Madness

Всё в мире стремится к соединению. Море ищет берег, пламя -воздух, ночь — рассвет. Так же и души находят друг друга, раскрываясь не в тихих словах, а в жарком столкновении, где рушатся последние преграды. Там, где жадные руки хватают слишком сильно, дыхание срывается на рывки, а разум сдаётся, уступая голому, обжигающему желанию. Чимин чувствовал, что этот день принесёт нечто необычное. Но он и представить не мог, что невинный стук в дверь обернётся тем, что его тело окажется под чужим весом, а горячее дыхание будет жечь кожу, заставляя сердце метаться в груди. Спина утонула в мягких складках матраса, пальцы судорожно вцепились в ткань футболки Чонгука, будто в последнюю опору. Но остановить его он не смог. Чонгук уже не думал, что делает. Пальцы рвали джинсы Чимина, с трудом справляясь с молнией, пока тот прерывисто дышал, уткнувшись лбом ему в плечо. Когда ткань наконец поддалась, он почувствовал жар, от которого у самого закружилась голова. — Чонгук, — едва слышно, почти жалобно выдохнул Чимин, и это только подстегнуло его. Он жадно приник к его губам, целуя так, словно хотел вырвать у него весь воздух, и рука скользнула вниз, охватывая его. Чимин вскрикнул, пронзительно и красиво, будто сам не ожидал от себя этого звука. Его бедра инстинктивно дёрнулись вперёд, подаваясь навстречу, а пальцы судорожно вцепились Чонгуку в плечи. — Ты сводишь меня с ума, — простонал Чонгук, чувствуя, как под ладонью тот становится твёрже, горячее. Движения становились всё смелее, быстрее. Чимин запрокинул голову, приоткрыв рот, и из его горла вырывались тихие, рваные стоны, каждый из которых сводил Чонгука с ума сильнее, чем предыдущий. Его собственное тело будто кричало от желания, напряжение внизу живота становилось невыносимым. Он прижался к нему, чувствуя, как они оба задыхались, как дрожали их тела. Чонгук не мог насытиться ни его вкусом, ни звуками, ни этим видом. Чимин, раскрасневшийся, с влажными губами и полузакрытыми глазами, был самым прекрасным зрелищем в его жизни. — Скажи мне, что ты хочешь этого, — прошептал он в ухо, касаясь языком мочки, и Чимин вздрогнул всем телом. В ответ тот лишь сжал его сильнее, прижимая к себе, словно боялся, что тот исчезнет. И этого было достаточно. Чонгук уже не мог сдерживаться. Его губы скользили по шее, зубы оставляли следы, рука работала быстрее, чувствуя, как Чимин выгибается навстречу, теряя контроль. Его стоны становились громче, дыхание сбивалось. Чонгук сжимал его ладонью всё быстрее, сильнее, и каждый новый стон был как удар по нервам, сводил его с ума, заставлял жадно впиваться губами в его кожу. — Чонгук… — голос дрогнул, перешёл в стон. Спина Чимина выгнулась, пальцы вцепились в плечи так, будто он боялся утонуть, и через миг он конвульсивно дёрнулся, захлебнувшись собственным криком. Его тело содрогалось в руках Чонгука, горячие всплески ударяли в ладонь, а он сам будто потерял связь с дыханием и реальностью. Чонгук замер, тяжело дыша, сжался от того, насколько красивым было это зрелище. Чимин, полностью потерявший контроль, горящий и беззащитный. Но внутри у него всё полыхало сильнее. Желание рвало его на части, и он, не удержавшись, потянулся к джинсам, намереваясь стянуть с него штаны полностью. — Нет! — выдох сорвался прерывисто, Чимин резко перехватил его руку, ещё весь дрожащий от оргазма. Губы разомкнулись, он жадно ловил воздух, глаза блестели, а голос звучал хрипло, умоляюще. — Не сейчас, пожалуйста. Он прижимался к нему, не отпуская, но пальцы держали крепко, не позволяя Чонгуку идти дальше. И это «нет», сказанное с такой искренней слабостью, оказалось сильнее любого удара. Дыхание Чимина сбивалось, грудь стремительно поднималась и опускалась, а глаза, чуть прищуренные от пережитого