I’m not real

      Солнце за окном нагло растекается на небосводе своими лучами, согревает промозглую с ночи землю и проникает во множество комнат всего города игривыми зайчиками, что бело-желтыми пятнами скачут по стенам. Утро почти прелестное, спокойное, без ветра и нахмурившихся облаков, оно навязывает очередной продуктивный день не слишком жаркой весны и тормошит в гнёздах птиц, отчего те отзываются высоким щебетанием нараспев.       Один юноша — из бесконечного числа точно таких же — нежится в своей кровати под пуховым одеялом и сладко посапывает, пуская слюни на подушку. На его голове ворох из пепельных волос, а маска для сна покоится на лбу вместо глаз. Над кроватью тёплым светом горит ночник, который специально включают перед тем, как улечься спать. Вроде бы все нормально, без каких-то странных и ненормальных вещей, бросающихся в глаза. За исключением одного но…       — Бэкхён-а, вставай, мой хороший, — глубокий бас застревает где-то в ушах, и вышеупомянутый Бэкхён недовольно морщится сквозь сон и прячется под одеялом полностью, не желая открывать глаза. — Ну и что это такое? Тебе пора на учёбу, сладкий, так что поднимай свою аппетитную задницу и…       — А тебе пора отвалить от меня! — парень резко сдергивает одеяло и смотрит на — не совсем — ненавистного нарушителя его покоя. Даже подушку в него не запустить, а так хочется.       — Беги в душ, — ласково заканчивает высокий юноша, стоящий рядом около кровати, с оттопыренными ушами и широкой улыбкой, вынуждая Бэкхёна закатить глаза. Он выглядит безумно пугающе, когда улыбается. — Да и куда я от тебя денусь, ты мне скажи? Это практически невозможно.       Юноша протяжно воет, закрыв лицо ладонями, и капризно стучит по матрасу пятками.       — Боже, ну почему снова ты?! Почему не Чеширский кот или глаза в стенах? Именно ты! Не надоело? Дай мне хоть денёчек передохнуть! — мальчишка затупляет взгляд на потолке и держит себя за покрасневшие от злости щёки.       Парень повыше хохочет и пожимает плечами, мол, ничего не знаю, даже не спрашивай. Он присаживается на край кровати и самодовольно усмехается, когда Бэкхён всё же запускает в него подушку, а та приземляется на пол. Снова неудача, какая жалость.       Тогда он вскакивает с кровати и, громко топая от недовольства и раздражения, идёт в ванную. Юноша знает, что ему не поможет побыть в одиночестве закрытая дверь, но каждый раз отчаянно проворачивает щеколду, надеясь на удачу и милость богов.       Бэкхён устало выдыхает, перестав хмуриться, и настраивает температуру воды, после чего, скинув с себя пижаму прямо на пол, скрывается за шуршащей шторкой для ванной с рисунками корги. Едва намылив волосы, он ощущает чужое присутствие и до скрипа стискивает зубы, принимаясь яростно царапать кожу голову аккуратными ноготками.       — Слушай, — басит парень за шторкой, — всегда хотел спросить, — он замолкает на секунду, за которую Бён умудряется проклясть всё живое, смывая пену с волос. — Почему ты выбрал корги?       — А почему ты такой приставучий?! — выглядывая из-за шторки, сквозь зубы рычит юноша.       — Ну, во-первых, это ты уже спрашивал, — надув губы, «каланча» — Бэкхён часто использует именно это обращение — загибает указательный палец и опирается о стиральную машинку. — Во-вторых, это нужно тебя спросить. Зачем ты таким меня придумал? — загнув средний палец, интересуется парень, чуть выгибая шею, и вздергивает брови от любопытства.       Бэкхён всегда был чудесным мальчиком. С самого детства он быстро всему обучался, знал обо всем на свете и радовал родителей хорошими отметками. Он интересовался биологией и мечтал стать врачом, а ещё неплохо разбирался в компьютерах и программировании — правда, в рамках школьной программы, — потому его часто отправляли на олимпиады по информатике. Даже переходный возраст у него протекал спокойно, без подросткового бунта и максимализма, чем особенно был доволен его отец, работающий офицером полиции. Он всегда был спокоен, когда в участок привозили ровесников его сына, ведь прекрасно понимал, что его там точно не будет. А матери — образцовому учителю по корейскому языку — не приходилось краснеть перед коллегами и хвастаться незначительными успехами ребенка: все знали, насколько младший Бён умный и самостоятельный.       Но всё было восхитительно до поры до времени.       — Мам! — женщина стояла за плитой, помешивая говядину в сковородке, когда Бэкхён испуганно завопил из своей комнаты. — Мама, скорее!       Юноша прибежал на кухню весь побелевший и слезно блестящими от страха глазами. Его мелко трясло и было заметно, как прерывисто вздымалась его грудь от сбитого дыхания.       — Милый, что случилось? — госпожа Бён уменьшила огонь и переставила мясо, прикрыв посудину крышкой, на холодную конфорку, чтобы спокойно подойти к сыну и обхватить его взмокшее лицо ладонями, не боясь оставить семейства с подгоревшим ужином. — Успокойся, дыши глубже, — она мягко погладила мальчишеские щеки, пока сам подросток пялился ошарашенным взглядом в её взволнованные глаза, пытаясь прислушаться к совету мамы.       — В моей комнате что-то непонятное, — Бэкхён шумно сглотнул и чуть повернул голову к коридору, боязливо прижавшись к женщине. — Там какое-то существо, похожее на паука, но у него лапок под штук двадцать! Он спускался с потолка по стене.       Госпожа Бён напряглась, запутавшись пальцами в волосах мальчика, и перевела хмурый взгляд в стену перед собой. Было рано строить теории, но липкие, зловонные подозрения накатывали волнами беспокойства.       — Давай я схожу проверю, а ты подождешь здесь, ладно? — женщина аккуратно отстранилась от сына, но тот прижался к матери, стискивая в руках её домашний свитер.       — Мне очень страшно, не ходи туда!       — Милый, но мне нужно убрать этого странного паука, — госпожа Бён натянуто хохотнула, пытаясь успокоить Бэкхёна, — или ты решил обзавестись неожиданным домашним питомцем, а, сорванец? — она щелкнула мальчишку по носу, деланно подозрительно сощурив глаза.       Он засипел и неохотно освободил маму от хватки, потирая пальцами место ушиба (не такой уж это большой «ушиб», но юноша точно припомнит его женщине).       Госпожа Бён для вида прихватила кухонное полотенце со стола и спокойно отправилась в комнату сына. Дверь была приоткрыта, а на полу лежал учебник по математике. Юноша, наверное, так перепугался, что выронил его, когда увидел нечто на стене. Женщина сдержанно выдохнула, поджав губы, и подняла книгу, укладывая её на стол. Осмотрев стены, она, конечно же, ничего не увидела. Однако нервировать Бэкхёна было неразумно, тем более в такой ситуации, потому Бён ладонью хлопнула по стенке у рабочего стола и приоткрыла форточку на пару секунд.       — Это всего лишь был палочник, малыш, — выходя на кухню к сыну, пролепетала женщина и взъерошила его тёмные густые волосы.       Бэкхён недоверчиво сощурился, быстро кромсая зубами кругляшок морковки, и уперся руками в бока, наблюдая за женщиной точно нахохлившийся кот за мышью.       — То насекомое было больше! И куда ты его дела? — возмущался юноша, пока кусочки морковки вылетали из его рта.       — Не болтай с набитым рот, — госпожа Бён хихикнула, вытирая губы сына ладонью. — В окно выкинула. Тебе нужно больше отдыхать, а то у тебя уже в глазах двоится от усталости, — тыкнув мальчишку пальцем в лоб, она вернулась к плите, а юноша, сморщив аккуратный носик, отправился в комнату.       На следующий день Бэкхён вновь насторожил женщину, вернувшись со школы.       — Сегодня произошло что-то странное, — начал мальчишка за обедом, лениво ковыряя палочками тушеную спаржу. — Я был в туалете, когда услышал мужские голоса.       — Было бы странно, услышь ты женские, — заметила женщина, усмехаясь. Она сидела рядом, неспешно попивая латте из пузатой кружки. Всё-таки не зря муж приобрел кофе-машину.       — Я был один, абсолютно точно, — нахмурился Бэкхён, не поднимая взгляд на маму. — И их диалог был бессмысленный, я ничего не понял. Один спрашивал кого-то, страшно ли ему, а второй утверждал, что этот кто-то боится до смерти. Я попробовал их окликнуть, но никто не ответил. Я проверил кабинки, и все были пустыми.       Госпожа Бён от напряжения выпрямила спину, плотно сомкнув губы. Заметив растерянный взгляд сына, она с трудом тепло ему улыбнулась, прищурившись.       — Не переживай, скорее всего просто какие-то хулиганы решили подшутить, выкрикивая всякие глупости в вентиляцию. Вот ты под раздачу и попал, — женщина провела по щеке юноши пальцами и заправила прядь выбившихся волос за аккуратное ушко. — Кушай, а то остынет.       Она с нетерпением ждала возвращения главы семейства, не сводя задумчивого взгляда с пейзажей за окном почти до самого вечера и обдумывая поведение сына за последние дни.       Старший Бён как по расписанию вернулся ровно в 21:30 — каждый день он в это время переступал порог дома, если супруга не просила его заехать в магазин, — весело и нараспев оповещая прямо из прихожей, что он пришел с хорошими новостями. Госпожа Бён рванула к нему и крепко обняла, чувствуя облегчение. К тому моменту дурные мысли доедали её расплавившийся мозг, и она больше походила на человека при смерти, чем всегда радостную хохотушку.       — Ёра, ты плохо себя чувствуешь? — мужчина прикоснулся губами в ледяному лбу жены и нахмурился. Её лихорадило, но температура, казалось, была намного ниже нормы. — Дорогая, тебе нужно выпить какие-нибудь лекарства. Я быстро съезжу в аптеку, хорошо?       — Нет-нет, я в порядке, — женщина замотала головой, выпуская супруга из объятий, чтобы крепко сжать его ладони. — Дохён, с нашим сыном…       — Папа! — Ёру перебил выбежавший из своей комнаты Бэкхён, через всю квартиру рванувший к отцу.       Старший Бён отвлекся от жены, солнечно улыбаясь сыну и потрепал его по голове, когда тот оказался рядом, возбужденно перекатываясь с носков на пятки. Мальчишка в ответ растягивал губы в такой же квадратной улыбке и восторженно смотрел на отца.       — Как дела? Что в школе нового? — спросил Дохён, стягивая с себя кожаную массивную куртку. Если бы на ней были нашивки, она бы с легкостью походила на байкерскую.       — Сегодня я вырастил плесень в домашних условиях! А госпожа Пак поставила мне высший балл по математике, — горделиво вздернув носик, похвастался юноша.       — Так скоро ты будешь нас обеспечивать сыром с плесенью? Невероятно, я уже чувствую себя аристократом, — засмеялся мужчина, погладив затылок сына. — Молодец, Бэкхён, ты хорошо стараешься. Горжусь тобой, сынок.       Мальчишка расцвел ярче кустовых роз в оранжерее, сияя счастьем. Отец всегда хвалил и подбадривал его, даже если Бэкхён терпел неудачи.       — Чего толпимся здесь? Я голоден как волк! Бегом все на кухню, — Дохён осторожно подтолкнул супругу и сына в спины, хохоча.       — Поговорим после ужина, — серьезным шепотом бросила Ёра, беспокойно смотря в глаза мужчины. Он ответил настороженным кивком, сведя брови к переносице. Давно он не видел любимую супругу в таком состоянии.       Трапеза прошла за разговорами. Если женщине тяжело давались реплики, потому что приходилось обманчиво улыбаться и говорить весёлым голосом, то мальчишка и глава семейства болтали без умолку, постоянно смеясь. Уже заканчивая с основным блюдом, мужчина обрадовал семью тремя днями отгула, которые он хочет провести вместе за какими-нибудь развлечениями и поездками. Бэкхён, конечно, обрадовался, едва ли не запищав, а после поблагодарил за еду и побежал в свою комнату готовиться ко сну.       — Дохён, — тихо начала женщина, посматривая в сторону, где скрылся мальчишка. Лишние уши не к чему. — Бэкхённи слышит голоса.       Старший Бён усмехнулся, отодвигая в сторону пустую тарелку.       — Я тоже их слышу. Твой, свой, коллег и даже Бэкхёна. Замечательно, что он их слышит.       — Нет, ты не понимаешь, — Ёра покачала головой, прикрыв лоб ладонью. Голова раскалывалась от переживаний и стресса. — Он слышит их… Как мой отец.       Мужчина нахмурился, холодно смотря перед собой. Некая тревожность захватила грудную клетку, блокируя крови доступ к сердцу.       — Давно?       — Сегодня он услышал сразу два голоса, вчера в своей комнате увидел какого-то паука с ладонь и двадцатью лапками, — ломаным голосом ответила госпожа Бён, сдерживая рвущиеся всхлипы. — Я не знаю, что нам делать.       — Ты ещё не объяснила ему, что с ним происходит? — Дохён несколько злостно глянул на супругу, поставив локти на стол и переплетя собственные пальцы.       — Конечно нет! Как я ему это объясню? Приходилось придумывать оправдания этим «странностям», — на последнем слове Ёра выделила кавычки пальцами, отвечая мужу рассерженным взглядом.       — Ты делаешь только хуже, не подготавливая его к этому! — зашипел Бён, а кончики его ушей заалели от ярости.       — А вдруг это просто на почве стресса? Он же не вылазит из своих учебников, — смягчилась женщина, разглядывая грязную посуду на столе. — Может, стоит подождать?       Дохён тяжело выдохнул и нашёл нежную хрупкую ладонь на чужих коленях, мягко её сжимая и поднося к губам, чтобы поцеловать длинные ухоженные пальцы.       — Если подобное повториться, запишем его к психиатру. Договорились? — мужчина с тёплой грустью взглянул на супругу, прижавшись к её руке щетинистой щекой. Она кивнула, приподняв уголки губ, и на секунду прикрыла глаза, с облегчением понимая, что с возникшей проблемой она будет разбираться не одна. — Только впредь не обманывай его.       «Подобное» не заставило себя долго ждать. Следующей ночью Ёру и Дохёна разбудил отчаянный крик сына из его спальни. Они подскочили с постели одновременно и побежали в комнату, откуда доносился вой и плачь, просьбы замолчать. Бэкхёна родители нашли забившего в угол кровати, он закрывал уши руками и поджимал коленки к груди, рыдая бессвязный бред. Женщина бросилась к мальчишке, прижала его в себе, поглаживая по подрагивающей из-за льющихся слёз спине, а старший Бён включил свет и отправился на кухню за водой и успокоительным.       — Малыш, что случилось? — Ёра хаотично целовала сына в макушку, орошая её собственными слезами. — Что-то болит?       — Здесь кто-то был, какой-то мужчина, — прохрипел юноша, всхлипывая. — Он сказал, что я никчемный и уродливый ребёнок. А потом он стал кричать на меня, чтобы я выпрыгнул в окно, иначе заставит вас убить, — Бэкхён затих ненадолго, напрягаясь, будто пытался прислушаться, и зарыдал с новой силой. — Он до сих пор говорит, ты не слышишь?!       Женщина оцепенела, не в силах что-то произнести, прижимала ребенка к себе сильнее, пытаясь зажать его уши. В комнату забежал Дохён со стаканом воды и несколькими пластинками таблеток, обеспокоенно глядя на плачущих супругу и сына.       — Я не знал, что может помочь, — тихо сказал он, присаживаясь у постели на корточки. Мужчина сжал руку сына ладонью и трепетно её гладил, желая забрать все невзгоды, свалившиеся на мальчишку.       — Пап, ну ты же слышишь его? — с надеждой посмотрел юноша в глаза отца, который с испугом и сожалением разглядывал заплаканное лицо. — Он говорит, что я нытик и не заслуживаю жизни.       — Я никого не слышу, Бэкхённи, — только и вымолвил мужчина, покачивая головой.       Прием к психиатру был назначен ровно через неделю с ночного приступа. За те семь дней юноша несколько раз слышал голоса — теперь и мужские, и женские, — видел бесформенные желеобразные массы с глазами во время уроков, а дома ему мерещились глаза в потолке и дюжина крольчат, бегающих по кругу в его комнате. Бэкхён также чувствовал запахи, которых не было, например, паленой проводки или бензина. Родители ему объясняли, что это не должно пугать мальчишку. Он такой же, как и раньше, просто со способностью видеть, чувствовать и слышать то, чего не могли бы увидеть другие люди. И как мантру они повторяли сыну, чтобы он не верил голосам. Именно они пугали Ёру и Дохёна больше всего.       — Мам, я сумасшедший, да? — за день до приема спросил мальчик, лежа на диване в гостиной, где женщина проверяла тесты школьников, часто возмущаясь из-за неправильных ответов.       — Нет, малыш, ты в своем уме, — мягко ответила Ёра, зачеркивая красной пастой неверную букву. — Ну и бестолочь этот Ёнсик, — уже шепотом себе под нос добавила она.       — Но это ведь не нормально, — он тихо выдыхает, с интересом разглядывая потолок. — Видеть вещи, которых нет. Слышать кого-то, кого нет. Чувствовать запахи, которых нет.       — Дорогой, важно то, что ты это понимаешь, — улыбнулась госпожа Бён, откладывая в сторону проверенный листок, и обратила внимание на сына. Он у них вышел совершенно милым, изящным ребенком с большим умом и добрым сердцем.       — Иногда я путаюсь, думаю, что это реальность, но чаще всё-таки понимаю, что это не так. Что мне чудится всякое, — он тяжело выдыхает, поворачивая голову к маме. — Ребята в школе начали думать, что я спятил, потому что шугаюсь с ничего и часто пялюсь в одну точку. Не могу же я им сказать, что я «особенный», — мальчишка выделил пальцами последнее слово и надул губы.       — Когда ты подрастешь и подрастут твои друзья, ты сможешь им объяснить, они обязательно поймут. Но сейчас вам по 13 лет, так что некоторых подобное действительно может пугать, — Ёра убрала волосы сына со лба и с улыбкой накренила голову. — Скоро научишься вообще не обращать внимание на всякие странности, которые замечаешь только ты.       Юноша неуверенно кивнул и вновь перевел взгляд на потолок, внезапно улыбаясь.       — Иногда я вижу и слышу что-то хорошее, — медленно протянул Бэкхён. — Вот сейчас на нашем потолке куча цветов, очень красивых. Я как будто в джунглях, — он засмеялся, а Ёра спокойно улыбнулась, вернувшись к тестам.       Всё-таки её сын чудесный мальчик.       Так посчитал и психиатр. После долгого обследования и проведенного анамнеза, он вписал в карточку пациента неутешительное F20.0, печально выдыхая. Несмотря на медицинскую этику, он не мог не сожалеть из-за поставленного диагноза, хотелось извиниться перед сообразительным не по годам юношей.       — Бэкхён, — прокашлявшись, начал доктор и поправил очки на переносице.       Дохён крепко сжал плечи сына, а Ёра, сидящая рядом с мальчиком, поглаживала тонкую с длинными музыкальными пальцами — прямо как у неё самой — ладошку. Юноша на удивление чувствовал себя спокойно, не отрывая внимательного взгляда от врача.       — У тебя параноидальная шизофрения, — заключил психиатр, высматривая реакцию мальчишки. Тот лишь кротко кивнул, будто и не испугался услышанного. — Тебе не стоит пугаться, потому что твои родители поступили правильно, обратившись за помощью практически сразу с появления галлюцинаций.       Бэкхён снова кивнул, слабо улыбнувшись, и повернулся к матери и отцу, что подбадривающе на него смотрели.       — Мы рядом, — одними губами прошевелил Дохён, подмигнув сыну.       — Как мы выяснили, чаще всего за это время тебя беспокоили визуальные галлюцинации, что является большой редкостью для этого диагноза, — врач привлек вновь внимание к себе, с теплотой наблюдая за семейной идиллией. — Не без радости могу сообщить, что ты избежал более страшных симптомов. У тебя нет бредовых идей, мыслительный процесс не нарушен, память пока тоже. В остальном нужно проводить наблюдения, чтобы опровергнуть наличие и других симптомов. Если начать лечение в ближайшее время, то ты можешь достичь ремиссии или же облегченную форму диагноза, — врач перевел взгляд на взрослых людей, обращаясь уже к ним. — Готовы ли вы дать согласие на госпитализацию Бэкхёна в специальное медицинское учреждение? Детское отделение, школьные занятия, свободное посещение после обеда и, самое главное, качественное лечение и сессии с психотерапевтом.       Дохён уже хотел отказаться, как заметил слабый кивок головы сына. Тот смотрел на женщину и явно давал понять, что он сам этого хочел. Он хотел себе помочь больше, чем кто-либо другой.       — Да… — неуверенно ответила Ёра, смотря на улыбающегося сына.       У него появился шанс.       — Я тебя таким придумал?! — громко возмущается Бэкхён, роняя из рук мочалку. — Шпала, я шизик, а не фантазер! Ты сам таким гадким появился, а я никак избавиться не могу.       — А мне кажется, что я довольно симпатичный, — галлюцинация — безрезультатно — рассматривает себя в запотевшем зеркале, поправляя прямые волосы, уложенные «шторками». — И я Чанёль. Повторяй, Чан-ёль, — усмехается парень, скрещивая руки на груди. Он считает про себя, постукивая ногой по плитке.

