Молчи

Тоша с грустью смотрел на высотные дома, которые с большой скоростью пролетали за окном. Он ненавидел Иркутск всей душой, потому что неумолимо сильно хотел остаться в нём раз и навсегда. Спустя два года жизни в посёлке денежные вопросы в семье Петровых поуладились, потому и отец и мать стали гораздо чаще ездить в город. И брать детей с собой. Для Антона каждая такая вылазка была пыткой. Он, сидя на заднем сиденье за водительским, тихо глотал слёзы, тоскливо провожая яркие огни большого города. Он ненавидел посёлок. И ненавидел в него возвращаться. И также сильно он ненавидел Полину, которая, следуя каким-то лишь ей известным принципам, никогда не звонила Антону, но зато исправно, раз в месяц присылала большое письмо с подробностями о её новой жизни и стопочкой фотографий. Летом после шестого класса, когда только-только начало приходить тепло в далёкий посёлок, окружённый лесом, по всем домам пронеслась ужасная новость — Харитон скончался. Тоша так и не успел увидеться с Полиной после этого. Не прошло и суток, как её забрали в город, в детский дом. Она осталась круглой сиротой, но Антон не смог выразить ей свои соболезнования. Вряд ли бы они были искренними, ведь дедушка Полины успел его изрядно напугать в день их первого знакомства. Близкое общение Ромы и Полины не заладилось почти с самого начала, как раз из-за Харитона. А после Полина и Тошу позвала к себе домой под безобидным предлогом: «Помоги мне с английским, пожалуйста, я только французский хорошо понимаю». Откуда и зачем Полина учила язык, который у них даже не преподавался в школе, Тоша даже и не думал спрашивать. «Музыканты… они странные», — думал он, пока шёл к ней домой. «Дед её, наверное, тоже музыкант», — удивлялся Антон, когда уходил от Полины. После того вечера он совершенно точно понял, почему Рома очень быстро переключился с любовных интриг на поселковые приключения. Дед у Полины был откровенно жутким. Говорил исключительно загадками, до мерзости открыто лез в душу и жил с убеждением, что только он знает, где правда, а где нет. Но у Полины не было выбора, с кем жить. А у Антона был выбор. И он предпочёл больше никогда к ней не ходить, хоть и общаться они не перестали. Поэтому он не удивился, когда спустя месяц после смерти последнего родственника, Полина вдруг позвонила Тоше на домашний. Удивился он тогда, когда на другом конце провода прозвучало радостное: — Я в Санкт-Петербурге! Тогда у Антона внутри что-то надломилось. Он пытался внимательно слушать рассказ Полины о том, как быстро её направили в интернат при консерватории, услышав её отличительный дар к музыке, а сам косился в сторону гостиной, где сидела мама и смотрела телевизор. Страшно было поймать себя на мысли о том, что, наверное, и ему бы гораздо больше повезло в жизни, если бы родители у него внезапно умерли. Он осёкся на полуслове, когда уже чуть не сказал: «Я тебе завидую». С точки зрения морали — завидовать было нечему. Полина осталась одна в этом большом мире. В большом городе. С большими возможностями. Первый и последний их разговор по телефону Тоша завершал, скрипя зубами от самой чёрной из возможных зависти. Он начал сходить с ума. Он ненавидел всё, что его окружало. Школу, лес, дом, родителей. И иногда даже Олю. Она росла очень быстро, и Тоша просто не успевал подстраиваться под новые её интересы и открытия, всё сильнее теряя какую-либо связь с ней. И по мнению мамы — виноват был он. А по мнению Антона — всё было бы проще, если бы они все умерли. Никто так и не узнал про то, что Тоша видел вместе с Ромой в гараже. А они точно это видели, ведь Катю так никто и не нашёл. Как и Семёна, Вову, Сенечку. Все эти дети канули в небытие, оставив Антона один на один с ужасами посёлка. Мог ли двенадцатилетний ребёнок самостоятельно и безболезненно пережить и переварить увиденное и узнанное? Мог ли справиться с давлением мистическим или криминальным? Его дружба с Ромой чуть было не развалилась после того злополучного дня. Они не обсуждали случившееся неделю, но когда Антон, измученный ночными кошмарами, взял и разрыдался на уроке, Рома сразу понял, из-за чего, а потому быстро вывел его из кабинета, бросая учителю короткое «Я его успокою».

