Маркермер

***

Неважно, в каких широтах они находятся, холодно на улице или жарко — Саэ при любых раскладах любит море. Даже сейчас, когда вдоль тонкой косы на подступах к Маркермеру лежит густой, похожий на мокрую вату туман, лазурь под длинными ресницами Саэ переливается тысячами оттенков. Окантовка радужек сияет так, будто бы перед ней раскинулись не серые булыжники, чахлая трава и чёрная кромка тихого залива, утопающая в сырости приближающейся зимы, а самое настоящее сокровище. Изящная ладонь пару раз постукивает о приборную панель, Саэ тянет шею к берегу и то ли просит, то ли приказывает тормознуть именно здесь, и Рин покорно поворачивает руль, сбавляя скорость. Саэ не ждёт его, выпрыгивая с пассажирского сиденья с неожиданной прытью, но быстро выравнивается и замедляет шаг, возвращаясь к прежнему, привычному ему и однозначно напускному равнодушию. На кроссовки налипает слякоть — отмывать придётся долго, — хотя вряд ли такие мелочи беспокоят его, когда есть шанс постоять на побережье. Шанс ухватиться за то, чего так недостаёт в застенках городов и стадионов. Наблюдать за ним, таким одиноким посреди безлюдной пустоши и в то же время таким правильным, таким подходящим этому месту — редкое удовольствие. Руки крутит желанием прижаться сзади и сцепить пальцы в замок, но Рин ненадолго оттягивает этот момент и оборачивается на прибившуюся к обочине машину, чтобы проверить, достаточно ли далеко он оттащил её от проезжей части. — Как думаешь, сколько я не выбирался из Мюнхена просто так? Хрипловатый голос пробивается к Рину сквозь плотную пелену, оседающую в лёгких липкой тяжестью, и подбивает сделать несколько шагов вперёд — навстречу Саэ, неподвижной воде и шуму слабого ноябрьского ветра. Медный волос едва уловимо колышется под его дуновениями, и стройная фигура брата кажется как никогда прежде стойкой перед любыми невзгодами, но Рину всё равно становится зябко, когда он равняется с ней и замечает распахнутые борта ветровки. Робкий взгляд проскальзывает по плавной складке на толстовке, поднимается к оттопыренному вороту, а затем цепляется за посиневшие губы. Саэ бледный, как мраморный рассвет над устланной брусчаткой улицей, и красивый, точно лучи закатного солнца в объятиях Канагавы. А ещё Саэ определённо мёрзнет. Хочется перескочить на предыдущую тему вопреки тому, что язык вертится во рту совершенно другим вопросом. Рин неловко перекатывается с пяток на носки, хрустя жухлыми стеблями, жамкает кулаками в мелкой солёной пыли и всё же кивает носом на тонкую шею. — Не околел ещё? — немного стеснённо спрашивает он, не решаясь оплести торс Саэ своими руками. Переносицы касается выразительный, отчасти высокомерный взгляд. Саэ всегда смотрит так, словно балансирует на вершине Эвереста, не боясь сорваться вниз, и единственное, что выдаёт в нём простого смертного — дрожащие уголки рта и поджатые плечи. — Я здесь отдыхаю, плевать на холод, — отмахивается он, забираясь руками в карманы. — Благоприятная энергетика, все дела. Сердце вертится раскрученной юлой в режиме вечного двигателя и требует обнять-обнять-обнять-или-утопиться, но Рин всё равно умудряется устоять на месте и даже продолжить разговор с виноватой улыбкой. — Я могу принести термос, если что. Так будет теплее. Саэ на секунду поворачивает шею в направлении дороги, задумчиво приподнимает бровь, размышляя о чём-то своём — о том, что он никогда не озвучит вслух, — и деловито вытягивает губы. — Нет, не нужно, — говорит. Говорит и качает головой, указывая взглядом вниз, прямо под собой: — Просто иди сюда. Рин удивлённо моргает, потому что борта чужой ветровки расходятся вширь под тягой ладоней, зарывшихся во внутренности карманов. Саэ поджимает губы, демонстрируя свой идеальный профиль на фоне омертвевшей зелени и укрытого сизой дымкой поля, но всё ещё смотрит. Искоса так, с ожиданием. В Рине за мгновение перед осознанием ломается всё, начиная от подкосившихся колен и заканчивая голосом. — Обнять тебя? — распахнув глаза настолько широко, что в зрачке темнеет, неверяще произносит он. Саэ цокает языком и резво встряхивает трескучим гортексом. — Давай быстрее, пока не передумал. Руки прошибает дрожью, потому что Рин капитально стрессует, подлетая ближе и протягивая их к чужой талии. Расстояние сокращается почти до нуля, собственная куртка шелестит клеёнкой, пока пальцы осторожно ныряют к пояснице, прижимаясь к мягкой ткани. Медный волос кажется невыносимо ярким, таким ярким, что Рин робко сглатывает, притираясь к нему щекой, и крепко зажмуривается. Ладонь Саэ ложится на затылок, и ухо с краем шеи обжигает свистящим дыханием. — Спасибо, Рин. — За что? — вздрагивает тот, вдавливая своё сумасшедшее сердце под чужие ключицы. Саэ, слышно, облизывает губы. Его длинные, тонкие пальцы путаются в тёмных волосах, точно в паутине, и на щеке ощущается слабое прикосновение. Губы, холодные и шершавые губы — мгновенно рдеет Рин, проваливаясь в синхронный шум побережья и проезжающих по трассе машин. Сильные предплечья каменеют, теснят Саэ ещё ближе и ближе, согревая бурлящей в них кровью через несколько слоёв одежды. Рин в курсе, что Саэ ненавидит нежности, но сейчас он с щемящей радостью в груди чувствует, как тот целует снова. — Спасибо за то, что я сейчас здесь, — шепчет. Шепчет и щекочет скулу ресницами, а затем оглушительно-громко вдыхает запах общего геля для душа с шеи Рина и затихает, пристраивая острый подбородок на плече. Над его распушивейся макушкой кричат чайки, где-то на задворках подсознания кричит Рин, и ладони, бережно замершие на стыках чужой толстовки, трясёт так, что хочется упасть ничком и заскулить от счастья. Они далеко от Канагавы, от того причала, без мороженого, настоящего солнца — они среди тумана, чужих городов и зябких европейских холодов, но всё равно вместе.