Один. Два. Три.

      — Ты исчадие Ада, поганый чёрт и отравитель моей жизни, а не Чанёль! — выключая воду, ядовито шипит Бэкхён и тянет руку к полотенцу, вытащив её из-за шторки.       Чанёль задорно хохочет, чем раздражает Бёна ещё больше, из-за чего тот тянется к бутылочке с шампунем, но вовремя вспоминает, что не попадёт, кидая даже в упор, прицелившись точно в самодовольную рожу. Парень рассерженно скрипит зубами и, закутанный в полотенце, вылазит из ванны, шлепая влажными босыми ногами по полу. На деревяшках остаются мокрые следы, которые огибает галлюцинация, преследующая Бэкхёна до спальни.       — Кто-то забыл трусики, когда шел в душ? — Чанёль запрыгивает на постель юноши, пока тот роется в шкафу и тихо чертыхается.       — Кто-то забыл, что его не спрашивали, — Бён закатывает глаза, шумно выдохнув, и наконец выуживает боксеры из выдвижного ящика.       Бэкхён терпеть не может Чанёля — только по утрам, на самом деле, — но с его присутствием жизнь не кажется такой постной. Наверное, из-за этого парень и не пьет свои лекарства, стыдливо признавая это в глубинах своей больной головы. Каждый раз, когда шпала заявляется к нему — изо дня в день, — он надеется, что галлюцинация не прознает это и не будет дразниться. Чан и так себе многое позволяет, выводя юношу из себя систематически раз в час, но он самый безобидный и веселый бред сумасшедшего Бёна среди всех, что встречался ему за время существования диагноза.       И вместе с тем Чанёль шумный, наглый и безалаберный, а ещё глупый и нетактичный. В общем и целом, он — полная противоположность Бэкхёна, его альтер эго. Это, скорее всего, вторая причина, почему Бён не пьет таблетки: ему порой интересно наблюдать за слегка иным самим собой со стороны. Живя почти два года бок о бок с «каланчой», юноша так и не может наглядеться своим другим «я». Он давно привык к нему, иррационально привязался, но налюбоваться не может по сей день. Не то чтобы Бэк смотрит именно с любовью, просто его восхищает такая часть собственного естества.       А Чанёль во всех смыслах часть его жизни. Он и внутри, и снаружи. Везде. Как будто сожитель, но не требующий еды, сна, водных процедур и, что радует, не способный прикасаться к людям. Точнее к одному определенному человеку. Если бы он мог это делать, Бэкхён бы точно вышел из окна, как ему советовали голоса до появления личной железнодорожной шпалы.       — Слушай и запоминай, — уплетая омлет за обе щеки, бубнит Бён и запивает массу цитрусовым чаем. — Я иду на учебу, так что там не появляться, меня не отвлекать и дать отдохнуть от себя хотя бы полдня, понял? — он смотрит на Чанёля, сидящего на подоконнике, и угрожающе указывает железными палочками для еды в его сторону. Бэк постоянно забывает, что это не поможет.       — Понял, но моё появление в твоем университете от меня не зависит, — парень пожимает плечами, слегка приподняв брови и прищурив глаза.       Бэкхён тяжело выдыхает, пренебрежительно смотрит в чужие глаза и начинает кривлять свою галлюцинацию с набитым ртом. Чанёль громко смеется, хлопая ладонью по своей коленке и раскачиваясь.       — Ты хоть понимаешь, насколько глупо выглядишь? — парень стирает слезинку с уголка глаза и остаточно беззвучно хохочет, мелко сотрясаясь всем телом. — Ты буквально сидишь в одиночестве, разговариваешь с окном, так ещё и рожицы строишь. Да ты сумасшедший, Бэкхённи!       — Правда?! — деланно удивленно широко раскрыв глаза, иронизирует Бэкхён. — А я и не догадывался, спасибо, что сообщил! Обязательно передам это своему психиатру в следующую среду.       Чанёль хмурится и с подозрением косится на юношу, ставящего посуду в раковину.       — Это плановый прием? Или ты сам записался? — галлюцинация спрыгивает со своего места и подходит к Бёну, нависая над ним.       — Ты каждый раз будешь это спрашивать? Как видишь, ты такая заноза в заднице, что тебя ни одни пилюли не берут, — нагло врет Бэкхён, недовольно пыхтя из-за чужого присутствия за своей спиной.       Он не чувствует жар чанёлевского тела, не чувствует прикосновения к себе или его запах, но кожа покрывается мурашками от поясницы до шеи, потому что нездоровое воображение Бэкхёна часто ничком пробирается в его мозг картинками, глянцевыми фотографиями, на которых каланча обнимает миниатюрное тело — в сравнении, конечно же, — расплывшееся в огромных ручищах довольной лужей.       Это раздражает и радует одновременно, что Чанёль не может к нему прикоснуться. Это раздражает и радует одновременно, что Чанёля не существует в реальной жизни, он просто галлюцинация, симптом шизофрении.       Но всё же благодаря невозможности чувствовать прикосновения шпалы Бэкхён всё ещё жив.       Иначе бы он точно вышел в окно, как ему советовали голоса до появления Чанёля.       — Вот бы ты умел убираться, — мечтательно ноет юноша, шнуруя кроссовки в прихожей. — Цены бы не было тебе, а то никакой пользы.       — Ты меня любишь даже таким, малыш, — довольно тянет Чанёль, оперевшись спиной на дверной проем между прихожей и спальней Бёна.       — Ага, до луны и обратно, — саркастически выплевывает Бэкхён, поднимаясь с корточек, рассматривает себя в отражении зеркала, пытаясь успокоить сбившееся с ритма сердце. Получается не очень. — Веди себя хорошо, никуда не выходи и не громи квартиру, каланча, — парень хватает с вешалки рюкзак, собранный заранее, и достает из кармана джинсовой куртки наушники.       — Очень смешно, — галлюцинация закатывает глаза, цокнув языком.       — Удачи, — наигранно улыбается Бён, отсалютовав Чанёлю, и тут же скрывается за входной дверью.       С его уходом квартира полностью опустела.       Порой Чанёль так сильно надоедает Бэкхёну, что тому хочется выпить все таблетки разом, лишь этот неугомонный заткнулся и не раздражал своим шумом. Несмотря на свое несуществование, галлюцинация издает множество громких звуков: насвистывает непонятные мелодии, зевает, смеется, рассматривая каждый день вещи Бэкхёна, рассказывает анекдоты. Шутить ему нравится больше всего, иногда даже неплохо выходит, но чаще Бён всё же никак не реагирует, занимаясь своими делами. Тогда шпала куксится от досады и воет на всю квартиру — к сожалению, слышно это исключительно юному шизофренику, — что Бэк его ни капельки не любит и вообще не уделяет должного внимания, а он ведь такой хороший, такой милый и чудесный.       Отчасти Чанёль не врал. Он хоть и выглядит несуразно, но вполне миловидный и притягательный. Когда шпала смеется, на его щеке появляется робкая ямочка, а когда Бэкхён кричит и материт его за назойливость, то кончики растопыренных ушей стыдливо краснеют. Ещё у каланчи большие бездонные глаза. Возможно, так кажется, потому что он не живой человек, но радужки и зрачки сплелись в сплошной — бесконечный — вантаблэк. Иногда Бэкхён засматривается, надевая маску негодования или безразличия, как бывает, если галлюцинация подшучивает над своим обладателем, и где-то на задворках сознания, куда даже голоса не смели проникать, признается, что ему нравится.       Нравится просто в них смотреть недолгие секунды, не боясь быть пойманным с поличным.       Тем не менее, Бёну требуется передышка время от времени. Единственный перманентный способ избавиться от Чанёля — музыка. Бэкхён надевает наушники и растворяется, потому что каждый звук, каждая нота проникает в него. Он чувствует физически, как кровь подстраивается под мотив, как пропетые слова вспыхивают под кожей небольшими язычками пламени, что безостановочно бегают по телу. Плоть становится будто волнообразной, сплетаясь с мелодией. Юноше нравится это ощущение, он самозабвенно млеет и чувствует себя воздушным при прослушивании треков. Каждый из них индивидуальный, действует на парня по-особенному, без повторов.       