о трёх хвостах

Мерный стук колёс успокаивал, но, к сожалению, не спасал от усталости. Хайтам задумчиво смотрел на мелькающие за окном рисовые поля, пока Сайно, откинув все рамки приличия, самозабвенно дремал на его плече. Даже мышцы затёкшие не размять — многочисленные сумки не давали возможности вытянуть ноги. Самое обидное, Аль-Хайтам даже не мог оценить, стоило ли путешествие потраченных сил — информации и так было достаточно. Может, если бы не родной городок, он бы отказался без зазрения совести. А может, отказаться стоило хотя бы для того, чтобы не тащить в родное пристанище человека, которого знакомить с родителями не особо хотелось. Благо, за окном показались с детства знакомые храмы и домики, поезд замедлил ход. Пришлось (не без удовольствия) толкнуть спящего, спихивая со своего плеча. — Приехали уже? — Сайно широко зевнул, потер сонные глаза и потянулся к окну, — неплохо у тебя здесь. — Вещи подхватывай, — усталость в голосе Хайтама не шла ни в какое сравнение с внешней. Когда научный руководитель задал весьма резонный вопрос, почему выбрана именно эта тема для диссертации, Хайтам выдал заученный ответ: подходит для специальности, плотно связана с традиционной культурой, имеет древние корни, и далее, далее, вплоть до популяризации образов ёкаев в современности. Преподаватель понимающе кивнул ещё на середине монолога. А вот почему так укрепилась идея вернуться в город детства, Хайтам спрашивал себя до сих пор. Префектура Киото, деревушка неподалёку от одноимённого города, прямо у подножия величественных гор — место, богатое на храмы и другие достопримечательности. Когда Сайно узнал о месте назначения (а потом увязался за ним, оправдывая это схожей темой диссертации), сразу посчитал, что Хайтама привлек Фусими-Инари-Тайся. Оставалось только тактично промолчать. Аль-Хайтам — примерный студент, пронесший искренний интерес к мифологии и легендам через всю свою жизнь. Прекрасный знаток истории, культуры, традиций, древних языков и всего, что связано с ёкаями. Но если спросить, верит ли Хайтам в то, что сам изучает, ответ получится неоднозначным. Для людей из университета — нет, для своего отражения в зеркале — кажется, да. Возникший ещё в детстве интерес всегда казался чем-то спонтанным, пока услужливая память не выудила из глубин сознания воспоминания. О-ханами в их деревушке, жители в традиционных кимоно и воспоминания, сохранившиеся в сознании обрывками кинопленки. Палочка с яркими данго, которую ему протягивает мама, розовые лепестки, один из которых сорвался с ветки и опустился прямо ему на нос, заставив сморщиться и чихнуть. И человек-лис совсем рядом, на которого никто почему-то не обращает внимания. Маленький Хайтам даже показывает на него пальцем, стараясь привлечь внимание матери, но женщина только растерянно спрашивает: «Что там, милый?». И, кажется, так никого и не видит. Повзрослев, Хайтам даже несколько раз интересовался у матери, кто же это был, но получал в ответ только предположения о каком-то чудаке, что решил напугать народ странным костюмом. Старик из их деревни однажды рассказал ему о кицунэ, но тогда ребёнок не связал два этих факта. — Хайтам, малыш, подойди сюда! Десятилетний Хайтам послушно подходит к матери, с интересом разглядывая незнакомых ему взрослых в одинаковых нарядах. Он узнаёт, что это люди из академии, и они видят в нём хорошего ученого в будущем. В какой-то момент мальчик перестаёт прислушиваться к диалогу, начинает украдкой вертеть головой, не желая участвовать во «взрослом» разговоре. В толпе мелькает что-то яркое, Хайтам вглядывается, щурясь, и встречается взглядом со смутно знакомым человеком. А человеком ли? Длинные лисьи уши заставляют в этом усомниться. В голове проносится вполне логичный вопрос: «Почему никто не обращает внимания?». Вряд ли жители их деревушки привыкли каждый день видеть светловолосых юношей с ушами и хвостом. Лис смотрит в ответ, хмурится, а после вдруг машет рукой. Хайтам оглядывается вновь — по-прежнему никто не обращает внимания. Это адресовано ему? Не зная, что ещё можно сделать, мальчик просто машет рукой в ответ. Лис смотрит испуганно, показывает на себя, будто спрашивая. —Хаби, что такое? Хочешь сладостей? – мама наклоняется к нему, мягко