***

— Я не могу, Ром… Я больше не хочу это видеть! Я каждый вечер сижу в ванной по часу, пытаюсь смыть запах, — Антон захлёбывался в слезах, сидя на крыльце запасного выхода школы, пока Рома молча курил. Даже рассказывать о своих снах он не мог. Перед глазами всплывали очень чёткие картинки, хоть Тоша и перестал различать, где реальные воспоминания, а где додумки его раскромсанного на кусочки сознания. Он с трудом воспринимал всё происходящее вокруг, то и дело слыша гулкий плотный звук трескающихся бедренных костей, чавканье мышц, перемешанных с кровью. Мясорубка заталкивала в себя совсем ещё маленькую девочку, с наслаждением причмокивая, прямо на глазах вмиг постаревших мальчиков. Красивые длинные золотистые волосы с розовой резинкой — последнее, что они увидели тогда в гараже. Но искажённое от ужаса и боли лицо Кати, её крик сквозь заткнутый тряпкой рот, преследовать Антона собирался до конца дней. По крайней мере, так считал сам Антон. — Прекрати ныть, — отрезал Ромка, когда Антон начал откровенно задыхаться, путая всхлипы с рвотными позывами. Такая резкость подействовала как лезвие по горлу. Он вмиг замолчал, поднимая голову. Справиться с нервными всхлипами и рваными вздохами он не мог, но плакать перестал. Он попросту не верил, что Рома мог без слёз ворошить эти воспоминания в голове, даже не кривя лицо. — Тебе же лучше будет, если всё забудешь. Мне второй Бяша нахер не нужен. Приходи в себя уже, неделя прошла, — верхняя губа Ромы дёргалась от злости, когда он отпуливал двумя пальцами бычок куда-то в сугроб. — Всего неделя! Как ты… Как… Тебе не страшно??? Как ты спишь с осознанием того, что кто-то перемолол твою одноклассницу в мясорубке? — срывающимся шёпотом спрашивал Тоша, поворачиваясь назад, чтобы посмотреть в спину Роме. — Не кто-то, а конкретно я. Я нажал на эту кнопку. Тошу напугал сухой голос Ромы. — Ты не хотел этого! Ром! Рома, стой! — но ответом Тоше послужили лишь тяжёлые медленные шаги, которые никак нельзя было соотнести с маленьким телом и возрастом Ромы. Хотя со взглядом они сочетались. Перед тем как уйти, Рома смотрел на Антона самыми взрослыми и осознанными глазами, полными печали и смирения с происходящим. Даже у лейтенанта Тихонова такого взгляда не было.

***

Но самого Ромы тоже хватило ненадолго. Когда он стал меньше общаться с Бяшей, Тоша что-то заподозрил, но узнавать всю информацию решил не напрямую, а через самый надёжный источник — уши команды Вольтрона. — Да он сам не свой, на… То ты, Тоха, на матеше рыдаешь, то этот скуривает пачку за два дня и не шатается со мной больше. Чё у вас произошло, братки? Антон лишь отмахнулся тогда от Бяши, а сам пошёл к Ромкиному дому, надеясь подкараулить его там. И не прогадал.

***

Рома сидел на поваленном бревне недалеко от мостика и курил. Под его ногами валялось уже два бычка. А чуть поодаль целая куча таких же, но уже сильно припорошенных снегом. — Ром, почему один сидишь тут? Рома вздрогнул, поднял голову и хмуро уставился на Антона, аккуратно присаживающегося рядом. — Тох, съебни, не до тебя сейчас. — Прошёл уже месяц, — негромко заметил Тоша, ещё давно поняв, с чем связано такое поведение Ромы. Если Тоша перешёл в стадию истерики и ужаса из стадии шока очень быстро, то Рома проживал всё гораздо медленнее, лишь одной ногой вступая в стадию осознания. Хоть они и избегали друг друга месяц, возможно, не только Тоша рассчитывал на то, что если не будет рядом Ромы, то и воспоминания об этом дне исчезнут. Он наивно полагал, что Рома в его сознании напрямую связался с Катей. Но нет. Ромы стало в его жизни критически мало, а кошмаров только больше. — Всего, — буркнул Рома и выкинул недокуренную сигарету, опустив голову на руки, которыми упёрся в колени. — Тох, я такое дерьмо тут видел… Я знал про такое, слышал… Но чтобы своими глазами увидеть… А что Бяша там видел, а? Тоша растерянно смотрел на свои ботинки, поджимая губы, стараясь сожрать все непрошенные слова о его правоте, которые так и рвались наружу. Он знал, что перемолотые люди в мясорубке — ужасно и отвратительно. Такого не должно быть. А Рома это отрицал. Зато теперь вкусил весь тлен бытия в этом посёлке. — Надо бежать отсюда, Ром. Тут… небезопасно. — Нигде не безопасно. А тут места родные… — С нечистью. — Да маньяки это, Тох. Не бывает никакой нечисти. Тоша тяжело вздохнул, отчаянно не желая верить в то, что люди правда способны на такие зверства. Катю даже не похоронили. Не из-за того, что было нечего хоронить, а потому что её никто не нашёл. И виноватым должен был быть убийца, но вину чувствовал Тоша.