Один из плюсов шизофрении — возможность быть одним целым с музыкой, чувствовать её в себе больше, чем эстетическое воздействие на слух.       Бэкхён не убирает наушники в сумку до тех пор, пока не оказывается в аудитории. Ему не нравятся лекции — особенно нудные, вроде истории искусств, — но ему приходится внимательно слушать преподавательницы и переносить каждое её слово шариковой ручкой в тетрадь. Госпожа Ким консервативной закалки, не чурается грубых высказываний относительно своих студентов и их внешнего вида, не упуская возможности высмеять очередного парня за пирсинг носа, а девушек за «яркий» макияж.       Когда старуха узнала, что на курсе есть человек — Бён Бэкхён собственной персоной — с шизофренией, она обезумела. Бедного юношу она преследовала по всему корпусу, не сводя с него презрительный взгляд, и оценивала каждый его шаг в сторону как приступ бреда. Однажды она на всю аудиторию унизила парня, возмущаясь, что такие уроды общества должны быть заперты в психбольницах, а не пугать народ.       — Откуда мне знать, что завтра ты не набродишься на меня с ножом?! — воскликнула она со своего места, пренебрежительно тыча трухлявым пальцем в сторону юноши.       Бэкхён на подобное высказывание закатил глаза, а восседающий рядом Чанёль стукнул сжатыми кулаками по столу. Наверное, из-за его присутствия Бён и держался на плаву, до последнего цепляясь за надувной круг.       — Да это она скорее тебя зарежет! — ядовито выплюнул шпала, прожигая в госпоже Ким дыру. — Ух, если бы я мог, давно бы проломил её башкой стену.       Юноша сдержанно хрюкнул в ладошку от смеха и безразлично продолжил вслушиваться в гневную тираду «конченой маразматички» — это Чанёль выдумал, сетуя на очередную выходку старухи, — понимая, что она с него три шкуры сдерет на зачетах и экзаменах, мечтая об исключении «отброса», поэтому придется рвать задницу, чтобы было чем аппелировать в случае её успеха. Однако именно из-за неё Бэкхён жалеет, что вообще осмелился на обучение.       Мечты стать врачом разбились с выписанным диагнозом в медицинской карте, подтвержденным размашистой печатью главврача психиатрической больницы. Пусть после стационара и консилиума касательно его лечения ему и изменили пугающее и связывающее руки во многих сферах жизни «параноидальная шизофрения» на облегченное «шизотипическое расстройство личности», однако от участи забыть про медуниверситет это не спасло. Но радовало то, что галлюцинации временами вдохновляли и удивляли своими формами, несоразмерными пропорциями или видами, из-за Бэкхёна часто переносил их на листы бумаги. Так он открыл в себе новый талант. Так он смог беспрепятственно поступить в академию искусств даже с пресловутым белым билетом.       В остальном его факультет не может не радовать. Кроме спятившей Ким, педагогический состав прославляют талантливые принимающие люди. Им абсолютно до лампочки, что у Бэкхёна в голове: их интересует исключительное нечто, перенесенное на холст различными способами. Больше всего преподавателей впечатляет мастерство юноши при работе с акварелью. Будь то абстракция, живопись или портреты, под напором изящных пальцев и дорогих кистей изображения оживают. Переливаются цветными разводами на бумаге, растягиваются вплоть до уголков и игриво отсвечивают искусностью создателя.       На курсе некоторые, павшие под вербовкой старухи, избегают Бёна, но в остальном многие без прикрас заворожены им. Да, он странноватый, иногда смотрит гневно в одну точку и исписывает тетрадные листы угрозами и оскорблениями — не может же юноша открыто разговаривать с надоедливым Чанёлем, а не то Ким побежит на него с вилами, — но юноша притягивает своей чистотой, острым умом и, как бы оно не звучало, безумием. На практических занятиях он выжимает из себя все соки, снова и снова создавая невообразимые, порой пугающие произведения искусства. Но среди энного числа однокурсников, До Кёнсу выделяется, почётно занимая немаловажное место в жизни Бэкхёна. Последний настолько ему доверяет, что не скрыл факта существования каланчи.       Изредка они даже обмениваются парой — или нет — фраз через Бёна, которого безумно бесит роль проводника между мирами адекватности и сумасшествия.       С комфортом примостившись под боком друга, Бэкхён с рьяным упорством выводит буквы, превозмогая боль в предплечье. Однако из-за спешки — старуха читает лекцию на одном дыхании — тетрадь скорее заполняют каракули, чем целесообразный текст. Юноша подпирает щёку кулачком и тяжело вздыхает, мельком глянув на стрелки часов, висящих над дверью аудитории. Неугомонная Ким же будто перезаряжается и пулеметной очередью одаривает студентов информацией, отчего Бён сжимает губы в тонкую линию и с нескрываемым раздражением переводит взгляд на преподавателя, с силой сжимая в пальцах шариковую ручку.       — Да забей ты болт на пары этой дуры, — басит Чанёль над ухом юноши, что упорно осыпает род старухи до седьмого колена проклятиями.       Бэкхён дергается от испуга и неожиданности, и, будто кто-то воспользовался карточкой из UNO, вся колдовская ругань осыпается аккурат на широкие плечи галлюцинации. Юноша гневно смотрит на шпалу несколько секунд, пока ладонь друга, сжавшая острую оголенную из-за прорезей на джинсах коленку, не приводит в чувства. До кивком спрашивает, стоит ли Чанёль там, куда пялился Бён, выпуская из вспыхнувших яростью глаз языки синего пламени. По протяженному выдоху он понимает, что стоит, и поднимает заинтересованный взгляд в пустоту, надеясь словить зрительный контакт со шпалой. У Кёнсу, конечно же, не получается, а вот Ёль весело прыскает в кулак.       — Скажи, чтобы он чуть голову приподнял, а то пялится в грудь, — сквозь смех просит каланча и карикатурно прикрывает грудь и промежность ладонями, — я же стесняюсь.       Чанёль всегда появляется в одежде, в одном и том же наряде: черно-белый в полоску лонгслив, зауженные к лодыжкам черные брюки с выглаженными стрелками и в цвет кедах марки Vans. Или в Бэкхёне прячется голос стилиста, или он пересмотрел фото парней в Pinterest, однако внешний вид шпалы ему вполне прельщает.       Бэкхён даже бровью не ведет на выходку парня, только цепляет друга за подбородок и чуть приподнимает его голову, заставляя смотреть выше. Он слышит баритонный, немного утробный смех галлюцинации и прячет за веками раздраженный взгляд. Гнев сам по себе сменяется на милость, потому что непосредственность и вечная беззаботность Чанёля иногда подкупает, смеряет и успокаивает. Но только иногда. Кёнсу тем временем упрямо всматривается в пустоту, шерстя любопытным взглядом по воздуху, и шпала близко наклоняется к его лицу, присматриваясь.       — Он у тебя милашка, — мурлычет Чанёль, отвлекаясь на Бёна, который одергивает До, возвращая на место: по рядам уже гуляют гнусные шепотки. Каланча присаживается на край парты перед своим обладателем и принимается ребячливо раскачивать длинными кривоватыми ногами. Бэкхён тихо шипит, подобно схваченной у пасти гадюке, и мечтает вонзить в чужое бедро, как минимум, карандаш. Лёгкое, противоречивое недавнему спокойствию от присутствия галлюцинации негодование стремительно сменяет пост.

«Спрячься».

      Напряженными пальцами, вдавливая стержень в клетчатые листы, выводит на полях Бён и на секунду поднимает взгляд. Чанёль премило улыбается, накренив голову к плечу, и качает головой.       — Увы, ты сам знаешь, что я этому неподвластен, — шпала вздыхает, деланно капризно дуя губы, а после беззлобно хохочет. — Признай, что так тебе веселее. Моя компания уж точно лучше старухи, — Чанёль ненароком оборачивается и передергивает плечами. — Она в моей спине скоро дыру сделает, некомфортно от её взгляда.

«Придурок, знаешь ведь, что она тебя не видит».

