На руинах...

      Арсений не понимает, как докатился до такого.       Какого такого он предпочитает не уточнять, потому что это уж точно чересчур.       Ему, в конце концов, давно не пятнадцать, да, ради всего святого, ему даже не двадцать, чтобы пресловутые бабочки в животе порхали, и сердце на мгновение замирало, когда объект его страданий ему прямо в глаза смотрит.       Ему обидно.       Ему больно.       Ему стыдно.       Ему тридцать, а он умудряется не только безответно влюбиться, но и подцепить ханахаки, что делает его победителем по жизни вдвойне. Серёжа сочувствующе хлопает по плечу, и больше ничего не говорит, Арсений его понимает, потому что «ну, а что тут скажешь?», по крайней мере, он не лезет с задушевными разговорами, оттого легче. Легче, потому что не надо в чувствах своих копаться и причинно-следственную связь строить, иначе он совсем бы свихнулся, если бы пришлось разбираться: «что?», «где?» и «когда?». Потому что, ну зачем всем этим заниматься, если можно просто пытаться игнорировать глупые чувства и избегать того, к кому сердце, оплетённое стебельками цветов, рвётся сильнее всего на свете.       Арсений думает, что он придурок последний. Думает и даже не догадывается насколько близок к правде, потому что нельзя упёртым таким быть и лишь вред самому себе своим же упрямством причинять.       Но Арсений, конечно, умудряется.       Потому что в противном случае он бы Арсением не был, кем угодно, но только не самим собой, потому что против себя пойти сложно, но он умудряется. Поэтому и покупает билеты в Питер на первый же рейс, думает, что там ему станет легче.       В Питере реки и каналы, дома-колодцы и арки, романтика и дух свободы, которой Арс в Москве не чувствует, потому что Москва его душит.       Пробками своими вечными, хмурыми и вечно куда-то спешащими прохожими и пронзительно зелёными глазами, от которых ни спрятаться нельзя, ни убежать, потому что Антон, кажется, под самую кожу забрался и обосновался там со всеми удобствами, потому что Попов больше не знает, чем объяснить тот факт, что Антона в его голове больше, чем в реальной жизни.       И Арсений устаёт каждый день на новые и новые лепестки тюльпана в своих руках смотреть, поэтому бежит.       Бежит и надеется, что всё изменится, что чувства пройдут, а он перестанет перед Шастуном в сопливую лужицу растекаться. Всё-таки несолидно как-то.       Арсению страшно, и Арсений пытается страх свой ото всех спрятать, чтобы никто не узнал, что именно с ним происходит, кто именно сделал его таким.

***

      Антон каллы ненавидит.       Смотрит на них и понимает, как сильно ему осточертело видеть эти бутоны, раскрывающиеся на его ладони по утрам.       Он не понимает, как его угораздило.       Размазало.       Растоптало.       Уничтожило.       Ведь так не бывает в реальности, это что-то из области фантастики, потому что нормальные люди не влюбляются в своих друзей. Нормальные люди не мечтают губами к щеке, усыпанной родинками, прижаться и ласковую улыбку на губах увидеть. Мечтают, конечно, но не о лучшем друге, с которым и огонь, и лёд, и медные трубы прошли. Нормальные мужики не мечтают о других мужиках, Антон в этом уверен, и от этих мыслей безрадостных ему ещё хуже становится.       Потому что Шастун всю свою жизнь в девчонок влюблялся. Влюблялся так, что думал, будто это чувство на всю жизнь с ним на останется, но каждый раз не получалось. Бросал он, бросали его. А «вместе навсегда», о котором многие так грезили, так и становилось его счастливой реальностью, оставаясь такой далёкой и недоступной мечтой.       Мог ли Антон предположить, что влюбится в того, в кого хотел бы влюбиться в последнюю очередь, да так, что ещё и ханахаки в комплекте получит. Ещё год назад он бы покрутил у виска и сказал, что никогда не войдёт в тот небольшой процент людей, которые от неразделённой любви умирают, но сейчас он сам медленно и верно приближается к тому, чтобы пополнить список умерших от любви.       Сейчас он смотрит на жёлтые бутоны и не понимает, как долго ему ещё страдать; непонятно, чего он ждёт сильнее: взаимности или неминуемой смерти, потому что от цветов, прямо в лёгких растущих, никуда не деться. Они будто сорняки все органы захватили, корнями их оплели и вольготно обосновались внутри его организма, потому что Антон любит себя жалеть и любовью своей неразделённой упиваться. Знает, что только хуже делает, когда снова и снова позволяет мыслям уносить себя туда, где счастливое будущее не просто его очередная фантазия, не имеющая ничего общего с реальностью, а вместе с тем и стеблям злополучных цветов позволяя лишь сильнее лёгкие оплетать и будто шипами в них впиваться, чтобы дышать уж совсем невыносимо становилось.       Он вновь заходится в приступе сухого кашля, выплёвывая окровавленный бутон жёлтой каллы, и с ненавистью смотрит на глупый цветок:       — Кто вообще любит каллы?

