В нашей спальне, после войны

Тяжелая деревянная дверь открывается неслышно – на удивление, за сохранностью интерьера в этой дыре следят свято. Некоторое время Чуя стоит на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полутьме небольшого зала, еще более мутной после яркого солнца снаружи. В воздухе плавает сигаретный дым, в колонках под самым потолком негромко играют «Lynyrd Skynyrd», за столиком в углу двое парней с фермы неподалеку увлеченно режутся в кости, в общем, всё как всегда, как в любой из дней, прожитых здесь, на этой земле, вдали от того, без чего, как когда-то казалось, он не сможет обойтись. Как оказалось, очень даже сможет. Практически без всего – кроме самого главного. В конце концов, нет особой разницы, на какой край света сбегать от самого себя. Чуя устало отгоняет нахлынувшие тоскливые воспоминания. Их время еще придет, поздним вечером и потом ночью, когда он будет лежать, глядя в потолок и убеждая себя, что это просто обычная бессонница. Он вздергивает подбородок, цепляет на лицо привычную кривую ухмылку и проходит вглубь помещения. Сэм – владелец и бессменный бармен этой забегаловки – приветственно кивает ему. — Доброго вечера. — Отставив начищенный до блеска стакан в сторону, он опирается ладонями о стойку и улыбается. Чуе кажется, что белизна его зубов ослепляет, но возможно, это всё из-за контраста с чёрной как уголь кожей. — Тебе как обычно? – Да, пожалуй. — Кивнув, Чуя снимает потрепанную ковбойскую шляпу, кладет её на высокий стул, а сам садится рядом. — Какие новости? — Да какие у нас могут быть новости. — Сэм, загадочно усмехаясь, бросает в приземистый бокал три кубика льда и заливает их сверху янтарным терпко пахнущим виски. Чуе кажется, что кубики в бокале соединяются в идеальный ледяной шар, и он на мгновение зажмуривается, прогоняя неуместную ностальгию. — У Бена вот прибавление. — Опять? — вполне искренне ужасается Чуя. Тут любой бы ужаснулся — это уже девятый ребенок, а жена Бена, сколько Чуя её помнит, вечно ходит или беременная или только что после родов. — Я что, так давно у тебя не был? — Да нет, просто я давно про Бена не рассказывал, — смеётся Сэм, и Чуя, качая головой, делает глоток из своего бокала. Виски, честно говоря, так себе, особенно для такого искушённого ценителя, каким Чуя считает себя по праву. Но тут его гастрономические доёбки будут точно не к месту: другого виски всё равно не подадут, а обиженно коситься будут ещё долго. Так что пусть его. И так сойдёт. Ему уже давно многое сходит «и так». Удивительно, как быстро перестают быть важными вещи и события после того, как ты по собственной воле отказался от самого ценного. Потеряв самое ценное, перестаёшь обращать внимание на мелочи вроде херового виски, долгой непогоды или полосы неудач. По сравнению с этой потерей вся жизнь кажется одной сплошной чёрной полосой. — Роза о тебе справлялась, ну, ты понимаешь, — тем временем продолжает Сэм и с заговорщицким видом двигает бровями вверх-вниз, на что Чуя только закатывает глаза. — Тут и дурак бы догадался. Конечно, он всё понимает, но увы: какой бы красоткой Роза ни была, его сердце безнадёжно занято. — Генри заезжал, сказал, что дела совсем хреново. — Сэм смешивает в бокале коктейль для нового посетителя и зачем-то смотрит его на свет. — Собирается продавать ферму и уезжать в город. — Счастья искать, что ли? — уточняет Чуя скептически. — Да хрен его знает, что он там, в городе, искать собрался. — Сэм пожимает плечом и закидывает на него полотенце — такое же ослепительно-белое, как и его зубы. — По мне, так не место красит человека, а наоборот. — Да уж, — рассеянно бормочет Чуя, глядя в окно и покачивая в руке бокал. Там, за окном закат раскрашивает небо во все оттенки жёлтого и фиолетово-розового, дневная жара уже спала, и запылённый воздух пропитан предвкушением долгожданной грозы, а здесь, в маленьком баре на окраине Ла-Порте, Техас, Соединённые Штаты Америки, Чуя Накахара, бывший глава Исполнительного комитета Портовой мафии Йокогамы, лучший и самый верный соратник её бессменного босса Мори Огая, сидит и думает о том, что уже вряд ли когда-нибудь сумеет почувствовать себя счастливым по-настоящему. Счастье — это точно не место. Но определённо, счастье может заключаться в чём-то простом. В прикосновениях тёплых пальцев к щеке ранним туманным утром, когда огромный город спит и лишь готовится к новому бесконечному дню. В свежем запахе кожи после душа, когда с чужих мокрых волос на твоё плечо падают остывшие капли воды. В крепкой хватке чужой руки на запястье, после которой вновь становишься человеком. В паре слов, сказанных мимоходом, шёпотом, со смехом, серьёзно, на бегу, перед тем, как расстаться навсегда… Определённо, счастье может заключаться в паре слов. Чуя давно перестал задумываться о столь высоких материях. Но жить без них так и не научился. Он потерял своё счастье по собственной воле, и ничего уже не исправить и не вернуть. — Ты-то как, не надумал домой возвращаться? — вдруг спрашивает Сэм, и этот вопрос настолько внезапен, что Чуя удивлённо таращится на него несколько секунд прежде, чем ответить: — Нет. С чего ты взял? Спрашивать о подобном здесь — дурной тон и верх фамильярности. Почти с самого начала Чуя уяснил один непреложный факт: на самом деле, никому ты здесь не интересен. Разве что поначалу, но и то лишь потому, что чужак, вторгшийся на обжитую территорию. Не мешаешь, не строишь козней, не наезжаешь по поводу и без — и до тебя никому нет дела. Живи себе да живи, никто слова не скажет, ещё и помогут, если попросишь по-человечески. И в то же время, если тебя действительно признали своим, можно всегда рассчитывать на помощь и соблюдение личных границ — если, конечно, ты не полный мудак. Но мудаков в таких краях своими и не признают. Тем удивительнее вопрос Сэма, особенно с учётом того, что ему, судя по взгляду, на самом деле интересно. — Да не знаю, просто захотелось спросить, — отмахивается тот, протирая и без того идеально чистую стойку. В неё уже можно смотреться, как в зеркало. — Ты в последнее время какой-то совсем смурной ходишь, вот я и подумал, может, скучаешь по дому. — Ну я никогда не говорил, что не скучаю. — Чуя пожимает плечами, разглядывая медленно тающий в бокале лёд. — Просто так получилось. — Понял, больше не лезу, — говорит Сэм, метнув в него задумчивый взгляд, и отходит к другому краю стойки, чтобы встретить новых посетителей. Вечер выходного дня, всем хочется расслабиться. Чуя оставляет пустой бокал и пару купюр и, на ходу надевая шляпу, выходит из бара. Притормозив на крыльце, вытаскивает из кармана джинсов смятую пачку сигарет, закуривает и неторопливо направляется к тому месту, которое вот уже почти пять лет называет домом. Хотя, конечно, это только название. Так получилось, что домой он никогда не вернётся. Он действительно скучает. В Японии он оставил многое — и это не только и не столько место, где жил или куда приходил переночевать. Когда-то у него был настоящий дом. Потом чужие амбиции и собственная глупость разрушили его, и ничего не осталось. Совсем ничего. Кроме воспоминаний и тоски по любви, которая всё ещё не даёт спать до утра. Порой власть несбывшегося оказывается настолько сильной, что ей невозможно противопоставить ничто из реального. Наверное, он до конца своих дней будет жалеть, что когда-то поддался и не выбрал другой путь — более опасный и трудный, но тот, который сохранил бы его дом. Он действительно скучает. Ему было что терять, и он это потерял. Он никогда не перестанет жалеть.

