Всего на мгновение,

Всё было хорошо, но в голове все ещё проносились яростные крики и вопли недовольных людей, которые на время остались проживать в академии Юэй. Кацуки был уверен: спроси кого угодно, и он ответит тебе, что никогда не забудет недавний «бунт» против школьника, взвалившего на свои хрупкие плечи чересчур много ответственности и задач. А плечи у него действительно были хрупкими - он проверял это не раз и знал об этом больше, чем кто-либо другой. Ведь он и сам раньше нарочно давил и ломал своего друга словно танк. Бесконечное сожаление и тошнота от самого себя подступали к горлу - тяжело определить, какое чувство хуже. Конечно, напуганных до смерти людей также легко понять. Прямо сейчас война на горизонте становится всё ближе и ближе, а страх смерти гораздо ощутимее. И именно в этот момент свои же решили подкинуть им бомбу замедленного действия в виде парня, осознанно обрекая всех на гибель. Это ведь на него охотятся, это его вина, он сам должен отвечать за свою силу, кто вообще позволил ему подвергать опасности обычных жителей города, потерявших веру в героев? Почему они должны это терпеть? Но это несправедливо. Чувствовать, как его Деку страшно и обидно - ещё более ужасное чувство, чем отвращение к самому себе. Кацуки не хочет больше слышать ни осуждений, ни жалоб, ни опасений в его сторону. Он желает никогда этого не слышать вовсе. Беспокойство одновременно со злобой расцветает словно сирень весной. А толпа как назло всё громче и громче, шум стоит такой, что классу 1-А даже друг друга не слышно. Но это и не надо, ведь никто и не говорит. Знают, что бесполезно, знают, что они, скорее всего, правы, знают, что им нечего ответить. Ещё и ливень такой. Они все что, сговорились? Кацуки их всех ненавидит так, как ненавидит дождь. Его бы воля - запретил бы тучам появляться, да так чтобы ни одной капли больше не упало. Его бы воля - он бы за секунду всех разогнал к чертям, чтобы его Деку не выглядел так жалко и ничтожно, стараясь не зарыдать прямо на месте. Да его бы воля - он бы им всем...всем...бесит. *** Что бы они делали, не будь с ними Урараки, которая смогла успокоить собравшихся? Даже под упреками общества отвели бы его в корпус? Или им бы пришлось выгнать грязного, измученного в конец, Мидорию, даже не успев впустить в теплое уютное общежитие и распростертые объятия близких друзей? Нет, никто бы не позволил его выгнать. Они-то уж точно не стали бы прогонять своего друга. Они бы так не поступили. Под натиском подобных мыслей, Кацуки вернулся в настоящее, в которое его вовлек мягкий женский голос и резко уменьшевшееся освещение. — Похоже, он наконец сумел обрести достаточный покой, — с ноткой облегчения и заботы сказала Яойрозу, стоящая рядом со спящим Мидорией. Бакуго посмотрел в их сторону и сразу недовольно отвёл взгляд, когда увидел Тодороки, который аккуратно, дабы не разбудить ненароком, укрыл зеленоволосого теплым пледом, при этом говоря что-то про брата, Старателя и свое происхождение. Минета кривлялся и изображал из себя крутого, вставая в те же позы и перенимая те же выражения лица, что и рассказчик Шото, чем бесил всех присутствующих. Кацуки уже сам захотел встать с мягкого теплого дивана, чтобы ввалить этому шарикоголовому карлику по первое число, но за него это сделал Серо. За это ему был благодарен каждый, находящийся в радиусе 10 метров. В комнате царила абсолютная идиллия, и как бы блондина не бесил пафос двумордого, комплименты по поводу мужественности от сидящего неподалеку Киришимы, довольные лыбы Джиро и Ашидо, он был рад. Рад тому, что все как прежде, хотя бы на мгновение. Внутри себя, конечно же. Ему всё-таки необходимо сохранять вид самого́ раздражения и гнева во плоти. Джиро даже воодушевилась и произнесла мотивирующую речь, обмотала всех своими ушами-проводами, подтянув ближе и зарядив положительной энергией, которая очень сильно пригодится им в будущем. После этого решили расходиться, ибо время уже позднее и им ещё предстоит вершить великие дела. Все единогласно согласились и стали уходить. — Бакуго, ты идёшь? — Ашидо уж было хотела выключить свет в гостиной, чтобы дать спящему Мидории в полной мере насладиться столь желанным сном. — Иди давай, черноглазая, — показывая всё своё недовольство сказал тот, закинув ногу на ногу. Ашидо лишь обиженно хмыкнула, но решила не говорить, как бы предчувствуя злобный ответ. Девушка потушила свет, развернулась и торопливыми шагами направилась к себе. Все наконец-то разошлись по своим комнатам, оставив Деку отдыхать и набираться сил, пока Бакуго сидит на диване в другом конце комнаты. Медленный подъем. Тишина. Сверху слышны еле различимые шаги тех, кто только что ушел. И собственные тяжёлые неторопливые шаги тоже. Темно. И в гостиной, и на улице, хоть глаз выколи. Небо этой ночью синее-синее. Наверное, такое всегда и было. Глядят из него множество пар глаз - это всё звёзды. Его бы воля - подарил бы их все Деку. Пусть хоть подавится ими, но принять обязан. Они ведь прямо как его веснушки - тоже маленькие, тоже много. Сколько бы ни пытался, досчитать так и не смог. Да и шанса такого раньше не выпадало. А сейчас есть. Вот же - прямо перед ним сидит самая яркая звезда, которую только можно найти. С мешками под большими изумрудными глазами, с многочисленными ссадинами на теле и лице. Стоит лишь на секунду отвернуться и уже начинает плакать. Эта часть его никогда не изменится, как бы он не геройствовал, сколько бы жизней не спас. Кацуки знает: героям тоже снятся кошмары, герои тоже плачут, герои тоже любят. Но Кацуки не сложно. Он аккуратно вытирает слезу, проводя ладонью по чужой щеке, всего на мгновение забыв о всем своем недавном раздражении. Честное слово, если бы Изуку был небом, он бы разрешил ему плакать. Только совсем чуть-чуть. Совсем немного. Желательно, в его объятиях.