улыбаясь, и Хайтам отвлекается, а когда поворачивается обратно, уже не видит странного лиса. Только лавку с лакомствами и приветливого продавца, который, видимо, счёл, что интерес ребенка был направлен на сладости на стойке. Хайтам мог скинуть воспоминание из детства на детское воображение, но когда осознал, что подобных воспоминаний два, пришлось усомниться буквально во всем. Все логичные обоснования держались хуже, чем карточный домик, и самым простым вариантом казалось действительно поверить в существование кицунэ, но он старался держаться. Даже пытался найти у себя другие признаки помутнения ума, когда счёл всё это за галлюцинации, но, увы, по всем фронтам он казался здоровым. В конце-концов уже повзрослевший Хайтам просто смирился с произошедшим, стараясь лишний раз не ворошить это в голове и упорно объясняя своё увлечение чем-то другим. И каков итог? Он пишет диссертационную работу с упором на мифологию и ёкаев в частности, так ещё и стоит с чемоданами на площади, на которой все эти годы проходил О-ханами. Возможно, жилось бы ему легче, отпусти он образ из детства, но увы и ах. О причине странного желания отправиться именно сюда он так никому и не рассказал. Впрочем, даже если здесь нет ёкаев (а здравое мышление кричало, что так и есть), храмов и легендарных мест в здешних горах действительно много. * * * Тигнари появляется рядом неожиданно, возникая буквально из воздуха и задевая хвостами чужие, и Кавех вздрагивает, поднимаясь с насиженного места у корней дерева. На лице появляется недовольное выражение, и он зевает, клацнув зубами. Тигнари, кажется, на прерванный сон друга не обращает никакого внимания, только замирает мраморной статуей, выглядывая что-то в лесу у подножия горы. Кавех подходит ближе, недовольно потягиваясь. — Мог бы и потише. Тигнари не отвечает, только дергает ухом. Серёжка еле слышно звенит. Кавех удерживает ещё одно замечание на кончике языка и тоже устремляет взгляд на склон. За верхушками деревьев виднеются остроконечные крыши храмов, ниже – маленькие деревенские домики. Переведёшь взгляд к горизонту — вдалеке виднеется большой и шумный Киото, в котором Кавех хотел побывать. Да и до сих пор хочет. Вдалеке слышится шум мотора, и осознание приходит мгновенно. — Пытался прогнать? — голос у Кавеха стал настороженным. Он поворачивает голову, разглядывая чужое лицо — Тигнари выглядит уставшим и даже не пытается это скрыть. Только качает головой: — Не думаю, что их пугает то, что я делаю. Даже если эти передумают — найдутся другие, наверняка денег платят много. Иначе не договорились бы. — Правительство постепенно стало запрещать вырубку в промышленном масштабе после наводнений пару сотен лет назад, разве нет?, — Кавех ясно помнит потопы и оползни, от которых люди страдали не меньше, чем лесные обитатели. Тогда строились города, менялась страна, а в последние десятки лет увидеть вырубку лесов можно было только на равнинных территориях, да и то в меньшем масштабе, — да и зачем в горы лезть? — Я не знаю, Кавех. Это ты спускаешься к людям и воруешь у них еду на фестивалях, не я, — усталый тон Тигнари вдруг сменился на какой-то лукавый, — или ты так и не выходил из леса после того, как человеческий ребёнок якобы поздоровался с тобой, когда ты принял невидимое людскому глазу обличье? Кавех хмурится, видя хитрую улыбку на лице напротив. Признавать, что он испугался, не хотелось, но они оба помнили главное правило: если ты кицунэ или другой ёкай — не показывайся людям. По крайней мере, без строгой на то необходимости. И если допустить мысль, что его действительно увидели, когда не нужно было (а Кавех уверен, что так и есть), то поводы для опасения есть. По своей природе он вообще ошиваться среди людей не должен. Тигнари склонил голову набок, прищурившись. — Ты даже имени этого мальчишки не знаешь. Но если он стал для тебя мотивацией больше думать о родных краях, а не рваться в город, то я даже рад. — Знаю, — отреагировал Кавех почему-то только на первое предложение. Он вскинул голову, вновь глядя в сторону города. Вряд ли ему это где-то пригодится, но ласковое обращение матери к тому мальчику почему-то ему запомнилось. И если этот, как выразился Тигнари, «человеческий ребёнок» действительно его