      — Иногда я в этом сомневаюсь, честное слово, — бегло пройдясь глазами по выцарапанным буквам, выдыхает галлюцинация и внимательно осматривает понурого юношу. — Только первая пара, а ты уже раскис. Давай дома фильм посмотрим? Ту комедию про рыжего кота, который лазанью любит.       Чанёль так непринужденно говорит про дом, будто однокомнатная квартирка в спальном районе, которую Бён получил в подарок от родителей, принадлежит и ему тоже. Наверное, так и есть. Каждая полоска обоев хранит его образ, все статуэтки и рамки с фотографиями на полках проявляют его силуэт словно с проектора. И Бэкхён невольно улыбается, поздно опустив голову, из-за чего шпала замечает вздернутые кверху уголки губ и самодовольно хмыкает.

«Это Гарфилд, каланча. Сгинь, не мозоль глаза».

      — Это значит да? — восторженно, сморщив нос, хихикает Чанёль, а Бён закатывает глаза.       Как же он все-таки невыносим.       Вечером они как обычно растягиваются на кровати Бэкхёна, между ними покоится ноутбук и небольшая вазочка с кислым мармеладом. Юноше нравятся такие вечера. Они спокойные, отдают чем-то трепетным, поистине домашним в груди, будто так должно быть всегда. И точно было бы правильно лежать в обнимку, делиться друг с другом теплом, потому что в конце дня Бён всегда спокойный и мягкий, воплощение нежности, потому что все запасы яда заканчиваются, а острые клыки прячутся неизвестным образом в десне. Но всегда не для них. Им противопоказано это дурацкое — желанное — «всегда», иначе парень окончательно сойдет с ума и проведет оставшуюся жизнь в клинике. Он и без того слишком долго тянет, самозабвенно игнорируя препараты.       Так нельзя.       Так неправильно.       Вряд ли Чанёль действительно обидится. Его не существует, а значит и не существует обиды. Но он отсутствует для других, посторонних людей, а в жизни Бэкхёна занимает полноправную половину, ведь у них одна жизнь на двоих.       Пока жив Бён, будут жить и его галлюцинации. Если, конечно, не лечиться, что пора начать делать.       Зацикленность на каланче не дает Бэкхёну социализироваться в полной мере среди множества живых, из плоти и крови, людей, потому что есть Чанёль. Громкий, глупый, раздражающий, только его. Приятно до безумства, которое подкрадывается семимильными шагами, нашептывая Бёну, что он настоящий. Чему хочется отчаянно верить.       — Шпала, — тихо зовет парень, подмяв под себя подушку. — Ты бы хотел быть живым? — Бэк волчком смотрит на профиль галлюцинации, красивый и точеный, будто создан рукой древнегреческого скульптора, способного из мрамора творить шелка. Тот же внимательно следит за происходящим в экране с непринужденным выражением лица.       — Я живу в тебе, Бэкхённи, — Чанёль усмехается, вздернув один уголок губ, и поворачивает голову к Бёну.       Глаза не омуты — бездны, бесконечно уходящие сквозь пространства, реалии. Мертвые, будто игрушечные, но выражающие все, что таится за гранью человеческих возможностей.       — Но, наверное, да, — Ёль часто моргает, скрывая за пушистыми ресницами зародившуюся трепыхающуюся печаль. — Я бы хотел быть с тобой не таким образом, Бэкхён.       А Бэкхён просто не может и дальше мучить себя и Чанёля. Им не суждено. Их страстные желания несбыточны, невозможны.       Парень едва заметно кивает и переводит взгляд к ноутбуку, совершенно безразлично наблюдая за актерами. Так больше не может продолжаться. Только об этом и думает юноша, не чувствуя на себе трепетный, завороженный взгляд несуществующего человека.       Неделя до приема тянется безумно медленно, совершая короткие, почти что детские шажочки. Бэкхён реже срывается на Чанёля, наслаждаясь его компанией. Оно похоже на ритуал прощания, о котором знает только Бён, зайцем скача вокруг метрового костра с бубном в руках. Он не может сказать, догадывается ли каланча о намерениях парня всё прекратить, излечиться от недуга — сбежать — и оставить его исключительно в воспоминаниях и на холстах.       Теперь, кстати, каждый вечер Бэк рисует. Переводит образ Чанёля на бумагу карандашами и угольком, ведёт плавными движениями кистей, заполняя полотно. Он переписывает галлюцинацию детально, вплоть до последней родинки и маленькой тени под кадыком, заставляя того позировать и часами сидеть в одной позе.       Ранее Бэкхён даже не думал о том, чтобы явить миру Чанёля. А теперь жалеет, что не демонстрирует его уникальность на каждом шагу, расклеив распечатанные плакаты на столбах по всей округе. Однако для юноши мир — квартира для одного, но разделяемая двумя. И пусть все стены будут увешаны портретами, пусть он будет видеть его на каждом шагу и раздирать корочки на ранках. Пусть. Лишь бы не забыть, помнить даже не человека, существующего из-за него. Ради. Внутри.       Бэкхён хочет подарить ему возможность жить среди людей хотя бы так.       — Раньше ты не горел желанием меня рисовать, — лениво тянет каланча, развалившись на кресле: юноша разрешил ему расслабиться. — А я даже просил. Почему сейчас?       — Просто захотелось, — пресно отвечает юноша, узкой кисточкой создавая блики в волосах. — И не задавай глупых вопросов. Знаешь же, что они меня бесят.       Иллюзия хохочет в кулак и цепляется озорным взглядом за тонкие, миниатюрные ладони. Они не творят — точно колдуют на полотне, мягкими, точными движениями вспархивая в воздух и тут же его прорезая. У него нет представлений о красоте, он многого не понимает и не знает, но руки Бэкхёна не просто красота. Они её создали по своему подобию.       — Как скажешь, куколка, — спустя минуту отвечает Чан, едва не растекаясь лужей на кресле. И он просто смотрит, впервые отозвавшись на просьбу юноши покорным послушанием. Его даже и отвлекать не хочется, такого увлеченного, измазанного в краске и с кончиком языка, выглядывающим между губ.       В последнюю ночь перед приемом они лежат в кровати Бёна, оставив между собой метр расстояния и ноутбук с каким-то мультфильмом. В комнате царит тишина, и слабый холодок нагло врывается из приоткрытого окна. Воздух играется с тонким, струящимся до самого пола тюлем, щекочет голые пяточки парня, отчего тот поджимает пальцы. Не хочется вставать, чтобы надеть теплые носки до середины голени, не хочется накрыть ноги пледом, примятым у стены. Мороз иррациональным образом помогает отвлечься, не думать о завтрашнем дне, потому что сменяющиеся пестрые кадры на экране с этим справляются плохо, будто это задача вовсе непосильна.       Чанёль выглядит умиротворенным, расслабленным. Привычным. Бэкхён понимает, что привычка вредная, хуже курения или алкоголизма, но зарождающаяся тоска и легкое сожаление, точно шелк на пальцах, облизывают внутренности, клацают зубастыми пастями, в любой момент готовые наброситься, заставляя бояться и сомневаться. Противоречия гуляют сгустками грязи под кожей, и у Бёна сосет под ложечкой.       После выписки новых препаратов он вряд ли будет проводить вечера подобным образом. У юноши просто не получится терпеть тишину и по привычке не оборачиваться на противоположную сторону кровати, чтобы одним глазом украдкой посмотреть, что там делает его шпала.       Его шпала. Он слишком греховное создание, раз высшие силы не позволили ему материей явиться на свет.       — Ты меня бесишь, — выдыхает Бэкхён едва слышно, медленно шевеля губами.       — Я знаю, Бэкхённи, — улыбается галлюцинация, переворачиваясь на бок, чтобы оказаться к юноше лицом. — Но ты сходишь с ума от меня, — он затихает, когда удается словить чужой взгляд, слегка уставший, но вместе с тем насмешливый и теплый. А после заливается бархатным, баритонным смехом, сощурив глаза до робких морщинок в уголках. — Во всех смыслах!       Бэкхён вымученно усмехается и отзывается на слова Чанёля кивком, также полноценно разместившись на боку, подложив под голову подушку.       — Ага, — устраивает под щекой тыльную сторону ладони парень, хмыкнув. — Мечтай.       И по иронии судьбы мечтать приходится ему самому.       Вышагивая по пустому, молчаливому коридору, Бён ощущает как сильно его начинает трусить. Пальцы отчего-то подрагивают, сжимающиеся медицинскую карточку, а кадык безостановочно подрагивает: так часто юноша сглатывает вязкую слюну. Чанёль, плетущийся сбоку, не чувствует настроение своего обладателя, а потому весело насвистывает причудливую мелодию. Сейчас от него хочется сбежать, не слышать и не видеть, не жалеть. Бэкхён уже жалеет. Ощущение, что он собирается убить человека, решившись пойти на преступление.       