***

      Глупо было надеяться, что Антон неожиданно догадается о его чувствах и, бросив все свои дела в Москве, примчит в Питер, чтобы сказать, что тоже любит, что он больше не будет задыхаться, потому что листья дурацких белых тюльпанов снова горло щекочут. Вообще-то кровавые подтёки на кристально белых нежных лепестках смотрятся красиво, Арсению даже нравится смотреть, как лепестки в розовый окрашиваются, но потом он вспоминает, что это его кровь, что это в его сердце цветы растут, и оттого становится не по себе, потому что Попов понимает — он умрёт.       Он не знает, как скоро, потому что любовь убивает с разной скоростью, но он знает, что это рано или поздно произойдёт. И единственное спасение — Антон, который скажет, что любит. Но Арсений знает, что он не скажет. Конечно, он мог бы попытаться обмануть вселенную, мог бы рассказать всё Шастуну и попросить помощи, Антон бы не отказал, но Арс не хочет лишний раз больно делать, потому что Антон, конечно, поможет, но после слов «я тебя люблю», произнесённых с полным равнодушием в глазах убьют его намного раньше, чем болезнь.       Поэтому Арсений пьёт горький кофе и смотрит, как дождь косые дорожки на стекле оставляет, импровизированные речки на окне рисуя. Он уже ни на что не надеется, не хочет разочаровываться и верить в то, что никогда не станет реальностью. И звук домофона, разрезавшего тишину его квартиры, заставляет его дёрнуться и пролить напиток, заляпав домашние брюки. Арс тихо ругается себе под нос, хотя и хочется материться на всю квартиру, но этого он себе не позволяет и идёт к двери, проклиная того человека, который посмел потревожить его одиночество.       — Открывай, Арс, — голос Антона заставляет его с широко открытыми глазами и распахнутым ртом на несколько секунд замереть, пока возмущённый Шастун в трубку не кричит: — у меня уже ноги замёрзли, давай, Арс.       Арсений отмирает и на кнопку жмёт, пуская Антона в подъезд, но в себя всё ещё не приходит. Слишком неожиданно, слишком пугающе.       Шастун поднимается слишком быстро, для человека, который пешком на двенадцатый этаж поднимался, потому что лифт ещё три дня назад сломался, и Арсений встречает его встревоженным взглядом, хотя в желудке бабочки порхают.       — Что-то случилось? — осторожно интересуется он, когда Антон снимает мокрые кроссовки и смотрит слишком внимательно, из-за чего Попову хочется от него подальше убежать и в самом дальнем углу квартиры спрятаться.       — Ты такой пиздун, Арс, — с улыбкой произносит Антон и обнимает так, что у Арсения весь воздух из лёгких выбивает, но дышать отчего-то проще становится.       — Я что-то сделал не то? — снова спрашивает Арсений, стараясь даже не дышать, чтобы волшебство момента не разрушить.       Антон тёплый, и Арсений это даже через шастуновскую толстовку ощущает и чувствует, как сердце тихо ухает где-то под рёбрами.       — Я привёз тебе кое-что, — говорит Антон и руки отпускает, сразу же становится как-то слишком холодно, несмотря на то, что в квартире +25, — сам бы я вряд ли допёр, спасибо Серёже.       На имени их общего друга Арсений напрягается, потому что Матвиенко единственный, кто о чувствах его знает, но Серёжа Антону бы не сказал, по крайней мере Арс на это продолжает отчаянно надеяться, пока сам Антон в рюкзаке своём роется.       — Вот, — Арсений смотрит на раскрытую Антонову ладонь и забывает, как дышать, потому что на ладони парня лежит нераскрывшийся бутон его любимой каллы. Он поднимает шокированный взгляд на Шастуна и бездумно открывает и закрывает рот, потому что не знает, о чём именно он должен спросить.       — Это?..       — Каллы, да, — кивает Антон, продолжая ласково улыбаться, — я долго думал, почему именно каллы, почему именно я и почему именно ты, Арс…       — Я не понимаю, — перебивает его Попов и забирает из рук Антона цветок, рассматривая.       — Ханахаки, Арс, — говорит Шастун, следя за каждой эмоцией, пробегающей по лицу Попова. — Я так долго думал, что всё это сказки для маленьких детей, глупости, а потом в моей жизни появился ты, и мало того, что перевернул в ней всё к чёртовой бабушке, так ещё и полюбить себя заставил, так что ты просто отвратительный мерзавец, Попов.       Антон осторожно подходит к Арсений и слегка приобнимает за плечо:       — Я бы не решился сказать, если бы не Серый, — снова говорит он, пока Попов пытается в реальность вернуться, — он сказал, что нет смысла скрывать, потому что поздно может в любой момент стать, а я не хочу, чтобы поздно стало, Арс, — голос становится тише. — Я ведь умереть в любой момент могу и не хочу с собой эту тайну в могилу унести.       Арсений чувствует себя последним придурком, который прижимает дурацкий (хоть и самый любимый) цветок к сердцу и слушает такое нелепое признание в любви от человека, с которым он всю жизнь хотел бы провести.       — Тох, я тебе тоже кое-что сказать должен, — поворачивается и прямо в глаза смотрит, — каллы — мои любимые цветы, поэтому именно они внутри тебя росли, — Антон глаза распахивает и неверящим взглядом на Попова смотрит, — и мне кажется, что я знаю твои любимые цветы, потому что, — он не договаривает и идёт в спальню, чтобы принести букет засушенных белых тюльпанов с редкими алыми разводами, Шастун тащится за ним по пятам и замирает на пороге, когда Арсений поворачивается и цветы ему демонстрирует.       — Да ну нахер, быть того не может, — смотрит, будто инопланетян увидел, на что Арсений лишь кивает. — То есть ты хочешь сказать, — Арсений снова кивает, позволяя лёгкой улыбке по губам скользнуть, — и мы, получается, — снова кивок, — ахуеть.       Попов ближе подходит и букетик отдаёт, ласково по щеке ладонью ведя.       — Я так боялся себе в этом признаться, — чуть слышно произносит Арсений, смотря на Шастуна снизу вверх, — но, наверное, надо было быть немного смелее. И я бесконечно рад, что ты не оказался таким сыклом, как я, — улыбается увереннее, когда его в кольцо рук заключают.       — Я так рад, Арс, — жмётся ближе, потому что хочет и может себе позволить, а на ухо Арсений довольно фыркает, отчего Шастун себя самым счастливым чувствует.       — Поцелуемся уже? — спрашивает Арсений, физически чувствуя, как жить легче становится, как вянут все нераскрывшиеся бутоны, как болезнь постепенно отступает.       Антон не отвечает, а просто целует, окончательно заразу из их тел прогоняя, потому что их чувства взаимны, потому что любовь их будет жить и процветать, как и тюльпаны с каллами, которые они обязательно в будущем на подоконнике разведут как символы их любви.       — Так это что получается, — глупо улыбается Шастун, поцелуй разрывая, — мне больше не нужно гроб заказывать.       Арсений над дуростью Шастуна смеётся, голову запрокидывая, потому что Антон всегда такой Антон.       И Антон не может на сто процентов быть уверен, что это то самое «вместе навсегда», но он изо всех сил постарается, чтобы это оно было. Чтобы вместе и на всю жизнь. Потому что с Арсом по-другому не получится.