***

Здесь, в Америке, время тянется по-другому: быстрее и одновременно с этим словно стоит на месте. Дни летят один за другим, похожие, как две капли воды, в бесконечной круговерти повседневных, рутинных дел, проходят недели и месяцы, но порой Чуе кажется, что время словно застыло, и он застыл в нём, как в паутине, без надежды выбраться, со стороны наблюдая за собственной жизнью, лишённой всякого смысла, кроме того, чтобы просто существовать. Обычные дни обычного человека наполнены массой дел. Оказывается, он о многом забыл за безбедные годы работы на Портовую мафию. Чем менее благоустроено твое жилище, тем этих дел больше, а Чуя намеренно отказался почти ото всех благ, чтобы бездельем не усложнять себе жизнь. Когда тебе постоянно нужно обеспечивать себя самым необходимым, не до высоких материй, прямо скажем. Но он всё равно умудряется забивать себе голову разной бессмысленной, бередящей душу хренью. Как выяснилось, он куда более чувствительный и сентиментальный идиот, нежели всегда считал. И он знает как минимум одного человека, которого искренне повеселило бы это известие, но… Вряд ли этого человека теперь обрадует хоть одно известие о нём, так что забыли. Раздолбанный пикап подскакивает на ухабах и колдобинах, но руля слушается всё ещё хорошо. Чуя расслабленно ведёт одной рукой, курит в открытое окно, морщась, когда дым попадает в глаза. Сегодня воскресенье, а значит, настала пора пополнить запасы еды и бытовых вещей. Ему нужно не так уж и много, но ради разнообразия Чуя предпочитает ездить в Хьюстон. Там в кофейне на Джефферсон-стрит можно разжиться отличным кофе, погулять по паркам и скверам, посмотреть на цивилизацию, от которой он скоро, наверное, окончательно отвыкнет и превратится в неотёсанного мужлана, похожего по характеру на местных. На самом-то деле, ему никогда не нужно было много. На самом-то деле, всё, что нужно, у него было когда-то. Легендарное «all you need is love» Чуя услышал лишь здесь, в Америке — и, услышав, понял, что ничего точнее и искреннее человечество уже не придумает. Его внешний вид и акцент поначалу вызывали здесь недоумение и понятный интерес, но Чуя всегда хорошо сходился с людьми. Уже спустя пару месяцев он стал тут почти своим, несмотря на то, что забрался в глушь, где к чужакам относятся настороженно. Ему даже помогли выбрать дом и посоветовали страховую компанию. Кажется, это было вчера… А ведь, на самом-то деле, сколько? Неужели действительно почти пять лет прошло? Действительно… Пять чёртовых лет. С ума сойти. Уже пять лет его жизнь — это суровые загорелые фермеры, будто прямиком из фильмов про ковбоев и индейцев, прерии и перекати-поле, сезоны дождей и ураганов, невысокие домишки, раздолбанный пикап и дрянной виски в забегаловке старины Сэма, залётные байкеры и схлопотавшие внезапную поломку автомобилисты из местных, кому срочно понадобились услуги эвакуатора или механика. Деньгами за время работы на Мори Чуя обеспечил себя на две жизни, но работа нужна, чтобы не вызывать подозрений. Да и отвлекает хорошо, меньше думаешь о всяком… Это не значит, что он совсем не думает — но сейчас с этим хотя бы можно жить. Он привык. Смирился. Почти… Уже пять лет он не был дома. Но он ничего не забыл. Ни единого слова, вздоха и взгляда, напротив: кажется, будто с каждым днём эти воспоминания становятся только острее. Словно ускользающая, как красота юности, память, намеренно поставила сама себя на вечный «стоп» и не собирается облегчать ему жизнь тускнеющими воспоминаниями о тепле рук и губ. Чуя помнит всё. Потому что по-прежнему любит.

***

Первые полгода были самыми тяжёлыми. Ожидаемо, впрочем: ничто так не выбивает почву из-под ног, как «никогда», если другого выхода нет. Другого выхода у Чуи не было. У них обоих — не было, хотя, наверное, каждый хотел иначе. Чёрт, он ведь и подумать не мог, что когда-нибудь они на самом деле станут врагами. Он и подумать не мог, что когда-нибудь пульс на чужой шее будет бешено биться под его пальцами не от желания, а от страха. Возможно, и от желания тоже — в конце концов, Дазай никогда не отказывался от мыслей о смерти. Просто в какой-то момент Чуя, похоже, совсем утратил связь с реальностью, потому что ему начало казаться, что он смог пробудить в Дазае желание жить. Он ошибся. Во всём. Даже в себе. — Убей меня, Чуя. Голос Дазая тяжелый, тягучий и вязкий, во взгляде творится настоящий ад, пальцы мертвой хваткой окольцовывают запястье, и Чуя честно пытается воззвать к своей ярости, вытащить наружу то, за что ненавидит Дазая, чтобы его ненависть заставила пальцы сжаться сильнее и покончила со всем этим навсегда. Он честно пытается, но ничего не выходит. То, что ещё секундой ранее он сделал бы не задумываясь, сейчас кажется просто невозможным. Чудовищным. Невыполнимым. Он действительно думал, что ненавидит. Дазай смотрит ему в глаза, не мигая, дышит приоткрытым ртом. Он улыбается. Чуя вспоминает. Сентябрьский мутный рассвет, тридцатый этаж, чашка чая у Дазая, кофе, крепкий и густой, как смола – у него самого, и одна постель на двоих. Тогда он ещё верил, что всё произошедшее ночью останется там, в тумане осеннего утра, тишине гостиничного номера в Токио, пройдёт вместе с похмельной головной болью, спишется на лишние шоты текилы и забудется, как ещё одна ошибка, которую не исправит время. Не вышло. Ни у Дазая, ни у него самого. Чуя закрывает глаза и делает глоток из горла. Воспоминания наслаиваются одно на другое, от них уже трудно дышать, но лицо Дазая перед глазами настолько чёткое, как будто он стоит напротив. Как будто прямо сейчас, в этот момент, а не пять долгих лет назад говорит сакральное: «Рано или поздно ты позвонишь мне. Я буду ждать твоего звонка, Чуя». Зачем, твою мать, зачем он это сказал тогда? Почему просто не мог промолчать, отпустить, забыть? Жить дальше, в конце концов, и дать жить ему. Или хотя бы доживать — потому что жизнью это назвать сложно. Это единственное, что до сих пор не даёт Чуе покоя. Неужели Дазай всё ещё ждёт?