За два года он впервые не видит в каланче галлюцинацию.       Выдохнув, юноша костяшками постукивает по деревянной двери с именной табличкой и косится на недовольного Чанёля. Тому никогда не нравились походы к психиатру, потому что они утомляли, а извечно настойчивые, в некотором роде провокационные вопросы нервировали Бёна. Мальчишка тогда выглядит как забитый в угол котенок подростками с палками и не может выдавить из себя и слова, будто язык окоченел. Но все же шпала стоит рядом, фырча, что хочет домой, а Бэкхён неуверенно отворяет дверь, проскальзывав внутрь.       Дома больше не будет.       — Господин Бён, — доктор учтиво кланяется в ответ согнувшемуся под прямым углом юноше и указывает ладонью на кресло.       Бэкхён усаживается, пробегаясь взглядом по знакомому просторному кабинету, и от нервов теребит краешек худи. Между ним и врачом стол и, минимум, два метра, но из-за гнетущего напряжения кажется, они дышат друг другу в лица, обдавая кожу горячим дыханием. На секунду юноша морщится, невольно представив эту картину, после чего смотрит в чужие, абсолютно пустые глаза, замечая периферией Чанёля, устроившегося на диване у окна.       — Как у вас дела? — спрашивает доктор Ли, соединив подушечки пальцев между собой, облокотившись о крышку стола. Это не дежурная любезность, ему плевать, что в жизни Бэкхёна. Ему и диагноз мальчишки особо не интересен, но его нужно отслеживать, особенно в поисках вспыхнувших симптомов. Так что фактически вопрос адресован Чанёлю.       — Чудесно, — тот и отзывается едким шипением, наклонив корпус в сторону врача. Бён же теряется от голоса галлюцинации и случайно задерживает взгляд на нём, что не проходит мимо психиатра.       — Вам помогают таблетки? — выражая сомнение, продолжает мужчина и прищуривается.       — Касательно них… — Бэкхён сглатывает, стойко держа взгляд на докторе Паке, и слышит шумный выдох шпалы.       — Почему ты спрашиваешь о них? — несколько испуганно спрашивает Чан, подрываясь со своего места. Он знает, что Бэкхён не принимает таблетки. Он каждый раз слышит, как Бэкхён безбожно врет врачам, убеждая их в том, что курс препаратов пропит, а галлюцинации, бредовые мысли и прочие симптомы его не беспокоят.       — Можете мне прописать более сильные препараты? — Бён вовремя себя одергивает, когда голова уже поворачивалась в сторону Чанёля.       — Зачем они тебе?! — на повышенных тонах спрашивает каланча и возвышается над сжавшимся в крошечный комок парнем.       — Вас что-то беспокоит определенное? — уточняет Ли, замечая косые взгляды Бёна в пустоту и его забитый вид.       — Я тебя беспокою? — Чанёль с досадой, неописуемой болью смотрит на Бэкхёна, попятившись. — Я ведь… ничего плохого тебе не сделал…       Юноша только кивает, но не ясно кому, и закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на собственных мыслях, что разбросались по всей голове, будто кегли при встречи с шаром.       — Ты хочешь избавиться от меня?! Почему, Бэк? Я ведь был рядом с тобой все это время, я же часть тебя!.. — неверяще, на грани шепота, но с мольбой в глазах. — Не бросай меня…       И Бэкхён не сдерживается.       — Заткнись! — проносится по всему кабинету. Бэкхён готов поклясться, что чужие глаза наполняются горечью, собирают влагу в уголках, и резко отворачивается к врачу, что, приподняв одну бровь, оценивает степень запущенности ситуации.       — У вас голоса в голове?       — Не только… Выпишите мне, пожалуйста, что-нибудь. Я больше не могу.       Чанёль растворяется в пустоте, а Бэкхён действительно больше не может.       Парень несколько дней не вынимает наушники из ушей, пытаясь оправдать отсутствие Чанёля музыкой, струящейся по телу, а не горстью пилюль по утрам и чужой обидой. Но даже выученные треки не помогают отвлечься, не помогают забыться, потому что со стены за ним наблюдают искусственные, мертвые и вместе с тем противоречиво живые глаза. Глубокие, без радужки — один сплошной зрачок — и печальные. Бён готов поклясться, что при работе над картиной взгляд был другим: расслабленным, немного игривым, а теперь он отдает горечью на языке после полоски тёмного шоколада, оставляя во рту неприятное, вязкое послевкусие.       В университете все холсты на практических занятиях испачканы в темные, нагоняющие тоску цвета. Все, что требуют преподаватели, Бэкхён искажает, перекручивает, смотрит из-под тени, будто кто-то выкрутил все лампочки, оставив пустые люстры скрипуче раскачиваться. И все удивляются, смотрят в бездну чужой души, перенесенную на полотно, но ничего не могут понять, хотя там все предельно ясно и детально. Чанёль бы понял, Чанёль бы не допустил такого. Но его становится всё меньше и меньше. Ничтожно мало.       Таким чередом проносятся недели, сменив один месяц на другой. Галлюцинация изредка появляется на жалкие минуты, молчит и смотрит так отчаянно, болезненно, как щенок, преданный хозяином и оставшийся на морозе в суровую зиму, которую пережить практически нет шансов. Бэкхён не подает виду, что чужое присутствие не остается незамеченным, и ненароком смотрит в точку около Чанёля, точно просто засмотрелся, задумался, украдкой поглядывая, как маленький воришка. И стоит моргнуть через минуту, чувствуя жжение в пересушенной слизистой, как одиночество вновь настигает.       Квартирка предназначенная для одного кажется слишком большой, неуютной. Порой Бён слышит эхо, отскакивающее от стен в опустевшей комнатке. За музыкой, играющей с колонок, уже не спрятаться, не закрыться, поскольку и та не будоражит, не ощущается как раньше. Теперь она бесчувственная эстетика, не проникающая внутрь, в органы и кровь.       Однажды юноша, бездумно осматривая выбеленный потолок, задумывается, а стоило ли оно того. Почему нет желанного облегчения, ожидаемой свободы? Почему так беспокойно в грудной клетке, словно в ней копошатся опарыши? Бэкхён ссылается на побочные эффекты, прочитав инструкцию к применению лекарственных средств и заметив пунктик «апатичное состояние, депрессия», хотя внутри все клокотало, верещало, что все вовсе не из-за таблеток.       Юноша не хочет признавать, что безумно скучает по Чанёлю.       По истечению двух месяцев он не просто скучает. Глазные яблоки горят, настолько хочется увидеть долговязого парня, у которого глупые шутки, глубокий бас и громкий смех; которому нравятся фильмы про Гарфилда, увлеченный чем-то Бэкхён и подтрунивать оного. Бён действительно сходит с ума, потому что кидает безобидные колкости в свою сторону при любой неудаче, чтобы хотя бы так почувствовать присутствие Чанёля.       Он всё реже мелькает перед глазами с неизменно бессильным, жалобным взглядом и осунувшейся спиной. Упрямо молчит, ждет чужих слов, каких-то объяснений, ведь все было хорошо. Было же? В какой момент он успел оплошать? Слишком доставал? Но он не мог и не может контролировать свои приходы, так что технически это не его вина.       Да и странно, что галлюцинация испытывает легкую, далекую, как пушистые облака, боль. Ему не положено грустить, не в его возможностях чувствовать людские эмоции и иметь собственное сознание, неподконтрольное Бэкхёну. Но почему-то он и грустит, и чувствует, и имеет. Чанёль с удовольствием отказался бы от подобной удачи, свалившейся на свои плечи.       И, вероятно, фортуна на его стороне: чем дальше бежит время, перепрыгивая числа в календаре, тем меньше он похож на настоящего человека.       Потеряв Бэкхёна, Чанёль потерял и себя.       Так проходит полгода. Галлюцинация окончательно покидает Бёна, вырывшего себя могилу самостоятельно. Он действительно умирает, глотая чернозем словно вкуснейший творожный торт, даже не прожевывая как следует. Живет, окруженный Чанёлем — к сожалению, только на полотнах — бессмысленно, с тонкой тяжестью одиночества. Всё зря. Ему не помогает. Бэкхён избавился от шпалы, получив обратный эффект, и самостоятельно залез в подвал-пыточную бездушного маньяка.       Он убивает сам себя. Его убивает тишина.       Он умирает без Чанёля.

Верните мне моего Чанёля. Он мне нужен.

