Я не умею любить

      Мэри никогда не отличалась послушным и кротким нравом. Сколько бы ее ни избивал хозяин, что бы ни творили с ней клиенты за очередной отказ, в каком бы плачевном положении она ни оказывалась: она делала только то, что хотела, пусть и получала за это сполна. Каждый раз.       Страх, боль, кровоподтеки — и застывшая игриво-озлобленная улыбка на губах. Кому какое дело до ее души? А может, и нет этой души вовсе? Ни у нее — ни у других людей…       Дверь открылась с неприятным скрипом, и в комнату заглянул хозяин. Пошарив подслеповатым взглядом, он, наконец, уставился на кровать и похабно ухмыльнулся.       — Вот ты где прячешься. Иди отрабатывай свою голубую дурь, — выплюнул Альберто.       Мэри не шелохнулась. Уж лучше сейчас стерпеть очередные побои, чем трахаться с очередным гауптманом в отставке.       — Оглохла после того удара, дура? — мужчина подошел к девушке и грубо потряс ее за плечо. — Я говорю, твоя заждалась. Нечего бока пролеживать, тебе не за это платят.       В этот раз слова подействовали на Мэри. Она осмысленно посмотрела на хозяина и даже слегка улыбнулась. Неужели она?.. тогда это будет… хотя бы приятно.       Пару раз мазанув ярко-красной помадой по губам, девушка бросила протяжный жадный взгляд на руку Альберто, в которой был зажат пакетик с порошком.       — Работу вперед, — хмыкнул мужчина, — ночью — работа, утром — дурь.       Скривившись от его голоса, Мэри толкнула дверь плечом и выбралась в коридор. Пара поворотов, и она едва не впечаталась в свою знакомую. Розетта. Как всегда безупречна. И… с розой в руке? Что она вообще забыла в этом притоне? Какого черта ходит сюда как на работу? Каждый день, каждый день…       — Моя красотка хочет развлечься?       Но как же приятно, что Розетта не забывает о ней.       — Хочет. Проводишь, Мэри?       — Уже и имя мое запомнила, — расплылась почти в искренней улыбке девушка, а затем грустно добавила, едва ли не шепча себе под нос. — В общем-то, ты единственная, кроме этой сутенерской жопы, кто узнала мое имя.       — А не хочешь сменить?       — Что?       — Имя.       Мэри недоуменно уставилась на знакомую.       — Сменить имя. Уехать отсюда. Вылечиться.       От испуга Мэри пошатнулась и плюхнулась на скрипнувшую под ее весом кровать. Она даже не заметила, как они вошли в ее комнату.       — Я тебя заберу.       — Ты меня? За что?       — Хочу.       — Меня?       Глупый вопрос сам вырвался у девушки. Если бы она хотела ее — так, как подумала Мэри, так, как она этого боялась, — Розетта бы выкупила ее у хозяина. И не предлагала бы вылечиться, начать новую жизнь… ничего бы не предложила. Разве что, деньги. И те — Альберто.       Мэри потеряла себя слишком давно — и вряд ли когда-нибудь могла бы обрести вновь, но упускать шанс… было слишком обидно. Сознание было ясным. Слишком ясным. Видимо, даже хорошо, что ей не хватало в последние дни денег на новые пакетики порошка.       Розетта молча на нее смотрела. Взгляд… твердый, сильный, волевой и такой родной. Неужели она правда готова оплатить все ее долги, дать ей все — просто так, — лишь бы она начала с чистого листа? Что-то должно быть еще, что-то должно быть…       В голове вдруг вспыхнуло: «Неужели влюбилась?»       Губы скривились в горькой улыбке, и девушка, наконец, проговорила:       — Я никогда не смогу тебя полюбить.       — Я не умею любить.       И слышать это было приятно — Мэри забыла об этом чувстве, как только оказалась на крючке Альберто. Любовь стала обязанностью, любовь стала повинностью. От эмоций ни осталось ничего — лишь выжженная голубой дурью пустота.       — Что ты надумала? Согласна?       — Чего тут думать, — Мэри уставилась на свои руки, чтоб хоть куда-то деться от этих серых пронзительных глаз, но затем вскинула голову и широко раскрыла глаза — так, чтобы видеть Розетту как можно лучше, — с тобой — на все согласна.       — Тогда что ты думаешь о Софии?       — Хорошее имя. Мне подойдет.       — Я тоже так подумала, — хохотнула Розетта, — тогда не копайся долго, София. Думаю, мы можем уйти прямо сейчас.       Это была не любовь, нет. Что-то другое. Лучше, сильнее. Комок в груди, который заставляет не трепетать, но верить — и делать. Несмотря ни на что.