***

Порой становится просто невыносимо. В такие вечера и ночи Чуя предпочитает напиваться до беспамятства, спрятав заранее телефон там, куда будучи пьяным точно не доберётся. Но в этот раз он не то мало выпил, не то спрятал недостаточно хорошо. А может, просто устал. У любого человека есть предел прочности. Свой собственный Чуя Накахара исчерпал уже давно. Мысли мелькают, одна чернее другой, и за ними Чуя не успевает понять, что уже набрал единственный на всю книгу контактов номер. И остановиться, конечно, тоже не успевает. Длинный, чуть нервный гудок прерывается именно тогда, когда Чуя, спохватившись, уже хочет сбросить звонок. — Я слушаю. Всего два слова — но они лишают его силы воли, одним махом отбрасывая на долгих пять лет назад. В тот день, когда его жизнь разделилась на «до» и «после». До и после того, как он вычеркнул из своей жизни Дазая для того, чтобы сохранить жизни им обоим. От голоса Дазая, чуть хриплого — точно, он наверняка спал, в Японии сейчас утро, идиот, — далекого, неизменно родного, перехватывает дыхание и сердце срывается в бешеную скачку. В горле пересыхает, и Чуя понятия не имеет, что говорить. Ни одного слова в голове. Вообще. Все мысли заглушает бешеный рев крови в ушах. — Я слушаю, говорите, — требует Дазай, но как-то устало. Чуя разглядывает потолок над головой и пытается представить, где Дазай может быть: у себя дома или нет, в кровати или, как часто бывало в то время, когда всё было хорошо — раньше Чуе казалось, что хорошо у них вообще не было, но потом он понял, что ошибался, — уснул на диване в своём кабинете, а если дома, то во сколько уснул, что ему снилось, как крепко он спал, когда Чуя позвонил, и… Один ли? — Чуя… Это ты? — внезапно тихо, словно не веря самому себе, спрашивает Дазай, и мир обрушивается на Чую всей тяжестью, неподъемной, глухой пустотой и надеждой, которая еще теплится под развалинами и болью. — Чуя, не молчи, — на этот раз Дазай не требует. Просит. А Чуя, как одержимый, цепляется на мелькнувшую мысль о том, что Дазай никогда раньше его ни о чем не просил. Вернее… Не просил ни о чем настолько искренне. Чуя откидывает голову, ударяется затылком о стену и закрывает глаза, продолжая сжимать телефон враз заледеневшими пальцами. Он молчит. Дазай молчит тоже, и это молчание осязаемо, хоть ножом режь или пробивайся через него с боем, хотя нет, хватит, навоевались. Чуя предпочел бы скомкать его и выбросить в ближайшую урну, как пустую пачку из-под сигарет, но вместо этого лишь плотнее смыкает губы. И жмёт на отмену вызова. Экран послушно темнеет, и Чуя выключает телефон, мысленно ругая себя за слабость. Вслух ругаться нет сил, кажется, все они уходят на то, чтобы поддерживать работу сердца, с бешеной скоростью перекачивающего кровь, будто он убегал, спасаясь от погони или несуществующих страхов. — Твою мать. — Чуя поднимается на ноги и, пошатываясь, идёт на кухню за новой бутылкой. Распахивает окно и, невидяще наблюдая за вспыхивающими на горизонте молниями, долго курит, до тех пор, пока сердце не успокаивается, а всё вокруг не накрывает сплошной пеленой дождя. Чуя знает, что в безопасности: его номер не определится, он позаботился о том, чтобы его никто никогда не нашёл. Но, господи, он даже представить не мог, что способен так сильно скучать.