видел, то настороженность не помешает. Сначала Кавех даже подумал, что лисья магия не сработала, и его видят все вокруг, но люди на фестивале явно не оставили бы кицуне в центре площади без внимания. — То, что ты перестал сбегать в деревню при каждом удобном случае, нам, конечно, на руку, но перестань постоянно вспоминать этот случай. Ребенок тыкал пальцем и махал кому-то за твоей спиной, а ты переживаешь уже лет десять. Лучше думай, как отпугнуть от этих мест охотников за древесиной. Голос у Тигнари вновь стал серьезным, и Кавех кивнул. В Японии люди уже пару веков бережно относились к лесам, наученные горьким опытом. Если древесину и добывали, то на равнинах, а места вырубки активно засаживали либо новыми деревьями, либо создавали плодородные поля. Для кицуне забот не было: никто не стремился разрушать их дом, да и кому понадобится вести вырубку высоко в горах? Но сейчас Кавех слышит шум оборудования вдалеке, наверняка и людские голоса услышит, стоит подойти ближе. Возможно, проблемы и не возникли бы, будь их здесь больше. Но все кицуне, которых знал Кавех (а знал он и так немногих) ушли обживать другие места, не желая находиться так близко к людям. Почему они с Тигнари остались — уже и не вспомнит. Точнее, остался Тигнари, а Кавех просто наткнулся на него, пятихвостого, и сумел завести дружбу, или, по крайней мере, некое её подобие. Может, их старшие товарищи и не гнушались бы применить силу, дабы защитить свой дом, но их двоица ещё давно определила главное правило: не причинять вред людям. И даже так, с угрозой в обозримом будущем, разрывать глотки не хотелось. Но, к сожалению, иллюзии, кошмары, неудачи, и попросту очертания ёкаев, мелькающих меж деревьев — всё это постепенно теряло эффективность. Кавех чувствовал себя виноватым. Тигнари всегда был более ответственным, и оправдывать это большим количеством хвостов не хотелось. Для него защита леса, да и вообще всей окружающей флоры и фауны имела особое значение. А Кавех будто не волновался вовсе — по его мнению, выглядело всё именно так. Тигнари ни разу не делал ему замечания на этот счёт, но это не убавляло стыда, который бежал холодком от шеи до кончиков всех трёх хвостов. Нервно сглотнув, Кавех проговорил, будто пытаясь оправдаться: — До нас ещё далеко, — но, вопреки ожиданиям, интонация получилась, скорее, вопросительной. Тигнари сощурил глаза. На губах на мгновение мелькнула снисходительная улыбка. — Далеко, но ненадолго. Я не прошу тебя шугать их вместе со мной, но буду благодарен, если ты сможешь что-то узнать. Зачем они полезли в горы, кто за всем этим стоит. Я всю жизнь защищал лес, ты, в свою очередь, постоянно спускался к людям. Каждый должен заниматься тем, что у него получается лучше всего — закон, единый и для кицуне, и для людей. Кавех только кивает, притупляя взгляд. К людям хотелось. В отличие от Тигнари, который без нужды и вовсе не связывался с родом человеческим, Кавеху было в радость сбегать к подножию горы на фестивали, разглядывать красочные украшения на старых домиках, смеяться с нелепых шуток очередных прохожих и просто чувствовать себя частью мирной людской жизни. Будто он такой же случайный прохожий, житель деревни, приезжий из города, старый ремесленник, ребёнок, что выпрашивает у матери сладость, а после тихонько пытается стащить данго с прилавка — в голове он успел примерить на себя множество ролей. Но спускаться снова было страшно. И стыдно признаться самому себе, что причиной этому — детские глаза из прошлого, в которых отражается любопытство по отношению к неизвестному существу, которое этот ребёнок по неведомой причине смог увидеть. * * * Горная дорога оправдала ожидания: чем выше поднимаешься, тем тяжелее. «Цивилизованные» тропы остались далеко позади, и Аль-Хайтам был благодарен самому себе за отсутствие паники и умение ориентироваться в лесу. Людей поблизости не было, и без болтовни Сайно, который решил прогуляться у подножия в сторону древних статуй, было проще. Через кроны деревьев солнечный свет просачивался слабо, подошва шнурованных ботинок то и дело натыкалась на крупные корни, испещряющие еле заметную тропу. До предположительного места назначения оставалось немного, если Хайтам верно ориентировался. О полуразрушенном