***

Как же можно так сильно пренебрегать чужой жизнью? Антон не понял этого даже спустя два долгих года. Он мысленно возвращался в город, где повсюду стояли патрульные машины, и городские парки были облагорожены. Он был уверен, что в городах не живут психи, способные на хладнокровное уничтожение детей. А что случилось с Катей потом? После того, как Тоша с Ромой сбежали? Куда дели её перемолотые останки? Антон сжал губы и откинул голову назад, пытаясь не думать об этом. Его и без того постоянно тошнило в машине. Ехать оставалось чуть меньше часа, они подъезжали к окраинам города. Но перестать думать об останках Кати он уже не мог. Склизкое кровавое месиво, которое со шлепками вываливалось в специальную ёмкость, едва ли походило на прежде красивую девочку. Как можно представить, что нечто, очень похожее на то, из чего готовит мама ужин, могло когда-то разговаривать, язвить и гаденько хохотать? Где в этом месиве хранилась её душа? А была ли она у Кати? А что стало с её молодым сердцем? А не было бы гуманнее продать её на органы? Тоша медленно и глубоко вздохнул, открывая глаза. Тлен. Он сам начинает думать о гуманности расчленения, когда должен был скорбить. Но скорби уже не было. А могла ли мерзкая и противная Катя заслужить другую смерть? Не такую ужасную? А заслуживала ли она вообще жизни? А может, она перемолотая так отвратительно пахла, издавала такие ужасающие звуки только потому что сама была невыносимой? Наверняка характер травил её изнутри, и она уже давно была пропитана гнилью. А как будет пахнуть Оля? А родители? А сам Антон? Он поднял голову с подголовника и быстро глянул на затылок отца, который был за рулём, а потом сразу же перевёл взгляд на лобовое стекло. Вечерело. Дорога скользкая, начинается потепление, снег тает… А какова вероятность, что, если они попадут в аварию, выживет только Тоша? Больно ли умирать? Тоша ненавидел посёлок за то, что он думал о таком. Он боялся своих рисунков, ведь все мрачные мысли выходили из него только на бумагу. Он извёл не один десяток альбомных листов на попытки нарисовать Катю в адской машине. Он рисовал всё простым карандашом, а потом заливал бумагу красной дешёвой акварелью, срывался и исчерчивал резкими агрессивными движениями лист, пока не процарапывал его карандашом. Хорошо, что на старом деревянном столе почти не видно новых царапин. А грифель легко смывался слезами, смешанными с окрашенной красным водой. Теперь он плакал, когда рисовал. Не все рисунки, испещрённые мокрыми горошинками, оказывались в помойке. Для некоторых, в которые Тоша выплёскивал всё отчаяние, он завёл отдельную папку, сделанную из плотной обложки старой школьной тетради. Там был Ромка. Много рисунков Ромки. Было пару портретов Полины, штук десять лесных пейзажей и несколько иллюстраций к книгам, которые он читал, стараясь убить время. Рому он рисовал, когда тосковал. Он не знал и не понимал, почему тоскует, но когда в груди образовывалась чёрная дыра, втягивающая в себя все эмоции, а ощущения были такие, что казалось, будто ломают рёбра, его спасал только образ Ромки. Ромки, который даже смерть Кати смог переварить. И не только это.