***

Проливной дождь для этого времени года — явление экстраординарное. Чертыхаясь, Чуя заводит байк в гараж, скидывает капюшон, отогревает горячим дыханием задубевшие пальцы. Прежде, чем ехать куда глаза глядят в надежде убежать от тоскливых мыслей и самого себя, нужно было хоть прогноз погоды посмотреть. С того вечера, когда он, не выдержав, впервые за пять лет позвонил Дазаю, минуло три дня. Эти дни были гораздо длиннее, чем все прожитые в одиночестве годы. Практически бесконечными. Остановившись на пороге гаража, Чуя приваливается плечом к стене, привычным жестом вытаскивает из кармана джинсов пачку. Сигареты слегка отсырели, но со второй попытки удаётся прикурить, и он, запахнув куртку, длинно затягивается, разглядывая серое унылое небо. Дождь не успокаивается, по ощущениям, зарядил на всю ночь. Вместо сердца в груди — неудобный, с трудом переваливающийся с места на место комок, и кажется, что он не так уж необходим для жизни. Выключить бы хотя бы на сутки, чтобы не ныло так невыносимо. Если большую часть времени сердце нужно лишь затем, чтобы перекачивать кровь и болеть о несбывшемся, то, может, ну его к чёрту? Всё, лишь бы избавиться от этого мерзкого ощущения отчаяние-обречённость-надежда_мрак-«забудь об этом, ничего уже не вернуть». Чуя сбился со счёта, сколько раз за эти три дня обругал себя идиотом. Потому что, вопреки инстинкту самосохранения, ждал, что, каким-то неведомым образом раздобыв его номер, Дазай перезвонит. Хотя, это бред, конечно. Чуя тщательно замёл все следы, и раз его до сих пор не нашли, то уже никогда не найдут. Вариант, что никто не искал, он отмёл сразу, как неправдоподобный. Не для того Мори гнул и ломал его под себя столько лет, чтобы так просто отпустить. Мори не из тех, кто смиряется с поражением. Мори из тех, кто добивается своего любыми путями. Чуя не удивится, если выяснится, что его всё ещё ищут. Возможно, не так интенсивно, как в самом начале, но вряд ли он когда-нибудь сможет почувствовать себя по-настоящему в безопасности. Докурив, он выбрасывает окурок в мокрую урну и идёт в дом. В доме прохладно и сумрачно, едва заметно пахнет затхлым. Надо бы перекусить, даже есть, чем, вот только не хочется. Чувство голода безнадёжно проигрывает прочим чувствам: тоске, усталости, скорби. Чуя ловит себя на мысли, что на самом деле будто скорбит по покойнику — вот только никто не умер. И ничто не мертво. Он по-прежнему чувствует. По-прежнему любит, и вряд ли когда-то это изменится. Чуя ставит греться чайник, растапливает камин в гостиной и, сидя напротив, наблюдает за пляшущими над дровами весёлыми языками пламени. Он не смотрит на лежащий на низком столике телефон. Не смотрит. Но почему-то уже спустя пару минут держит его в руке. Экран гладкий, в правом верхнем углу три дня назад появилась глубокая трещина — после звонка Дазаю он так сильно сжимал телефон, что едва не раздавил. Чуя смахивает блокировку, бездумно открывает телефонную книгу — но, очнувшись, чертыхается в голос. Идиот конченый. Остановись, чёрт бы тебя побрал, хватить бередить себе душу, зачем? Ответа на этот вопрос Чуя не знает. Не знает он и того, почему воспоминания и чувства всё ещё такие яркие и живые, словно всё, что было между ним и Дазаем, было вчера. Время не лечит, время лишь притупляет боль, но в его случае, похоже, и этот вариант не работает. А ещё время стирает из памяти плохое, оставляя только хорошее. Ссор и расставаний Чуя не помнит — помнит лишь жаркие примирения и обещания, что такое больше не повторится. Не помнит он и сказанных в ярости слов — помнит лишь то, как просил прощения и как просили прощения у него. Они действительно делали и говорили друг другу многое на порыве. Но никогда — ничего такого, что безвозвратно убивает любовь. Наверное, потому она и жива до сих пор, наверное, потому всё ещё терзает его или спасает — хрен её разберёт. Любовь, если она настоящая, как мафиозные боссы — тоже до последнего не сдаётся. Вряд ли когда-нибудь он поймёт, как его вообще угораздило влюбиться в Дазая. Вопреки здравому смыслу, Чуя ни о чём не жалеет. Он приходит в себя в тот момент, когда слышит в ухе короткое и уверенное: — Здравствуй, Чуя. Твою мать! Он не понимает, как, блядь, это произошло, как, когда, господи, он настолько перестал контролировать своё тело, что всё, связанное с Дазаем, перешло в разряд условных рефлексов, почему его руки действуют отдельно от мозгов. Мгновение он пытается прийти в себя, осознать, что теперь делать… Но что тут сделаешь, если он уже звонит, и Дазай уже ответил ему, и, чёрт… — Не вешай трубку. Я знаю, что это ты, — говорит Дазай, и сердце Чуи обрушивается в пятки — чтобы в следующий момент стремительно взлететь вверх и затрепыхаться где-то в горле уже вовсе не неудобным комом, а птицей, выпущенной, наконец, из клетки, где едва не погибла, тоскуя по лету за окном. Это какая-то долбаная магия. Или просто — Дазай. Самые безрассудные и опасные поступки в жизни Чуи были связаны именно с Дазаем. Самые безрассудные — и прекрасные. И самые безрассудно-прекрасные чувства — тоже. Проверка временем и разлукой слишком затянулась. Чуя выдыхает, тщетно пытаясь успокоить сорвавшееся в бешеный галоп сердце. Он понятия не имеет, что нужно сказать, вернее, что в таких случаях говорят, вернее, что Дазай хочет от него услышать. Наверное, ему самому хочется сказать так много, что он просто не знает, с чего начать. Дазай оказывается смелее. И проницательнее. — Я знал, что ты когда-нибудь позвонишь. Дазай никогда не говорит о чувствах прямо. Не может, не хочет, не умеет — на самом деле, неважно. Чуя давно научился смотреть глубже и видеть истинный смысл: по паузам между слов, по глубине и серьёзности тона, по взгляду, непроницаемому для прочих, но для него всегда очевидному, по жестам и мимике, и прикосновениям длинных пальцев к лицу. Или, как сейчас, по едва слышным, но почти осязаемым вздохам и улыбке, сквозящей между строк. Дазай сказал то, что сказал, но на самом деле его слова означают другое. Это его способ передать чувства, который Чуя принял как должное и научился ценить. «Я хочу тебя увидеть» — говорит Дазай. и «Я рад, что ты помнишь обо мне» и «Я тоже о тебе помню» и «Я скучаю, Чуя. Очень» Сглотнув, Чуя сползает с кресла на пол, сдавливая трубку одеревеневшими пальцами. Перед глазами, как кадры фильма, поставленного на перемотку в обратном порядке, мелькают все значимые моменты из когда-то одной на двоих жизни: та самая ночь в отеле, и первое нормальное свидание спустя полгода, и то, как Дазай пролил на себя кофе, пока они гуляли в парке, а потом измазал Чую мороженым, и поцелуй на крыше Лэндмарк Тауэр, пока стояли на самом краю иррационально без боязни упасть, и как Дазай касался его после Порчи — всегда бережно, нежно, как будто боялся сломать или причинить больше боли, хотя, от него, наверное, Чуя смог бы стерпеть любую боль… И тот самый день, когда видел его в последний раз — и, убирая пальцы от его горла, со всей ясностью расписывался в собственной обречённости. Обречённости любить Дазая всю эту чёртову жизнь. — Если что, у меня всё нормально, — говорит Дазай, и в его голосе слышна ирония — та самая, горькая, его фирменная, без которой он не был бы собой. «Я так тебе рад» — хочет сказать Чуя, но вместо этого молчит, сжимая кулак с такой силой, что неровно обрезанные ножом ногти впиваются в ладонь, вспарывая загрубевшую кожу. — Ацуши с Кёкой поженились, кстати, — тем временем продолжает Дазай, как ни в чём не бывало, словно они расстались вчера, прерванные очередным форс-мажором, договорившись закончить позже по телефону. — И, я надеюсь, ты сидишь, потому что Акутагава теперь глава Исполнительного комитета. Вроде бы, справляется. Дазай рассказывает ещё что-то, долго, обстоятельно, с подробностями и вдохновением, шутит, несёт полную чушь, перескакивает с темы на тему, а Чуя просто слушает, не особо, впрочем, стараясь уловить смысл — просто наслаждается звуками любимого голоса и тем странным спокойствием, которое приходит всегда вместе к нему с Дазаем. Хотя, казалось бы, где спокойствие и где Дазай? Но Чуе спокойно. Ему хорошо. Он искренне рад. И за Ацуши с Кёкой, и за Акутагаву, и за всех остальных — за всех, кто остался жив в той чудовищной мясорубке, в которую когда-то их втянули амбиции Мори и нежелание Фукудзавы идти на уступки ни в чём. На тот момент, когда Чуя решил уйти, Акутагава лежал в коме после засады, в которой потерял весь отряд, и приказ Мори убить Дазая был продиктован исключительно желанием лишить Агентство головы. Ведь всем известно, кто разрабатывал для них самые стратегически успешные планы. Но Чуя не смог. Не смог убить Дазая. Уже сжимая пальцы на его горле, наблюдая, как в тёмных глазах гаснет жизнь, чувствуя судорожное биение пульса на шее, просто не смог — в тот момент из него будто разом выжали силы, хотя было достаточно одного, последнего движения. Он всегда был очень силён физически. Интересно, смог бы Дазай убить его, если бы получил приказ? Они были вместе несколько лет, но, наверное, жизни не хватит изучить Дазая настолько, чтобы видеть истинные причинно-следственные связи его поступков. Всё началось с одной-единственной ночи — спонтанной, пьяной, горячей, как песок в пустыне, когда солнце стоит в зените, страстной, сладкой и нетерпеливой, как предвкушение сбывшейся мечты. И точно таким же той ночью был Дазай — горячим, сладким и нетерпеливым, Чуя не помнил, что они говорили друг другу, вернее, шептали пересохшими губами, когда целоваться уже не было сил, а остановиться — возможности, он помнил лишь чувства. Эмоции. И ощущения — звуки, запахи, прикосновения, которых было катастрофически мало. Впервые коснувшись Дазая так, он уже знал, что захочет ещё. И хотел после — до дрожи в пальцах и саднящих губ, жадно, невыносимо. Дазай словно привязал его к себе той, самой первой ночью, и не отпустил до сих пор. А может, всё дело в том, что Чуя не хотел, чтобы его отпускали. — Мне нужно идти, — говорит Дазай внезапно, и Чуе хочется закричать, что он против, что он не наслушался, что он так соскучился, что не выдержит больше ни дня... Он сбрасывает вызов первым — нет смысла затягивать агонию. Но слова Дазая, сказанные напоследок, отпечатываются в памяти, оставаясь в ней не то знаком, не то путеводной звездой, не то мечтой, которая казалась несбыточной, но оказалась гораздо ближе, чем думал. «Я буду ждать, когда ты позвонишь мне снова, Чуя»

