желающим быть открытым именно ею.       — Роза пустыни, что расцвела против всего — это ты, раскрывшая свою душу в затхлом воздухе Сефера. Глоток того, чего я искал всю жизнь и наконец нашел, — горячо зашептал Мятежник. — Не отпущу тебя, пока сияют звезды, не отпущу тебя, пока закат цветет. Не отпущу — пускай же будет поздно, готов гореть и быть закован в лед.       Стихи лились песней, срываясь лепестками с его губ, а Ясмин, укачиваемая знакомыми словами и мелодиями, неосознанно потянулась ближе — еще ближе к нему, пока их губы не соприкоснулись в тягучем поцелуе. Запрещенном и таком желанном, обретенном и в то же время потерянном, страстном и по-детски невинном.       Ткань его маски была жесткой и болезненно отозвалась на губах девушки, царапая ее. «Как же ты носишь ее сам», — подумалось ей, отчего желание прикоснуться к Мятежнику стало еще сильнее, и Ясмин не посмела отстраниться, желая получить не только удовольствие, но и боль — зная, что вместе с нею получит то, чего жаждала больше всего.       Воздух стал тяжелым и тягучим. Фырканье Асифа прозвучало где-то у самого уха девушки, но она не обратила на это внимания, отдавшись собственным чувствам так, как никогда прежде. Жар накатил с новой силой, щеки заалели, и Ясмин почувствовала легкое головокружение. Краем глаза она заметила какое-то движение розы, но вскоре не смогла видеть и этого, потеряв сознание от накатившей слабости — воздуха было слишком мало.       Очнулась девушка под вечер. Оглядевшись, Ясмин поняла, что находится в собственной спальне — будто не было ни площади, ни Асифа, ни Мятежника, ни розы, ни того поцелуя…       — Неужели сон? — растерянно пробормотала она. Щеки нещадно горели от смущения или… все-таки от поцелуя?       Ясмин осторожно дотронулась до уголка губ кончиками пальцев и почувствовала легкий аромат. Жгучий перец, роза и… кардамон.       Нет!       Это все-таки был не сон.       Девушка прикрыла открывшийся в испуге рот. Сердце застучало гулко, отдаваясь в горле и норовя оттуда выпрыгнуть. Слишком громко, слишком — сейчас сюда прибежит Зулейка, Лейла, даже отец услышит!       Но все было тихо — и когда ветер зашептал ласковые напевы, Ясмин вновь расслабленно опустилась на подушки. Играли переливчатые колокольчики, висевшие на ее дверях, тихо шелестели портьеры, и девушке больше не было страшно. Тело тонуло в мягкой постели, наслаждаясь мимолетными порывами, млея в бесконечной неге в ожидании новых видений.       А ветер продолжал петь:

Поцелуй любви желанный, — Он с водой соленой схож. Тем сильнее жаждешь влаги, Чем неистовее пьешь.