удовольствия, смотрели так, будто он умолял и приказывал одновременно. — Не сейчас, — повторил он, запыхавшись, и его голос дрожал. Чонгук сглотнул, чувствуя, как его собственное тело ноет от желания. Каждая клетка требовала продолжения, но он лишь стиснул зубы и наклонился ближе, прижимая его к матрасу. Горячее дыхание коснулось щеки Чимина, губы нашли мочку уха. — Видишь, я же говорил, — выдохнул он, глухо и хрипло, прикусывая кожу, словно наказывая его за это «нет». Пальцы скользнули по его животу, остановились на талии, но дальше он не пошёл. Вместо этого Чонгук навалился на него, прижимая к себе, будто хотел раствориться в его тепле. Его член всё ещё болезненно пульсировал в джинсах, он сжимал зубы, чтобы не застонать от собственной неудовлетворённости, но держался. Чимин, всё ещё дрожащий и растрёпанный, прижался лбом к его шее и тяжело вздохнул. Его «нет» было твёрдым, но руки всё же скользнули по спине Чонгука, будто извиняясь и в то же время прося остаться. Они лежали так, в тишине, прерываемой только сбивчивым дыханием. Чонгук чувствовал, как бешено колотится сердце под его ладонью. Чимин сидел на холодной плитке, позволив ледяным струям душа стекать по телу. Вода бежала по его лицу, пряча мокрые ресницы, а он будто пытался смыть с себя всё, что только что произошло. Ладони соскальзывали по коленям, дыхание было всё ещё тяжёлым, сбивчивым, и он никак не мог прийти в себя. Стыд давил сильнее, чем усталость. Он закрыл глаза, прикусив губу, и сжал пальцы в кулаки. Мысли путались, ломались, застревали в горле. Никогда ещё он не чувствовал подобного, тело вспыхивало, как костёр, каждая клетка отзывалась на прикосновения Чонгука, и это было божественно. Слишком божественно. Но теперь, когда огонь внутри угас, осталась только пустота. Глухая, липкая, тянущая вниз. Чимин провёл руками по лицу, пытаясь стереть это чувство, но вместо облегчения память подкинула яд. «…назвал шлюханом…» Он вздрогнул, и в следующую секунду пальцы вцепились в волосы. Он прижал ладони к голове, зажмурился так сильно, что перед глазами пошли искры. — Нет, нет, нет… — глухо простонал он, будто мог перекричать собственную память. Это слово резало изнутри. Разрывая остатки эйфории, оно превращало наслаждение в грязь. Внутри будто скребли ржавыми когтями, мерзкое чувство, от которого хотелось свернуться в комок и исчезнуть. Вода продолжала стекать по его плечам, смывая всё подряд, но никак не могла смыть самое главное. Противное ощущение, что он сам себя предал. Он прижался затылком к холодной плитке, время будто застыло. Он даже не знал, сколько прошло, минуты или целая вечность. Сердце уже успокоилось, но тяжесть в груди не уходила. Мысль о том, что за этой тонкой дверью Чонгук, делала всё хуже. Нужно было выйти, но тело отказывалось двигаться. Стыд липкой плёнкой обволакивал его. А вдруг он посмотрит так же, как сказал? Вдруг в его глазах отразится то самое слово? Или он решил проверить так ли это на самом деле? Чимин крепче сжал голову руками, зажмурился. Стыд душил. Хотелось раствориться в шуме воды и остаться здесь навсегда, лишь бы не поднимать глаза, не видеть этого взгляда. Он сглупил. Он дал себя слоамть. Мысль обжигала, И вместе с ней вспыхивала память о том, как это было, как сильно он дрожал от наслаждения, как тело отзывалось на каждое прикосновение. И от этого становилось только хуже. Пустота и отвращение царапали изнутри, рвали на куски, и он тихо, почти беззвучно всхлипнул, уткнувшись лицом в колени. И вдруг сквозь шум воды он уловил тихий стук. — Чимин, всё в порядке? — голос Чонгука прозвучал сдержанно, но в нём слышалась тревога. Чимин замер, губы дрогнули. Он не знал, что сказать, и только стиснул колени сильнее, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. — Д-да, — выдавил