***

Было лето, часов семь вечера, и Тоша с Ромкой сидели вдвоём на лавочке возле единственного магазина в посёлке. Рома обещал показать, как классно в глуши бывает летом. Хоть и начало его выдалось не очень радостным, всё ещё странно было от того, что Полинкин дом нынче будет пустовать, но эти новости не омрачали первые желанные летние вечера. — И отец тогда же рассказал, что три года учился играть на гитаре, представляешь? Три! — Тоша весело хихикнул и, чуть подвинув Рому, лёг на лавочку. — Мой батя, кажись, всю жизнь разгильдяем был. Не зря мать вечно говорит, что я весь в него. Ну уж звиняйте. — Да ладно уж всю жизнь… Даже в молодости? — Тох, он всю молодость выговоры получал. А как мне 10 стукнуло, так и вовсе посадили. — А сколько ему было, когда ты родился? — Восемнадцать. — А маме? — На год младше. Тоша замолчал ненадолго, не зная, как на такое реагировать. Выходит, что Ромкиным родителям только исполнилось или исполняется тридцать лет, когда Тошины оба уже перешагнули порог в тридцать пять. — Такие молодые… — И от того дебилы. Мать на пять лет старше меня была, когда родила! А чем вот я от семнадцатилеток в нашей школе отличаюсь? — Рома самодовольно хмыкнул, Тоша не мог не повторить его улыбку. Он вспомнил девочек из одиннадцатого класса и скривился. Расфуфыренные, вечно желающие пнуть кого-то из младших классов, но странно сильно любящие Ромку. — Девчонки же постарше любят парней, да? Чтобы там… ну защитником был. Так наши на тебя вешаться готовы. Значит, по мозгам ты точно старше. Ромка засмеялся, ловя робкую улыбку Тоши, который был не уверен в своей шутке. Звонкий смех, чуть с хрипотцой, вселил в него уверенности. Теперь тема возраста родителей Ромки точно не казалась табуированной, раз он разрешил шутить над этим. Пусть и косвенно. — Да вот именно, что я умнее. И я точно знаю, что нехер детей рожать, раз за спиной ни гроша. Только мелкому жизнь портить. — Ты хочешь сказать, что твои родители испортили тебе жизнь? — Ну хорошей они точно её не сделали. — По тебе не скажешь, что вы бедствуете… — Ну конечно. Отец-то сидит, деньги из дома таскать больше некому. Это ты меня не видел до 4 класса. Я ж не просто так авторитет свой заслужил, — Рома горделиво вскинул подбородок и особо сложно крутанул свой любимый ножик, который прежде просто держал в руке. — Пару раз подъебали за порванные шмотки, за бледный вид. А я за словом в карман не полезу. Я сразу за ножиком. Так я одному старшеку чуть нос и не отхерачил. Глаза Тоши чуть не вылезли на лоб. — В смысле нос?.. — и никакой хитрый прищур и чересчур складный рассказ о нападении с ножом не вызывали у Тоши ни толики сомнения. Он всецело верил каждому Ромкиному слову. — А вот так нос! Потому что не надо его не в свои дела совать! — Рома щёлкнул своим ножиком недалеко от лица Тоши и игриво зыркнул на него. — Тогда же и Бяха в мой фанклуб записался. Потом и дружить стали. Вот только летом всегда хреново. Он постоянно с родаками то на месяц, то на два… Куда-то под Красноярск катаются. — Ого… — всё, что и мог выдавить из себя Антон, впечатлённый рассказами о храбром и самодостаточном маленьком Ромке. Он умел постоять за себя в отличие от самого Антона. — Да чё «ого»? Это «ого» в жизни тебе никак не поможет. Об стенку приложат и всё… Вот тебе и «ого»! — Да я не к этому… Про Красноярск я… — Ага, а на историю мою тебе насрать? — Рома фыркнул, наигранно возмущаясь и закатывая глаза. — А если расскажу, как я мать свою спасал? Тоже «ого» скажешь? Тоша даже приподнялся. Он никогда не слышал историй, чтобы маленькие дети спасали своих родителей. От кого и чего они могут спасти их, когда должно быть наоборот? — Интересно? А вот возьму и не расскажу, а то опять «ого» выдавишь, и думай потом, что значит… Рома откровенно веселился и напрашивался на излишнее внимание. Тоша не видел причин не поддаться на заигрывания, поэтому он поднялся с лавочки и прилип к руке Ромки, ссутулившись и обняв её как мягкую игрушку. — Ну, Ро-о-ом… Ну расскажи! Правда интересно, — Тоша совсем по-детски выпятил нижнюю губу и сложил брови «домиком». — У меня отец знаешь за что сидит? — Тоша мотнул головой. — За грабёж. А знаешь, куда награбленное пустил? На бухло. А знаешь, что это значит? Это значит, что он алкаш. Алкашом был и им остался. И когда он напивался, он страшным был человеком. Прям бесы в него вселялись. Он всегда мать мою колошматил, но однажды, прям чуть ли не за месяц до того, как посадили, он прям напал на неё. С ножом. Рома замолчал. Голос его полностью растерял весёлые нотки, хоть он и старался рассказывать живо, будто пытался не выдавать того, что он всё ещё переживает. Тоша, не зная, как заполнить молчание, покосился на Ромкину «бабочку». — Да не с этим. Этот тож его, но это коллекционный типа. А на мать пошёл с обычным, кухонным. Ну она не дура, сразу заорала, чтобы соседи услышали. Но услышал только я. Даже если Рома и хотел продолжить рассказ, то он точно не мог этого сделать. Взгляд его совсем потух, а язык будто онемел, потому последние его слова Антон разобрал не без труда. Рома зашевелил рукой, и Тоше пришлось отлипнуть от него. Рома закатал рукав спортивки и показал Антону длинный и глубокий шрам вдоль плечевой кости. — Это от него?.. — Угу. Ещё минут десять после этого они провели в тишине. Антон просто придвинулся обратно, снова обнял руку Ромки, но на этот раз сделал это гораздо нежнее.