      Бён, отчаявшись, отказывается от лечения. Прекрасно зная риски — заточение в психиатрической больнице, — выбрасывает таблетки и ждёт. Дни и недели ждёт, что патокой стекают с потолка, и видит Чеширского кота и пауков на стенах. А свою шпалу нет.       Его грызут объявившиеся спустя столько времени голоса, болезненно вбивают гвозди в черепную коробку кулаками, прыскают ядом в ушные раковины, что гниют от количества оскорблений и угроз. Бэкхёну становится страшно. Он боится, по-детски, со слезами и под ворохом одеял и громкой музыкой, которой не удается их перекричать. И больше всего юноша страшится только одного: Чанёль не придет даже для защиты. Шпала был своеобразным оберегом, талисманом на удачу, ловцом снов, что не позволял кошмарам забрести в светлую, покалеченную годами недуга голову. Он и охранял, и подтрунивал бедного парня, раздражая с самого утра, просто чтобы не казаться героем.       Чанёль не гнался за похвалой и признанием. Он всего-то не хотел обрекать своего хозяина на новые страдания.       Бэкхён скитается по квартире, присаживается на все поверхности, где так удобно устраивалась его каланча, и много думает. Мечтает о нездоровом, ненормальном. Возможно, даже сатанинском, потому что только дьявол способен ему помочь в полнолуние на перекрестке в обмен на тряпичную, рваную и посеревшую душу. Бён хочет Чанёля в своей жизни. Осязаемого, теплого, пахнущего чем-то терпким и свежим одновременно, чтобы обнимать глубокими ночами во сне, целовать по утрам, собирая кончиком языка привкус мятной пасты, и давать хорошие такие подзатыльники за все колкости и неуместные шутки.       Бэкхён до смерти желает любить его по-настоящему.       Со времен юноша адаптируется. Улыбается и даже смеется на парах, периодически осматривая покрытые бирюзовой слизью стены, и упрямо ждёт Чанёля, призывает. Пусть его картины и возвращают яркие, летние цвета, но в каждой, абсолютно каждой, прячется долговязая тень: то под раскидистым деревом, то на противоположном берегу реки, то в отражении глаз натурщика. Никто не замечает, не обращает внимание на такую крохотную деталь, радуясь возвращению талантливого и яростного до своего призвания Бэкхёна. Но тот знает, что каждое полотно всё ещё передает теплящуюся в сердце боль от острых игл, что застряли в желудочках, и становится легче.       Однако только не дома. Туда парень возвращается с трудом, через силу переступает порог и сразу прячется во мраке комнаты, не распахивая шторы вот уже несколько недель. Так почти удается себя обмануть, что день уже заканчивается и нужно поскорее готовиться ко сну, чтобы начать новый день. Такой же, как и все остальные, где всё ещё нет долгожданной шпалы.       Бэкхён совершенно разбит, когда спустя ещё пару недель находит университетского барыгу и тратит половину накопленных денег на пару кругляшков разноцветных таблеток, что зовутся LSD, и для закрепления грамм каннабиса, чтобы взяло наверняка.       — Уж очень я боюсь тебе это продавать с твоей-то головой, — парень на курс старше тычет указательным пальцем в чужой лоб, с подозрением изрекая свои сомнения. — Ты под ними людей хоть резать не пойдешь?       — Надеюсь на это, — слабо усмехнувшись, отвечает Бён и уклоняется от прикосновений холодных пальцев. — Да не переживай ты так, я просто хочу попробовать что-нибудь написать в таком состоянии. А то с алкоголем ничего не получилось, — нагло врет юноша, а старшекурсник недоверчиво тянет бровь выше, сомневаясь в чужих словах. — Не смотри ты на меня так! Мне интересно, что я смогу изобразить в таком-то состоянии, это просто эксперимент, — попытки убедить не венчаются успехом, что Бэкхён понимает, когда замечает взгляд, так и спрашивающий: «ты это серьезно?»       — Делай как знаешь, главное не упоминай меня, если тебя менты повяжут с окровавленным ножом на детской площадке, ладно? — и секундами позже слышится звук закрывающейся двери мужского туалета.       На удивление Бэкхён ведет себя весьма спокойно, после окончания пар направляясь домой. Он не испытывает щекочущего нервы волнения, не оглядывается подозрительно по сторонам и даже смеется с шуток одногруппников, которые едут с ним в одном автобусе. Его пальцы мелко дрожат только дома — за закрытой на все замки входной дверью, — когда два маленьких zip-пакетика выуживаются из кармана джинсов. Те занимают почетное и видное место на кухонном столе и терпят пристальный взгляд. Ещё чуть-чуть и они закричат во весь голос от напряжения, что истощает Бён.       Парень гипнотизирует «колёса» до самого вечера, задумываясь, а сработает ли вообще его теория? Спровоцирует ли наркотик нужные галлюцинации? Придет ли тогда Чанёль? Он не знает, сомневается в правильности своего поступка; но теперь он действительно не может. И если психоделик поможет вновь увидеть шпалу…       Ближе к полуночи таблетка пропадает в горячем рту, подталкивается потоком воды к желудку и растворяется за полчаса, которые юноша проводит в ужасе, окруженный едким, злостным смехом. Голоса хрипло смеются, освистывают малютку Бёна, что забился в угол своей кровати, сминая в потной ладошке полиэтилен с оставшимся голубоватым кружочком. Юноша чувствует, как доселе незнакомое покалывание пробегается по сосудам, вздымает волоски на всем теле, и жмурится от ярких пятен, вспышек перед глазами. Всё его тело кажется таким легким, пористым, как шоколад, и вместе с тем тяжелым, грузным, будто продавливает пружины матраса до предела. И в нос ударяет тошнотворный, резкий запах костра и сожженных в нём костей. Бэкхён судорожно вертит головой, принюхиваясь, пока не понимает — несет зловонно от него самого. Оно и понятно, потому что суставы, мышцы и сухожилия, лианами обвивающие скелет, горят, обжигают плоть изнутри, и мальчишку лихорадит, бросает в иррационально холодный пот. Слёзы бесконтрольно, самопроизвольно стекают по лицу, собираясь на дрожащем подбородке, остаются химическими ожогами на коже.       Бён сходит с ума ещё больше. Он как безумный шляпник во время бесконечного чаепития, смеется заливисто, запрокинув голову, отчего влага скатываются по вискам, теряясь в коротких волосках; испытывает шквал эмоций и видит удивительный мир из той же сказки «Алиса в стране чудес». Парень смеется от глупого предположения, что не заметил на таблетке подписи «съешь меня», когда понимает, что комната в разы увеличивается, что он теперь муравей, а не человек ростом 175 сантиметров. Но среди синих зарослей, снующих по потолку игральный карт с ведерками краски, гусеницы с кальяном и завесой дыма от него же нет Чанёля. Бэкхён зовет, всматривается, тянет руки, чтобы раздвинуть траву, что не получается, и капризно всхлипывает.       Одной таблетки мало, определенно точно мало. Каланча прибудет, как только растворится вторая.       Пальчики с трудом выпускают пакетик, вскрывают его не с первого раза (мальчишка даже скулит от досады), но секундой позже им всё же удается выловить на донышке кругляшок. Бён жадно облизывается, размыкает блестящие губы и довольно прикрывает веки от сладостного предвкушения.       — Не надо этого делать, Бэкхён.       Таблетка теряется в складках пледа, глаза распахиваются, и воздух застревает в глотке, царапая нежные стенки. Юноша дрожит как от испуга, хотя эйфория накрывает его теплыми волнами, утягивая ко дну, и неверяще смотрит на Чанёля. Родного, привычного, необходимого.       Он выглядит уставшим, измученным, являет парню синеву под глазами — такими невероятно черными, глубокими, и впервые переливающимися северным сиянием, — и заметно потрескавшиеся сухие губы. Галлюцинация смотрит осуждающе, как будто разочарованно, как родитель, поймавший свое тринадцатилетнее чадо за курением, хотя в этой ситуации такой взгляд оправдан — куда лучше сигарета, чем тяжелый наркотик. Вздохнув, Чанёль приближается к Бёну, роняющему слёзы и улыбающемуся сквозь них.       — Зачем ты это делаешь? — мягко интересуется шпала, тоскливо поглядывая на сжавшегося почти в клубок юношу.       — Я так хотел тебя увидеть, — голос ломается на середине фразы, слышится шепотом. — Я скучал. Я не мог без тебя.       — Но ты же сам принял решение отказаться от меня, — опустив голову, напоминает Чанёль, почувствовав отголоски боли в грудине.       — Я подумал, так будет лучше, свободнее, но я так ошибся, — воробушком щебечет мальчишка, вытирая мокрые дорожки с лица. — Мне без тебя нельзя, я не смогу.       — Бэкхённи, — непривычно ласково тянет шпала, по-доброму грустно улыбаясь, — я ведь ненастоящий. Что ты будешь с таким мной делать?       — Мне все равно, — по-детски преданно отзывается Бён, а губы его предательски дрожат (вот-вот он вновь заплачет). — Чанёль, я не хочу без тебя.       Он не договаривает, оставляя фразу незаконченной. Сам ведь не знает, чего именно он не хочет. На языке всё крутится одно: жить.       — Глупый мальчик, — беззлобно и на выдохе усмехается долговязый парень. — Ложись, я буду рядом, пока ты не уснешь.       И Бэкхён слушается, скатывается на подушку, приобняв её, и ждёт, когда Чанёль ляжет рядом. Лицом к лицу.       — Я хочу тебя обнять, — кривится миниатюрное личико от осознания невозможности сего желания.       Чанёль так близко и так далеко. Он правит зазеркальем.       Галлюцинация улыбается, ступая по лезвию. Его так и норовит разделиться на две половины, чтобы пасть в пропасти: одна с острыми скалами, будто наточенные мачете, а другая украшена полевыми цветами вплоть до горящего пятном солнца горизонта. Куда не свались — Бён будет поджидать. Маленький, хрупкий и сломанный. Фарфоровая кукла. Чанёль так сожалеет, что не может утешить, прижать к себе, позволяя заплаканному лицу потеряться в сгибе шеи и плеча. Он лишь пододвигается ближе без шороха постельного белья.       — Ты знаешь, что это невозможно, — басистый шепот льется в уши, обволакивает густой карамелью. Юноша всхлипывает и жмурится, демонстрируя пролегшие на лбу морщинки. — Не хмурься, Бэкхённи. Улыбнись, пожалуйста. Ради меня…       Чанёль ведет ладонью по воздуху над пышущей жаром щекой, едва не обжигаясь.       Как же приятно согреваться кем-то другим.       — Я так скучал по твоей улыбке, ты просто не представляешь.       Бён всхлипывает, зачем-то задерживает дыхание и мелко дрожит, уткнувшись носом в уголок подушки. Его душат тиски, впиваются в плоть до крови, криво вспарывая, и что-то с шумом и скрежетом громыхает в грудной клетке, будто ржавый якорь по песчаному дну океана. Потому что слышать это невыносимо, противно и по-дикому радостно. Потому что Бэкхён не понимает, чем заслуживает их, потому что не достоин, но они устраиваются меж извилин, причудливо выкручиваются, тесно примостившись к коре, и юноша облегченно выдыхает. Его шпала, родная, близкая душе и сердцу, больному мозгу, сейчас здесь, лежит рядом и не собирается уходить, так ещё и признается, что скучал.       Юноша тем временем не просто скучал. Он умирал, разлагался без Чанёля — настолько сильна его тоска и по сию минуту.       — Не плачь, — томный, глухой бас раздается над ухом, не опаляя и без того зардевшиеся ушки дыханием. — Прошу тебя, Бэкхённи. Мне больно видеть тебя в слезах.       Бён как-то иронично усмехается, вздернув уголки губ, и приподнимает голову, заглядывая в чужие глаза. У самого они сияют от влаги и не отпустивших наркотиков, блестят едва ли не разноцветными витражами, и только их острые края украшены парой морщинок, будто улыбаются. Галлюцинация рассматривает Бэкхёна восхищенно, откровенно влюбленным взглядом и резко выдыхает через нос, позволяя губам на мгновение дрогнуть.       — Ты такой красивый. Даже сейчас, — Чанёль хочет прикоснуться. Прижать к себе, пальцами стереть влагу с чуть припухших и покрасневших щек, почувствовать привкус соли на губах.       Он любит Бэкхёна отчаянно, до головокружения, с грузом сожаления на плечах. Просто любит и ничего не требует взамен.       — Я не могу снова тебя потерять, — проговаривает юноша губами, не издав ни единого звука. — Я хочу быть с тобой. Я люблю тебя, Чанёль.       Последний морщится, поджав губы. Он чувствует себя загнанным в угол, беспомощным, будто в лоб сейчас вгонят пулю. Так не должно быть. Так чертовски нельзя. И не только потому, что его не существует.       Бэкхён не должен мучиться.       — Твоя боль рано или поздно утихнет, — Чанёль пытается его приободрить, подготовить к разлуке, хороня самого себя в стенах этой комнаты. Привычный дом внезапно становится кладбищем. — Тебе нужно лечиться, тебе нужно жить спокойно. Ты и так настрадался, со мной счастья не будет.       — Чанёль, — юноша одергивает руку, которая тянется к чужому лицу, когда осознание резко бьет в голову: если он попытается прикоснуться и потерпит неудачу, осколки его сердца превратятся в стеклянную пыль. — Я попытался. Мне не стало легче. Мне стало невыносимо. Я не хочу жить без тебя, но и быть с тобой, зная, что я никогда не смогу… Не смогу дотронуться… Чанёль, давай уйдем? Вместе.       Голос парня дрожит, хрипит и обрывается. Шепот граничит с надсадными криками, визгами. Галлюцинация качает головой, не веря в услышанное, и прячет потухший взгляд в потолке. Он все-таки не в силах вытащить Бэкхёна из этой ямы.       Чанёль хочет его спасти! Но он не может. Вытянуть из петли, выбить таблетки из рук, спрятать лезвия — невозможно, нереально. Мольбы юноша не услышит, не обратит на них внимание, как и на напоминание, что его шпалы не существует, не нужно себя взашей гнать на тот свет из-за… больного плода воображения. Долговязый парень не отдельная личность, не сепарированный от родителей ребенок. Он всего-то в голове. Его нет, не было и не будет. Как жаль, что Бён этого не понимает.       Не понимает до намерения убить самого себя.       — Бэкхённи, что ты такое говоришь? Даже не думай об этом!       — Чанёль, но я не могу! Я выдохся! — юноша как заведенный повторяет, что не может. Наверное, он обречен, скорее даже проклят, иначе такую невыносимую, полную страданий жизнь молодого двадцатидвухлетнего парня не объяснить. — Я устал, понимаешь? Я оболочка, не человек. Во мне столько пустоты, что с ума сойти можно, а я уже! Задолго до этого дня… — Бэкхён прижимает коленки к груди, превращаясь в незаметную крупинку на достаточно большой кровати, и с каким-то надрывом выдыхает слова, через боль. Всепоглощающую, размером в тысячи световых лет, как черная дыра в необъятном космосе. — Ты стал моей отдушиной, моей семьей, но я отказался от тебя, трусливо сбежал с корабля, подперев твою каюту стулом. И долго, слишком долго страдал без тебя.       У Бёна не взгляд, а самая настоящая агония. Там столько чувств, столько эмоций, варящихся в адовом котле, что не разобрать, не выцепить хоть одну.       — Я, правда, устал. Каждый день делает меня только безумнее, уязвимее. Каждый новый день приносит новые страдания. Я ведь дышу тобой, я живу ради тебя, я в конце концов люблю тебя, но прикосновения к тебе под запретом. Как мне дальше существовать с этим? Я не хочу такой жизни, каланча.       Чанёль слабо усмехается, ностальгически, услышав знакомое обращение. Бён даже на смертельном одре всё такой же колючий. Связан по рукам и ногам, но упрямо язвит, потому что за столько времени не выпускал — не было в кого — яд, скопившийся на клыках.       Он только глотал, смаковал на языке, в конечном итоге отравив самого себя.       — Ты всё окончательно решил или это импульсивное желание? — разрывает набирающую обороты тишину Чанёль, как будто старые, прохудившиеся тряпки, и выжидающе смотрит на Бэкхёна. Тот тупит взгляд на чужой груди, сомкнув губы в тонкую линию.       — Я давно думал об этом, но сегодня решился. С твоим приходом. Понимаю, что стоит мне закрыть глаза больше, чем на минуту, ты исчезнешь. Я не хочу жить в мире, в котором нет тебя. Нас, — спокойно и четко проговаривает парень, глубоко дыша. Он кажется слишком собранным и решительным, чтобы не поверить в его намерение убить себя.       — И я не смогу тебя переубедить? — спрашивает шепотом, шелестом листьев на осенней земле, галлюцинация, прикрыв глаза. Смотреть на такого юношу слишком больно.       — А зачем? — такой простой, детский вопрос, на который Чанёль не может ответить. Ни в одной энциклопедии нет правильного ответа, четкой формулировки.       — Ты готов? — слабый, но уверенный кивок. — Тогда ты также готов потерять последние крупицы разума, да? — вновь кивок. — Закрой глаза.       Бэкхён повинуется. Не смеет подглядывать. Он отдается только ощущениям, мурашкам по коже, саморучно перевязав себе глаза лентой и заткнув уши берушами. И, наверное, не зря.       К его губам, бледным, сухим, но не потерявшим своей мягкости прикасаются другие, пухлые, чуть влажные от слюны и теплые. Бэкхён вздрагивает, но не пытается отпрянуть, затаившись, будто дикий зверь охотится на дичь. Выжидает, что будет дальше.       Он едва не распахивает глаза, когда щеки касается большая, шершавая ладонь, охлаждая пылающую кожу ледяными пальцами. Голова кружится, темнота окрашивается яркими пятнами и рот чуть распахивается в нетерпении.       Чанёль целует мягко, осторожно, без тени похоти и страсти. Он прощается, подведя юношу к краю обрыва собственноручно, потому что знает: после этого Бён точно не захочет жить. Возможно, это хорошо? Так у них будет шанс, встретиться в другом месте и при других обстоятельствах, да? Правда же?       А Бэкхён жалобно скулит, облюбовывая нижнюю губу галлюцинации, чувствуя её мягкость и податливость, каждую её вмятинку и шероховатость. Он млеет, отдается ощущениям, желая пропитаться ими, стать с ними одним целым, потому что ничего лучше в его гнилой, никчемной жизни не было.       Целовать Чанёля, физически чувствовать его присутствие, иметь возможность прикоснуться — все это стоит потерянного разума.       Юноша боится потерять тонкую нить между ними. Он знает, что не получит большего, знает, что это вскоре закончится. Но ему так нравится, просто до смерти. Он льнет к чанёлевским устам, медленно двигая своими и поочередно вбирает в плен то одну, то другую. Целомудренный, нежный, горестный и самоубийственный. Теперь Бён точно не боится.       Он не готов жить до самой старости лишь с воспоминанием чужой ласки. Уж лучше погибнуть сейчас, когда чужие касания отзываются теплым покалыванием на коже.       Бэкхён не знает, сколько это длится. Он теряется во времени, будто прошли века, едва ли не тысячелетия. Но от силы его больной мозг позволяет ощущать призрачные, ненастоящие губы, руки всего-то несколько секунд. И, когда парень открывает глаза, он понимает, что в комнате, кроме него самого, никого нет. Мрак, темнота, расцветшая плесень по углам и эфирный аромат гнили, чумной падали. Он снова один, и только ощущения конца и одиночества метастазами цепляющимися за органы, переплетения мышц и связок его преследует. Бён точно осознает, что Чанёль больше не вернется. Чанёля больше нет. И от этого хочется блевать бензиновыми разводами.       Быть может, LSD усиливает эффект, но парня рвёт на части, ломает до вопля, до выкрученных суставов.       Бэкхён не может без Чанёля, который подарил последнюю трапезу перед казнью.       Утром солнце никого не разбудит. Оно будет бегать лучами по комнате, согревать мебель и поблескивать в отражении окон и зеркал.       Утром солнце не поприветствует одного юношу в типичной однокомнатной сеульской квартире, потому что он будет лежать в ванне полной кровавой воды с пустым zip-пакетом из-под оставшейся таблетки на раковине и потерявшимся лезвием на дне, прямо под собой.       Утром солнце не облюбует теперь мертвенно-бледное, почти синеватое лицо, не прикоснется к вспоротым от кистей к локтям рукам, не отразится в темных озорных глазах, что закрылись навсегда.       Утром солнце погасло.