***

Со временем это входит в привычку, становится почти нормальным. Звонки. Голос. Разговоры. Нет, не так. Это не разговоры — это монологи. Долгие, практически непрерывные, тягучие, как густой мёд. Очень расслабленные и спокойные, словно они не в полумире друг от друга, а в паре кварталов и вот-вот встретятся. Но… Они не встретятся. От этого Чуе хочется выть раненым зверем и ненавидеть себя за то, что вновь разбередил эту рану. Ему хочется остановиться. Он знает, что остановиться уже не получится. Остановиться значит вновь пытаться забыть Дазая, мучить себя, изматывать, уговаривать, бороться с собой. В этом виде единоборств чёрного пояса ему не видать. Он так устал, что сил на бессмысленные и бесполезные бои у него не осталось. Звонки, разговоры и голос Дазая — всё, что есть у него теперь. Всё, что осталось от дней и ночей, которые были у них когда-то. От целой жизни, которая могла бы быть, если бы каждый из них думал не о себе. Чуя звонит и молчит. Дазай всегда берёт трубку после третьего гудка. Дазай всегда говорит «Здравствуй, Чуя», а потом рассказывает обо всём, что происходит в его жизни. Он ни о чём не спрашивает, да даже если бы и спросил, Чуя не стал бы отвечать. Рассказать ему, в сущности, нечего. Кроме как о том, как сильно он соскучился. И о том, как сильно любил когда-то. Ни о том, ни о другом он никогда не заговорит. Возможно, он попросил бы прощения, если бы нашёл в себе силы просить. Но Чуя молчит и слушает. Голос Дазая успокаивает, почти убаюкивает, в последний раз Чуя едва не уснул под эту умиротворяющую болтовню о ничего не значащих вещах. Дазай говорит: — Я купил новую кровать, — и Чуя представляет, как Дазай сперва долго ходит по магазинам в поисках того, что сам плохо представляет, а потом покупает первую попавшуюся кровать, и командует рослым грузчикам заносить её вот так и ставить вон туда, а потом долго сидит посреди комнаты, разглядывая приобретение и пытаясь понять, зачем ему вообще понадобилась кровать. Дазай говорит: — У Рампо скоро день рождения. Понятия не имею, что ему дарить. Ацуши считает, что лучший подарок — это книга, но у Рампо столько книг, что он сам кого хочешь одарит, и ещё останется. Чуя фыркает, представляя, как Дазай сидит в офисе Агентства, с задумчивым видом листая сайты, предлагающие различные сувениры, в итоге покупает какую-нибудь совершенно бесполезную и ненужную хрень и преподносит её Рампо с торжественным видом и словами о том, что это самая необходимая в хозяйстве вещь. Дазай говорит: — Я завёл себе кота. Он такой же рыжий, как ты. И такой же вредный, — и Чуе стоит немалых усилий промолчать в ответ на это провокационное заявление. Ни один их разговор даже сейчас не обходится без провокаций и подколов. В этом весь Дазай. Он всегда был таким. Чуя уверен что и сейчас в нём мало что изменилось. Это отчего-то ему очень нравится. Прощается Дазай тоже всегда внезапно. Обычно он обрывает сам себя на полуслове, бросает что-то вроде «ладно, мне нужно бежать, у нас тут опять конец света намечается», обещает ждать звонка и отключается так быстро, словно боится, что в этот раз Чуя всё-таки решится и попросит его не уходить. Но сегодня что-то меняется. Чуя чувствует это в тоне Дазая — какую-то странность, вязкую, затягивающую интригу, словно Дазай очень хочет что-то сказать, но не позволяет себе, ограничиваясь привычным форматом общения. «Общения», ну конечно. Если вздохи Чуи в трубку можно считать ответными репликами, то пусть будет общение. С их первого не_разговора прошло полтора месяца — вернее, сорок три дня, и да, Чуя так жалок, что считал. — Поговори со мной, — вдруг просит Дазай, и это так… отчаянно, что у Чуи перехватывает дыхание. Он действительно собирается отключиться, но в этот момент Дазай повторяет, чуть настойчивее, но всё с той же почти мольбой: — Пожалуйста, Чуя. Я хочу тебя услышать. Чуя сглатывает и разлепляет враз пересохшие губы. Дазай больше ничего не произносит, но напряжение, застывшее в воздухе, внезапно напоминает Чуе напряжение их последней встречи. — Что ты хочешь услышать? — спрашивает Чуя хрипло и в первое мгновение почти пугается звуков собственного голоса, так неестественно он звучит в звенящей тишине и темноте гостиной. Он всегда звонит Дазаю вечером, почти ночью, наплевав на часовые пояса, будто проверяет его на прочность. Дазай отвечает всегда. — Не знаю. Что угодно. — Дазай вздыхает, и Чуя как наяву представляет, как он задумчиво кусает губы. — Может быть, я всё ещё не уверен, что ты мне не кажешься. — Я жив, — говорит Чуя. — Со мной всё нормально. И… — он с шумом втягивает воздух носом, чтобы на одном дыхании выпалить: — Я тоже рад тебя слышать. Вопреки собственным ожиданиям, признание приносит неожиданное облегчение. Твою мать, почему он решился заговорить только сейчас? Это ещё один поступок, объяснения которому Чуя до конца жизни не найдёт. — Я знаю, — тихо и мягко отвечает Дазай, и в его голосе угадывается улыбка. — Тут без тебя… — он запинается, — не так. Не то. Если понимаешь, о чём я. — Понимаю, — эхом отзывается Чуя, внезапно осознавая, что это, пожалуй, самый откровенный их разговор за всё время. — Понимаю, Дазай. Здесь без тебя… тоже. Как всё-таки забавно порой люди распоряжаются словами. Кажется, что они почти ничего друг другу не сказали — но на самом деле, сказали всё. Всё, что имело значение. Чуя почти решается спросить Дазая, какого хрена он недоговаривает, когда тот внезапно произносит: — Я найду тебя, Чуя. Я почти у цели. И бросает трубку до того, как Чуя успевает осознать сказанное и, конечно, возразить. Чуя тупо смотрит на погасший телефон в своей руке и лишь спустя несколько секунд до него доходит весь смысл этих слов. «Я почти у цели». Что может означать лишь одно: всё это время, чёрт, всё это время Дазай _искал_ его. И продолжает искать до сих пор, невзирая на то, сколько усилий Чуя приложил к тому, чтобы исчезнуть со всех радаров. И наверняка найдёт, если постарается, потому что Дазай, чёрт бы его побрал, из тех людей, кто всегда добивается своего. В конце концов, он достойный ученик своего учителя. Выругавшись, Чуя сползает спиной по стене и невидящим взглядом смотрит в стену напротив. Сердце в груди колотится так, словно он решил попробовать себя в беге на короткие дистанции, а мысли в голове наскакивают друг на друга, как стая бешеных обезьян. Чуя знает: Дазай не станет его искать для того, чтобы убить. Слишком много времени прошло, сейчас ситуация наверняка изменилась в корне, да и все эти звонки — лишнее доказательство того, что им нечего больше делить. Кроме любви, которой, как выяснилось, обоим оказалось мало. По прошествии времени многое, что прежде было важным, неизбежно утрачивает свою значимость. Почти всё. Но только не настоящие чувства. То, что между ними было, было настоящим, и Чуя убеждается в этом с каждым чёртовым днём, проведённым вдали от Дазая. «Я найду тебя, Чуя». Что же… Вряд ли, находясь здесь, он сможет как-то этому помешать. Чуя никогда с такой радостью не расписывался в собственной беспомощности.