***

Ромка заставлял верить Тошу в то, что всё можно пережить, что всегда будет путь к спасению, даже если будет неприятно. Однажды Антон рисовал Рому с голым торсом, по памяти выводя каждую линию. За день до они ходили на озеро купаться. На этом рисунке особое внимание Тоша уделил шраму, бережно вычерчивая эту красивую полоску, представляя десятилетнего Рому, отчаянно спасавшего свою маму. И даже после такого Рома не возненавидел посёлок. При въезде на лесную трассу Антона уже по привычке бросило в дрожь. Его тошнило от каждого дерева, которые они проезжали, держа путь в осточертевший дом. — А вы сможете высадить меня у дома Ромы? — негромко спросил Тоша, с трудом выныривая из затянувших его мыслей. — Уже поздно, Антон. — И что? Мы ненадолго, правда. — Нет. Завтра встретитесь, воскресенье же. Антон сжал зубы и громко выдохнул, снова закрывая глаза. Он ненавидел посёлок.

***

— Ну чё? Как съездили? — Ромка шлёпнул по еловой лапе, и с дерева посыпался снег, падая Антону за шиворот. Он поёжился и закряхтел, тщетно пытаясь убрать снег. — Как девчонка пищишь. — Отвали, Ром. Я тебе сейчас тоже за шиворот снега насыплю, послушаем, как ты визжать будешь. — Тоха, я голым в снег прыгал. — Звизди больше. — Сучонок. Рома резко навалился на Антона плечом, и тот повалился в сугроб. Тоша не стал орать и возмущаться. Он просто обессилено развалился на снегу и закрыл глаза. — Тох, ты чё? Замёрзнешь же. Поднимай жопу свою, реально застудишь. — Ну и хрен с ним, — отозвался Тоша. Всё время, пока он жил в посёлке, он чего-то ждал. Он боролся с бесконечным ощущением ожидания как мог. Он пытался вытащить из задворок сознания самые странные желания, отложенные планы, старался сделать всё, чтобы не травить свой мозг, но ничего не выходило. Он продолжал чего-то ждать. Хоть Тоша и не озвучивал этого даже в мыслях, но он прекрасно понимал, чего именно он ждёт. — Да хорош. Как съездили-то? — Ромка протянул Тоше руку, чтобы поднять его из сугроба, но Антон никак на это не отреагировал. — Я не хочу возвращаться. — В смысле? Куда? В город? Тебе ж там нравилось всегда. Чё там произошло? — Ромка больше не стал ждать ответных действий от Тоши, потому сам наклонился, схватил его за запястья и насильно поставил на ноги. Антона пришлось придерживать за плечи, чтобы он не свалился обратно в снег. — Да стой ты нормально! — Ничего не случилось. Просто я так больше не могу. Мне слишком плохо каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, — Тоша открыл глаза и уставился на Ромку. — Я ненавижу этот посёлок. — Тох, опять ты за своё… Да что плохого он тебе сделал? — А что хорошего он сделал тебе? — Тоша вырвался из Ромкиной хватки и пошёл по тропинке к их любимому месту. Они полюбили поваленное дерево у мостика ещё тогда, когда Тоша впервые нашёл там Рому, курящего сигарету за сигаретой. — Блять, Тох, ты б знал, как ты меня бесишь, когда ты такую хуйню выдаёшь. Ненавижу посёлок, что хорошего он тебе сделал, — Рома, кривляясь, передразнивал Тошу, нагнав его. — Много чего хорошего. Так что уж изволь не оскорблять мою родину. Я за этот посёлок горой. — Ну молодец, Ром, что могу сказать… Но такая жизнь — не для меня. Мне неинтересна перспектива стать фермером или уборщиком в школе. — А ты думаешь, что я собираюсь быть кем-то таким? У меня вообще-то более глобальные планы. — Удиви. — Да хуй тебе. Опять всё обосрёшь. Негативщик ёбаный. — Я не «ёбаный». — Исправить? Тоша скривил губы, фыркнул, но не стал продолжать бессмысленную перепалку. Он искренне не понимал, о каких