храме, который, по доступной информации, имел отношение к Инари, в книгах и сети писали мало, и ему хотелось исследовать руины самостоятельно. Из принципа. Меж стволов показалась стройная арка. Стоило миновать оставшиеся деревья — корни и тропа сменились на потертые, местами обвалившиеся ступени, ведущие к храму. Аль Хайтам сделал шаг. И замер. По правую сторону от лестницы обнаружилась старая сакура, но внимание привлекло не это; прямо у её корней в тени что-то двигалось. Надежда Аль-Хайтама на спокойную дорогу улетучивалась с каждой секундой — он предполагал, что может столкнуться с обитателями леса, но во время подъема его никто не потревожил. А сейчас нужно было ориентироваться быстро. Если это дикий зверь, то где лучше укрыться? Нестись вниз по горе сломя голову не хотелось. Продолжить путь к храму? Но какова вероятность, что его не достанут и там? Все размышления Хайтама прервала возня у корней, и через мгновение в тени стали видны очертания человека. Или… Кого-то похожего. Ситуацию это не особо улучшало — Аль-Хайтам напрягся, держа руку на поясе, готовый мгновенно выхватить что-то из небольшой сумки. Человек шагнул в свет, зевнув. Будто действительно дремал в корнях раскидистой сакуры, а после проснулся, услышав чужие шаги сквозь сон. Теперь Хайтаму казалось, что его разыгрывают. Перед ним действительно стоял человек, но разгуливать по лесу в традиционном кимоно, нацепив уши и хвост, — а, нет, целых три хвоста, — на такое даже Сайно способен не был. Незнакомец потянулся и вновь широко зевнул, Хайтам заострил внимание на мелькнувших клыках. Его не заметили? Замечательно. Кем бы ни являлся странный парень перед ним, на общение с чудаками Хайтам настроен не был. Напрягало ещё и то, что облик незнакомца показался смутно знакомым. Стратегия «незаметно уйти» казалась беспроигрышной, но незнакомец вдруг дернул ухом (там ещё и механизмы есть?) и обернулся. Увидел. Оставалось надеяться, что его отпустят с миром. Ни обороняться, ни тем более нападать первым не хотелось. Незнакомец испуганно вздрогнул, широко распахнув глаза, выдохнул и резко зажмурился. Аль-Хайтам почувствовал легкий порыв ветра, но не двинулся, продолжая внимательно следить за чужими действиями. Человек, или лис, судя по ушам и хвостам, вновь открыл глаза, но выглядел теперь гораздо спокойнее. Приблизился, разглядывая Хайтама, прищурившись, после чего обошёл, наклонился и… Попытался обнюхать большой походный рюкзак. Настороженность и готовность обороняться в Аль-Хайтаме сменились недоумением. Когда лис осторожно потрогал наушники, прикрепленные к рюкзаку ремнём, и попытался их вытащить, Хайтам не выдержал: — Что ты делаешь? Лис аж на месте подпрыгнул. Отскочил на «безопасное» расстояние, в глазах вновь читался испуг. Нет, Аль-Хайтам теперь твердо уверен, что его разыгрывают. Или он оказался на каком-то странном мероприятии, о котором его не предупредили. Все размышления прервал чужой голос: — Ты меня видишь? — с губ сорвался смешок, но лис действительно выглядел недоуменным. И всё ещё испуганным. Видимо, серьезность вопроса была вполне искренней. — Не слепой же, — Аль-Хайтаму хотелось закатить глаза. Лучше бы от зверей прятаться пришлось. Незнакомец прижал уши и склонил голову набок. И побил свой же рекорд, опустив себя в чужих глазах ещё больше: — Но ты не должен. Теперь Аль-Хайтам действительно закатил глаза. Замечательно. Может, местного городского сумасшедшего встретил? — Я не знаю, почему ты ходишь здесь, одевшись в, — Хайтам сделал паузу, ещё раз оглядев чужой облик, — кицуне, но люди могут видеть других людей, если ты не знал. Аль-Хайтам вновь обернулся, разглядывая старую лестницу к храму. Ситуация сюрреалистичная, но весь день доказывать странному незнакомцу базовые истины он не намерен. Вернуться в деревню нужно до темноты, времени осталось не так много. Хайтам поднялся на первые пару ступеней, из-за спины донеслось: — Но я и есть кицуне, — голос звучал немного обиженно. — Верю на слово, — Аль-Хайтам даже не обернулся. За лестницей показалась острая крыша храма, и он ускорил шаг, оставляя странного незнакомца, твердо решил больше не реагировать на чужие слова, но резко затормозил, когда из-за спины донеслось негромкое: — Ты — Хаби?