***

Проходит ещё почти месяц — без звонков, разговоров и признаков жизни по ту сторону телефонной сети, сколько бы Чуя ни предпринимал попыток и сколько бы ни ждал ответа, — прежде чем он решается признаться себе: его обманули. Возможно, ненамеренно, возможно, у Дазая просто ничего не вышло, и он решил забить, Среда, четыре утра, Чуя лежит без сна, пялясь в потолок и думая о том, как мог быть таким идиотом. Он не отдавал себе отчёта, что весь этот месяц жил исключительно предчувствием встречи, и отказываться от этого почти так же невыносимо, как отказываться от жизни с Дазаем. Пусть даже жизнью это можно назвать лишь с натяжкой. Быть с Дазаем — это извечный риск, существование на грани, балансирование на краю пропасти, бег по лезвию бритвы. Вечное ожидание чувств. Дазай и сам-то не особо хорошо себя знает, что уж говорить об остальных. Но Чуя никогда не сомневался, что Дазай не бросает дела на середине. По крайней мере, важные для него дела. Выходит… Неужели всё это для Дазая было неважным? Слабый, едва заметный шорох с первого этажа вдруг привлекает его внимание. Чуя уверен, что это не вор — в его нынешнем доме, в отличие от бывшего, красть нечего. Он уверен и в том, что сможет справиться с незваным гостем, кем бы тот ни был, поэтому, поднявшись с кровати, бесшумно выходит из спальни. Застывает на верхней ступеньке лестницы, оглядывая первый этаж, а потом громко спрашивает: — Кто здесь? В ответ, как и ожидалось — тишина. Чуя спускается по скрипучим ступенькам, более не скрываясь, обходит первый этаж... И останавливается напротив плотно прикрытой двери кухни, из-под которой пробивается полоска слабого света. Ну нихрена ж себе. Незваные гости решили поживиться чем-то из его холодильника? Зря, Чуя и для себя-то его порой забывает наполнить. Чувствуя злое, разгорающееся, как перед боем, веселье, Чуя толкает дверь. Свет бьёт в глаза, яркий, слепящий после ночной темноты. Чуя застывает на пороге, щурясь и глядя вперёд. В первое мгновение он не верит своим глазам. Но потом поверить всё же приходится. — Здравствуй, Чуя, — говорит Дазай, вставая со стула ему навстречу. — Я же говорил, что найду тебя. Чуя смотрит на Дазая долго, секунд пять или, может, пятьсот, но не может понять, что в нем изменилось. А потом понимает. Волосы. Они стали длиннее и теперь спускаются ниже плеч, как у самого Чуи, свиваясь в крупные кольца. Взгляд. Он стал темнее и глубже, и из него исчезли последние намёки на сомнения, так часто преследовавшие Дазая прежде. Костюм. Прежде Дазай одевался исключительно в классику, но сейчас на нём типичный дорожный прикид: джинсы, рубашка в клетку, кожаная куртка, рядом со стулом — туго набитый чем-то рюкзак. Маловато для путешествия через полмира, но для кого-то вроде них, без роду, племени и привязанностей — в самый раз. — Какого хрена ты здесь делаешь? — деревянным голосом спрашивает Чуя просто чтобы что-то спросить. Это даже не вопрос, потому что, задавая вопрос, обычно надеются получить ответ, но Чуя не надеется. По большому счёту, ему абсолютно плевать, как Дазай здесь оказался, как он узнал, что предпринял для того, чтобы быть рядом с Чуей здесь и сейчас. Это значит, что ему по-прежнему важно. Всё остальное не имеет значения. Чуя смотрит на него, понимая, что теперь их разделяет какая-то жалкая пара метров, а не тысячи километров, как ещё вчера, и понятия не имеет, что нужно сказать. Что вообще в таких случаях говорят? О чём спрашивают? И главное, зачем? Разве и без того неясно, что теперь всё будет хорошо? Или пусть не так хорошо, как хотелось бы, но хотя бы просто — будет? У них двоих вместе, а не порознь, как все эти чёртовы годы. Чуя не может поверить в то, что прошло пять лет. Дазай изменился — но для Чуи остался таким же, каким и был. Чуя смотрит на него, и чувства, давние, почти истлевшие под гнётом лет и невысказанных слов, вновь поднимают голову, занимая законное место в сердце, откуда Чуя когда-то их так и не смог вычеркнуть до конца. — Можно тебя обнять? — спрашивает Дазай, и Чуя едва сдерживается, чтобы не влепить себе затрещину. Тормоз. Снова Дазай опередил его с главным вопросом. Чуя не может позволить ему опередить себя с действием. Один шаг – и вот. Это всё же случается. Прикосновение сухих губ к виску, щеке, шее, руки Дазая на его плечах, спине, пояснице, и Чуя обхватывает его в ответ, они обнимают друг друга, прижимаясь так сильно, словно оба могут испариться в момент, так и не успев сказать ничего из того, что нужно было сказать годы тому назад. — Дазай... Чуя утыкается носом в рубашку на его груди, прячет лицо, пережидая душащий приступ дурацких слез, вдыхает его запах, знакомый, родной, ничуть не изменившийся с годами, оказывается, Чуя помнит его так же хорошо, как если бы они расстались вчера. Пуговица больно тыкается в щеку, искусанные в кровь губы горят, Чуя машинально облизывает их и внезапно до невозможного хочет целоваться. Дазай обнимает его, наверное, с чуть большей силой, чем требуется для ощущения безоговорочной близости, он, пожалуй, если постарается, может полностью окружить Чуя собой, но так даже лучше. Увереннее. Ближе. — Зачем ты сбежал? — Дазай взъерошивает волосы у него на затылке, губами касается макушки, и Чуя зажмуривается, переводя дыхание, вынуждает себя успокоиться. — Так было нужно, — шепчет он беспомощно. — Возвращайся. — Дазай тянет его за волосы, заставляя оторваться от своей рубашки, заглядывает в лицо. — Я нашёл тебя. Возвращайся, Чуя. — Я не могу вернуться, ты ведь понимаешь, что Мори... — Мори мёртв, — перебивает Дазай, глядя ему в глаза. — Уже три года почти. — И, помолчав, заканчивает: — Я убил его. Так тоже было нужно. В первое мгновение Чуя решает, что ослышался — бывает ведь такое, что слышишь то, что хочешь слышать, даже если этого никто не говорил. Но Дазай продолжает смотреть на него внимательно и серьёзно, не отводя взгляда, и это лучше любых доказательств убеждает Чую в том, что он не лжёт. «Я убил его из-за тебя». Слова Дазая, озвученные и невысказанные, для Чуи сейчас почти как признание в любви. Он не сомневается, что сыграл не последнюю, пусть и косвенную роль в решении Дазая, благодаря которому Мори поплатился жизнью. И что? Как там всё сейчас? Как Портовая мафия, ребята, всё вообще? Хотя нет. Это сейчас тоже неважно. Чуя сглатывает, разглядывая лицо Дазая — осунувшееся, с чёткой линией скул и вертикальной морщинкой, залёгшей между бровей. Прежде её не было. Наверное, Дазай очень много хмурится в последнее время. Чуя готов на многое, чтобы Дазай улыбался чаще. Он хочет начать немедленно. Чуя обхватывает его лицо ладонями, тянется вверх, касается губами губ. — Я забыл, как это делается, — шепчет Дазай, наконец-то улыбаясь, солнечно и печально. — Я пять лет не целовался. — Я тоже. — Чуя касается его губ своими с таким трепетом, словно делает это впервые, целует его чуть глубже, с замиранием сердца отслеживая реакцию. Дазай отвечает так же несмело, даже не пытаясь присвоить себе инициативу, они как будто даже не целуются, а продолжают говорить. Только слова больше не нужны. Они теперь рядом. Вместе. Когда-то это казалось невозможным. Но, согласно одному изречению, врезавшемуся Чуе в память, возможно всё. На невозможное просто требуется больше времени. На их одно на двоих, общее невозможное потребовалось пять лет. И лишь небесам известно, что было бы, если бы не Чуя с его извечным стремлением делать важные вещи на дурацком порыве. Пять лет. Вполне достаточный срок для чего-то по-настоящему невозможного.