глобальных планах в посёлке может идти речь. Он видел здесь только одну перспективу — сгнить. А этого он не хотел. Его душа рвалась в большой мир, где бы его услышали, увидели его работы, показали, что он интересный. И где он был бы в настоящей безопасности. А не в месте, где его лучший друг при малейшем шорохе хватается за рукоять ножа. Это было ненормально. Бревно тоже засыпало снегом, потому Тоша брезгливо отряхивал его носком ботинка, сунув руки в карманы куртки. Рома же не брезговал сидеть на тонком слое снега, не боялся отморозить мягкие части или промокнуть. — Я ужасно боюсь насекомых. Летом их тут пруд-пруди. А в городе такого нет. — Блять, ты прикалываешься, что ли? Нашёл причину… Может, что посущественнее выдашь? Тоша сел на очищенный участок и вытянул ноги, смотря в никуда, опустив голову. — Я не могу тут жить, Ром. Мне с каждым днём всё хуже. Я чувствую, как это место убивает меня. — Так может не место, а ты сам себя? Тоша замолчал, бросив взгляд на чиркающего спичками Рому. Снова нюхать сигаретный дым не было никакого желания, но и вставать тоже не хотелось. Тоша выбрал терпеть. Он терпел едкий запах так же, как терпел жизнь тут, борясь с желанием убить себя или кого-то рядом. — Когда я жил в городе, такого не было. — Тебе и лет тогда меньше было. И пиздеца ты не видел. — Но ведь увидел! И увидел его тут, в посёлке! Я не был готов к этому, Ром. Я не хотел видеть и знать ничего из того, что я увидел и узнал. — Всё то же самое ты бы видел и в городе. И развод, и сироту, и… — Грёбаную мясорубку? Сомневаюсь. — Тох, давно отпустить пора, — Рома тяжело вздохнул, а после затянулся. — А ты сам-то отпустил? — Не знаю. Но я точно не страдаю из-за этого, как ты. Посёлок никак не виноват в том, что именно тут ты начал познавать все «прелести» жизни. — Ты говоришь о нём, будто это живой человек. Рома хмыкнул и пожал плечами. Тоша снова отвернулся от него, притягивая колени к себе. Если посёлок и был бы человеком, то он был бы старым дедом-педофилом, который портит жизнь маленьким мальчикам. А вот у Ромы явно какая-то девиация, раз он так отчаянно хочет оправдать это место. Тоша не знал, как можно бороться с педофилами. Только побег? — Знаешь… Я буду пробовать родителей убедить уехать отсюда. У нас снова появились деньги. И о разводе, между прочим, никто уже почти не говорит, — Тоша выдохнул, пытаясь успокоиться, чтобы случайно не сорваться на Ромку. Ему уже досталось сегодня от него. — Вот я расскажу о том, что меня ждёт в будущем, если мы вернёмся в город… Скажу, как Оле будет хорошо там… — Ну и что тебя там ждёт? — Много что. Хорошая школа, хорошие учителя. Много развлечений и секций. Я смогу записаться в художественную школу. А потом поступлю в училище, выучусь на… На архитектора и буду зарабатывать очень много денег. А Оля найдёт себе правильных друзей, начнёт ходить в бассейн или на танцы… А здесь мы все обречены на алкоголизм. — Начал за здравие… Только, Тох, в твоей истории будущего нет меня. Тоша нахмурился и резко повернулся к Ромке, выражение лица которого было нечитаемым. — При чём тут ты? Это история моего будущего! — В смысле при чём, братан? Ты чё, попутал? Мы лучшие друзья. Или забыл совсем со своими мечтами? Ничего, что я тебя в свои мечты включаю? — Блин, Ром! Это совсем другое! Понятное дело, что в моём будущем будешь и ты. Но не пойдёшь же ты со мной в художку? — Тоша посчитал, что придумал достойный ответ. — Я тебе скажу больше. Я с тобой даже в город не поеду, — теперь Антон смог распознать эмоции Ромы. Он злился. — В смысле не поедешь? Ты планируешь провести в этой дыре всю жизнь? — Это не дыра. И да, планирую провести тут всю свою жизнь. Но пока ты думаешь, как сбежать в город, я думаю, как привести город сюда. — Ты несёшь бред. — Ты эгоист. — Я? Я эгоист? Я просто хочу себе нормальную жизнь в нормальном безопасном месте, а не тут, где в любой момент меня может кто угодно затащить в какой-то долбанный гараж и пустить меня на котлеты! Рома, тут опасно и никакого города здесь быть не может! Рома сделал последнюю затяжку и далеко отшвырнул бычок. Его верхняя губа дрожала, и Тоша прекрасно знал, о чём это говорит — сейчас Рома мечтает насадить его на какой-нибудь штырь, лишь бы замолк. — Здесь уже давно не опасно, Тоха. Это всё закончилось так же быстро, как и началось, хорош уже нагонять, ты реально заебал. — Ты тоже. Я не понимаю, почему ты так выгораживаешь это место! — Тоша заводился в разы быстрее Ромки, который внезапно стал слишком сдержанным. — Потому что я тут родился и вырос. Это моя родина, а ты её хуями кроешь. Я за такое и по еблу влеплю. Тоша поджал губы и криво улыбнулся, потянувшись к дужке очков, готовясь их снимать. — Бей. Прилетело не по лицу, а по ноге, которую пнул Рома. — А что ж не по лицу? — Антон презрительно хмыкнул и потёр место, куда пришёлся удар. Он выдохнул. — Ладно, хорошо, допустим, я тебя понял и больше оскорблять твою родину не буду. Но я всё равно планирую валить отсюда. И если мне придётся выбирать: жизнь в посёлке или жизнь без тебя, то, Ром, прости. В этот момент наши дороги разойдутся. Рома не ответил. Тоша не смотрел на него, но слышал, как тот поджигает вторую сигарету и слишком шумно затягивается. На что теперь Рома злился, Тоша уже не понимал. Если сначала ему было неприятно слушать Тошины тирады ненависти, посвящённые посёлку, то теперь Антон, хоть и неохотно, но принял точку зрения своего друга. — Ты мудак, Тоха. Я жалею обо всём, что… — Обо всём, что с тобой произошло из-за меня, да?! — Тоша зашипел, вскакивая с места и не давая договорить Ромке. Он крепко сжал руки в кулаки. — Ты это сейчас хотел сказать? Сказать, что я предатель и вообще не ценю дружбу! Что я эгоист! Да и хер с ним, Рома!!! Да пошла к чёрту эта дружба, если я из-за неё умереть хочу! Горячие слёзы потекли по холодным щекам Тоши, будто бы разъедая кожу. Он бесился. Бесновался. Он взорвался из-за одного слова в его адрес — «мудак». Он был уверен, что знает всё, о чём думает Рома. И он хотел оскорбить себя прежде, чем сделает это его, кажется, уже бывший лучший друг. — Ты головой, блять, ударился? — Рома зло прищурился, тоже поднимаясь с бревна. Он был выше Тоши, но не настолько, чтобы выглядеть угрожающе только из-за роста. — Да! Может и ударился! Может и в детстве меня роняли! А может, прокляли! Я не знаю! Я не хочу тут жить, я не хочу выбирать, я хочу съехать и забыть всё, что тут было. Я хочу забыть про Семёна, про Катю, Полину, про Бяшу и в конце-концов… — Молчи! — неистово заорал Рома. Антон перестал дышать. Он замолчал сразу же, забыв о чём он говорил только что. Плакал не только Тоша. Рома тоже. Антон медленно нахмурился, заглядывая в злые и полные отчаяния глаза Ромы, который тяжело дышал, стоя перед ним в нескольких сантиметрах. — Ты можешь просто, блять, не говорить об этом? Можешь или нет? — Рома продолжал кричать. — Ром?.. — Завали ебло нахуй! Ты мудак. Ты конченый идиот, блять, раз ты нихуя не понимаешь. Да вали ты куда хочешь, только мне, сука, об этом не говори, — Тоша почти было встрял в монолог Ромы, но тот его заткнул одним