***

Ему снится полная хрень. Сперва какая-то заброшенная крепость посреди океана, до самых зубцов главной башни затянутая ряской и тиной. Потом пустыня, бескрайняя и безликая, по которой он бродит уже не одну сотню лет. Следом — райские сады, в которых он не может сорвать ни яблока... Чуя просыпается внезапно, словно от толчка в бок. Толкать некому – Дазай спит, прижавшись к нему, головой на груди, крепко и безмятежно, как и полагается человеку, совесть которого кристально чиста. Покрывало сбилось куда-то в ноги, в доме прохладно, даже холодно, и слишком громкие звуки раннего осеннего утра — пение птиц, шорох листвы, далёкий шум несущихся по трассе автомобилей — свидетельствуют о том, что они забыли закрыть окно. Хорошо, что вырубились прямо в одежде, иначе замёрзли бы. А может, наоборот, плохо — если бы замёрзли, то прижимались бы друг к другу ещё теснее. Осторожно высвободившись из рук Дазая, Чуя бредет на кухню, зевая и едва волоча ноги. Закрывает окно, открывает холодильник, морщась от яркого света, практически наощупь находит бутылку воды и жадно пьёт из горла. Когда он возвращается в спальню, Дазай уже не спит. Лежит, закинув одну руку за голову, и внимательно изучает бревенчатый потолок, совсем как Чуя в худшие моменты жизни. Какое-то время Чуя стоит на пороге, разглядывая его и думая, что будет уместно сделать или сказать, но потом плюёт на всё это и просто ложится рядом. — И что дальше? — Дазай взъерошивает его волосы и целует в висок. — Ну, — Чуя отчаянно зевает в его плечо и прикрывает глаза, — можно еще поспать. Потом я приготовлю какую-нибудь несъедобную хрень, ты мужественно съешь ее и похвалишь, а я пообещаю делать это каждое утро. Потом можно победить какого-нибудь мудака, или предпочитаешь заниматься этим после обеда? — Чуя. — Дазай смотрит на него как будто укоризненно, но в глубине его глаз пляшет смех. — Ты прекрасно понял, о чем я. — Да уж. — Чуя замолкает и задумчиво выводит пальцем какие-то замысловатые узоры на его груди. — Я не знаю, Дазай. Как раньше уже точно не будет. Я изменился. Да и ты тоже. Мы изменились. — Я не хочу как раньше, — перебивает Дазай. — Да. — Чуя поднимает голову и тыкается поцелуем в его губы. — Я тоже. — Будет по-другому, — уверенно говорит Дазай, и Чуе отчаянно и колко в груди от того, как хочется в это верить. Не в то, что «по-другому». А в то, что — «будет». — Я не уверен, что смогу вернуться сейчас, — наконец озвучивает он то, о чём думал всё время с того момента, когда вновь увидел Дазая. — Я тебя не тороплю, — расслабленно отзывается тот. Чуя знает, что это означает. Просто вернись. Хоть когда-нибудь. — Я думал, ты приехал для того, чтобы выдернуть меня отсюда, — ворчит он, прикидываясь оскорблённым в лучших чувствах. — Вообще-то, я на это надеялся. — Дазай ухмыляется и душераздирающе зевает, вытягиваясь на кровати. — Но вижу, что тебе и тут неплохо. На самом деле, знаешь, — он садится в кровати и с интересом рассматривает в окно внутренний двор, — я бы и сам не отказался поселиться в каком-нибудь подобном месте. Поближе к земле, подальше от мафии и прочего дерьма. — Присоединяйся, — фыркает Чуя, старательно игнорируя тепло, распространяющееся в груди от этих слов Дазая. На секунду он даже представляет себе, как это могло бы быть: он, Дазай, здесь, на краю света, в чужой стране, в маленьком городе, где о них известно лишь то, что они сами о себе расскажут, вдали от лиц, событий и мест, с которыми связано столько боли, что её отголоски всё ещё не дают спать по ночам. Наверное, это было бы здорово… — Ты ведь знаешь, что я не могу. — Дазай грустно улыбается. Чуя догадывается. Вряд ли кому-либо, кроме Дазая, после смерти Мори светило взять в свои руки Портовую мафию. — Но я планировал задержаться у тебя на пару дней, — вдруг говорит Дазай и, притянув его за руку, улыбается в самые губы. — В конце концов, я же не могу, примчавшись с другого края света, получить от тебя одни только поцелуи. Одних поцелуев Чуе тоже непростительно мало.

***

Дазай действительно остаётся, но, вопреки обещанию, не на пару дней, а на целую неделю. Если бы Чую спросили, он назвал бы эту неделю самой счастливой в его грёбаной жизни. И самой несчастливой одновременно, ведь осознание того, что рано или поздно он снова останется в одиночестве, не позволяет насладиться отведённым временем сполна. Говоря Дазаю, что не готов возвращаться, Чуя имел в виду именно то, что сказал. Он и сам толком не понимает, почему, но… Не готов. Сама мысль о том, что вновь окажется в Йокогаме, пройдёт по знакомым улицам, заглянет в порт, а там, глядишь, и в святая святых — резиденцию Портовой мафии, которая когда-то заменяла ему и дом, и работу, и персональную пыточную, и любимую забегаловку на отшибе, которая имеется у любого уважающего себя прожигателя жизни… Нет. Это почти немыслимо. Он слишком отвык от всего того, что когда-то было необходимостью. И не уверен, что хочет возвращаться к этому, в каком угодно качестве. Что бы он сам ни говорил, как бы ни пытался убедить себя в обратном, ему… нравится здесь. Жизнь на самом деле неплохая штука, но это понимаешь лишь тогда, когда выбираешь свободу, а не войну. Он с удовольствием бы выбрал любовь — но так уж получилось, что его любовь и уже-не-его-война друг от друга неотделимы. Его любовь хитро улыбается, поглядывая на него, пока они неспешно идут вдоль берега разлившейся после дождя реки. Его любовь пахнет мятой и порохом, а ещё, почти неуловимо — кровью, и этот запах неискореним из памяти и ощущений. Его любовь подчёркнуто не говорит о войне — но это не значит, что они оба не думают о ней. Война, ставшая образом жизни, уже не война. Она и есть жизнь. Чуя думает о том, что не убивал пять лет. Сейчас он, пожалуй, вполне понимает того странного давнего друга Дазая, который отказался от убийств в пользу другой судьбы. Которая, впрочем, с ним всё равно не случилась. А вот у Чуи всё ещё есть шанс. Он думает об этом постоянно. — Мне здесь нравится, — говорит Дазай однажды вечером, накануне отъезда. Чуя, почти задремавший у него на плече, открывает глаза и удивлённо смотрит на него. — Наверное, я бы не отказался остаться, — продолжает Дазай так задумчиво и отрешённо, словно решает в уме трёхэтажное уравнение или играет в шахматы вслепую. — Но не могу. Ты ведь понимаешь? Он смотрит на Чую проницательно и печально, будто испытывает взглядом на прочность. Чуя кивает. Конечно, он всё понимает. Ответственность за тех, кого повёл за собой, за тех, кто поверил в тебя и не позволил тебе упасть, а возможно, даже помог подняться — сильный аргумент в пользу отказа от эгоизма. Чуя никогда бы не подумал, что Дазай на способен на подобное самопожертвование, но здесь и сейчас это кажется вполне логичным и закономерным. Единственно верным решением для всех тех, кто ждёт Дазая по ту стороны океана. Но не для него самого. — Я понимаю, — говорит Чуя. — Но знаешь, чего я не понимаю? Дазай вопросительно вскидывает бровь. Чуя, усмехнувшись, садится в кровати. Берёт Дазая за подбородок, легко касается губами губ, пропуская через себя это восхитительное, дурманящее чувство, как ежедневно пропускает через лёгкие сигаретный дым. И то, и другое убивает его, и неизвестно, что быстрее. Чуя ни о чём не жалеет. Любой шанс на лучший исход стоит этого риска. — Единственное, чего я не понимаю, солнце. — Чуя улыбается, наблюдая, как в тёмных глазах Дазая загорается безусловное понимание. — Какого хрена в таком случае ты вообще здесь делаешь?

***

Наутро Чуя просыпается, уже зная, что остался один. Снова. Сказка закончилась, вернее, оборвалась, и теперь каждому остаётся лишь додумывать приемлемый для него финал. Чуя ненавидит открытые концовки. Он долго лежит, разглядывая кусок мутного осеннего неба за окном, а потом поднимается и принимается за работу. Работы у него, вообще-то, невпроворот — накопилось, пока Дазай был здесь, и они занимались чем угодно, только не тем, что приносит деньги. Чуя подбрасывает в руке разводной ключ, размышляя о том, сколько в перспективе провозится с колымагой Джека, учитывая, что в сервисе та была, скорее всего, ещё в прошлом веке, когда в доме раздаётся звонок. Пару секунд Чуя стоит, боясь шелохнуться, и просто смотрит на дверной проём — а потом, игнорируя недовольные маты старины Джека, на ходу теряя ключ, шляпу и остатки достоинства, бросается в дом. — Дазай? — выдыхает он, едва поднеся к уху надрывающийся телефон. — Что… — Может, мы могли бы придумать что-то вроде нейтральной территории? — Голос Дазая доносится как будто издалека, словно он стоит на открытом пространстве и держит телефон в вытянутой руке, рассчитывая докричаться. А потом до Чуи доходит, что это просто аэропорт. Звуки, которых он не слышал миллион лет: заходящие на посадку самолёты, объявления опоздания рейсов искажёнными голосами диспетчеров, шум и гул тысяч людей. «Нейтральной территории»? Чуя надеется, что ослышался, ведь иначе это будет означать, что у него поехала крыша, ведь не может же Дазай на самом деле… — Париж. Ты всегда хотел там побывать, даже язык учил, помнишь? Мне казалось, у тебя отлично получалось, очень сексуально точно, — продолжает Дазай, и он совершенно точно дурачится, издевается, а Чуя практически готов молиться, чтобы гром загрохотал и заглушил его слова, ведь он слишком сильно хочет верить в то, что это все действительно может случиться. — Ты серьёзно? — Он садится на пыльный пол, приваливается плечом к ножке стола и закрывает глаза, представляя, как Дазай, высокий, худой, красивый, словно вырвавшийся из заточения демон ада, шагает по светлому коридору к посадочному терминалу, и люди инстинктивно убираются с его дороги. Так всегда происходит. Абсолютно всегда, абсолютно со всеми на его пути. И только об Чую его угораздило споткнуться. Чуя смеётся от этой нелепой метафоры, и Дазай отчего-то смеётся тоже — его всё так же плохо слышно, и слова периодически заглушаются звуками той жизни, которая когда-то была для Чуи всем. Жизни, которая стремительно мчится на него вновь, а он слишком устал сопротивляться ей и уже почти готов впустить обратно в себя. — Мы ведь можем просто встретиться. Для начала, — предлагает Дазай так легко, как будто речь идёт о том, чтобы пересечься вечером в идзакае за углом. — А там посмотрим, как пойдёт, ладно? — Я… не знаю, — хрипло бормочет Чуя. — Мне нужно это обдумать... — Что? Говори громче, у меня тут дурдом! — В голосе Дазая столько веселой, бесшабашной надежды, что Чуя невольно заражается ею — как и всегда, когда речь идёт о Дазае. С ним невозможно оставаться самим собой — и только самим собой и можно быть. — Мне нужно подумать! — кричит Чуя, только в этот момент понимая, как глупо звучат его слова. О чём думать, зачем? Он ведь всё решил ещё в тот момент, когда, ругая себя на чём свет стоит, впервые после пяти лет забвения жадно вслушивался в родной голос по ту сторону обитаемого мира. — У тебя пять лет было, неужели ты не надумался? — фыркает Дазай, и Чуе кажется, что они поменялись местами. В той, прошлой жизни, которой, кажется, и не было вовсе, он ставил Дазаю ультиматумы и ловил на слове, а сейчас… Всё наоборот. В трубке что-то звенит, и, взглянув на экран, Чуя видит во всплывающем уведомлении смс с парой строчек — дата, адрес, время. — Я буду ждать тебя, Чуя, — говорит Дазай так уверенно, словно не сомневается — они обязательно встретятся. И, слушая его срывающееся, будто от быстрого бега, дыхание, Чуя вдруг понимает, что время войны закончилось. Пришло время любви.