взмахом руки перед его лицом. — Я не хочу слышать о том, что ты, блять, мечтаешь съебаться отсюда. Да может я тоже об этом мечтаю, только нихуя я не смогу выбраться отсюда! Я не хочу проебать всё, что у меня есть. Я тебя проебать не хочу, идиот! Тоша таращился на Рому, он будто бы слышал иностранную речь, будто бы не разобрал ни одного слова. Он просто не мог переварить то, что только что услышал. — Я пиздец как боюсь, что ты реально уедешь. Но тебя же, сука, хуй переубедишь, что тут в посёлке не так плохо! Твоя ж душенька всё за Полиночкой просится, в Питер этот пидорский! — Да не хочу я в Питер… — буркнул Тоша, наивно надеясь, что если он попытается увести диалог в другое русло, то Рома успокоится. — Какая блядская разница?! Ты хочешь уехать от меня! Ты почти сказал, что хочешь забыть меня, — Рома больше не кричал, но его шипение резало слух гораздо сильнее. Оно было слишком отчаянным, будто бы Рома готов сделать непоправимое. — Ром, да я не в этом смысле… Я не хочу тебя забывать, я посёлок забыть хочу… Да и… Ну… Я же не первый и не последний твой друг. — Зато ты, блять, единственный слепой мой друг! Тоша дёрнул головой, не понимая, причём тут подколка за очки. Он неосознанно потянулся к ним, чтобы поправить. — Я не об этом, придурка ты кусок… Сука! Рома с силой пнул снег, и он салютом разлетелся по сторонам. На поляне повисло молчание. Только тяжёлое дыхание обоих да лай собак в далеке было слышно. У Тоши заболела голова. Возможно, это из-за слишком морозного воздуха, который драл носоглотку. Возможно, из-за чувств, в которых он запутался. Он чувствовал себя рыбой, которая попала одновременно в две сети. Его сжирали собственные противоречивые эмоции, вылезало изнутри что-то тёмное, убивая всю светлую наружность, и добивали его вполне понятные и ясные эмоции Ромы. Только лишь причина их была размыта для Тоши. — А о чём?.. — попытался Тоша, надеясь, что ответ на этот вопрос станет ключом к спасению из рыболовных сетей судьбы-злодейки. — Я люблю тебя, идиот, блять. И сетей купидона. Рома не поворачивался к Тоше лицом, но тот и не хотел сейчас видеть глаза друга. Он пустым ошарашенным взглядом пробежался по бревну, наивно надеясь, что промёрзлая кора подскажет ему ответ. Опустошение стремительно сменялось печалью и ноющей болью в груди. Тоша вспомнил, чего он не сделал, пока искал, чего он ждёт. Он не пытался найти причину остаться здесь, когда она была под носом. Тоша сделал несмелый шаг вперёд и навалился на спину Ромы, прижимаясь к нему сзади. Он припал щекой к холодной куртке, закрывая глаза и рвано выдыхая. Какой бы снаружи ни бушевал мороз, изнутри его всегда грел костёр, который однажды разжёг Ромка. Он умело обращался с огнём на природе. И в чужой душе. — У нас всё равно есть ещё много времени… Мама не станет дёргать Олю из этой школы, да и ещё один переезд мы вряд ли выдержим… У родителей только-только начало всё налаживаться… Рома дрожал под руками Тоши, и он неосознанно начал гладить его по плечу, пытаясь успокоить и его, и себя. — Я не хочу тебя забывать. — И не забудешь. Рома резко повернулся и впечатал Тошу в себя, крепко-крепко прижимая его к своей груди, будто бы Антон уже переезжал, а Рома не хотел отпускать его. На этот раз он решил удерживать его не словами, а действиями. — Ром, в моём будущем обязательно будешь ты, где бы мы ни оказались. Рома не ответил, а только лишь чмокнул Тошу в волосы у лба, с которых сползла шапка. Антону предстоит длинная ночь, за которую он должен успеть переосмыслить всё, что успел надумать.