он наконец, но голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Дай мне минуту. Секунда тишины показалась вечностью. Шаги удалились, и Чимин снова остался наедине с гулом воды и своим разбитым состоянием. Он сжал губы, уткнулся лбом в колени и позволил воде бежать по нему дальше, отмеряя каждую тяжелую секунду, что отделяла его от необходимости выйти и снова встретиться с этим взглядом. Когда вода наконец перестала шуметь, Чимин долго сидел, вслушиваясь в тишину, будто надеясь, что за дверью никого нет. Но собравшись, он всё же натянул на себя одежду и, тяжело вздохнув, приоткрыл дверь. В коридоре его ждал Чонгук. Он сидел прямо на холодном полу, откинувшись спиной к стене, и, подняв глаза, сразу встретился с его взглядом. В этих тёмных зрачках не было ни осуждения, ни язвительности, только усталость и какая-то суровая решимость. Чимин хотел пройти мимо, но лёгкое прикосновение к запястью остановило его. — Сядь, — тихо сказал Чонгук. Он подчинился, опустился рядом, чувствуя, как сердце всё ещё грохочет в груди. Воздух между ними был плотным, будто напитанным словами, которые оба боялись произнести. Чонгук осторожно взял его ладони, зажатые и дрожащие, и стал медленно гладить, сморщенные, разбухшие от долгого пребывания в воде, пальцы. Прикосновение было неожиданно нежным, почти щекочущим, и от этого Чимин потерялся окончательно. Тишина тянулась мучительно долго, пока Чонгук сам её не нарушил, впервые без колкости в голосе: — Нам нужно поговорить. Всё расставить. Звучало это не как приказ и даже не как просьба, а как нечто неизбежное, будто сама жизнь вела их к этому. Чимин отвёл взгляд, сжал пальцы в его руках, но не отстранился. Внутри бушевал хаос, однако он понимал, что бежать больше некуда. — Прости меня за тот раз в кафе. Я был не в себе, — тихо сказал Чонгук, избегая взгляда. Чимин молчал. Злость уже не жгла так ярко, но осадок всё равно оставался. Он не мог забыть того удара по самому больному месту. Никому не было секретом, что дядя ненавидит его, но до Чонгука ещё никто никогда не использовал это против него. Никто никогда не тыкал этим ему в лицо. — Раньше я… — начал Чонгук, но договорить не успел. Хлопнула входная дверь, и раздался голос: — Чимин? Ты дома? Я вошёл. Юнги. Чонгук резко поднял брови и спросил: — А он что тут делает? У Чимина мурашки пробежали по коже. Он сам не понял, откуда взялась эта паника, будто стены сдвинулись и воздух стало невозможно втянуть. Всё происходило так быстро, а он не успевал понять и переварить. — Чимин? — снова позвал Юнги, шаги его уже звучали ближе. Не раздумывая, Чимин схватил Чонгука за запястье и почти силой потянул к себе в комнату. Лицо его было напряжённым, побледневшим, а во взгляде читался страх, перемешанный с отчаянием. Чонгук не сопротивлялся, но и не понимал, что тот задумал. — Ты что творишь? Чимин резко приложил палец к губам, умоляя молчать. Он метался по комнате, словно загнанный зверёк, не зная, куда девать Чонгука. Его взгляд метнулся к окну, и он сорвался: — Здесь очень высоко? Чонгук сразу понял, к чему клонит мысль, и глаза его расширились. — Ты серьёзно? Я не буду прыгать из окна, — прошипел он, недоверчиво глядя на него. — Ты что, боишься его? — Нет! — рвано выдохнул Чимин, почти срывая голос. — Я боюсь, что он расскажет Намджуну. Его слова повисли в воздухе, и Чонгук на миг растерялся. Но тут взгляд Чимина упал на кровать. Он сглотнул, лицо его напряглось, и он шагнул ближе. — Пожалуйста, просто помоги мне, — голос его дрогнул. — Я не хочу, чтобы и он думал, что я… шлюха. Эти слова полоснули по Чонгуку, как ножом. Сердце сбилось с ритма, дыхание перехватило. Он не сразу смог пошевелиться. Никогда бы он не подумал, что услышит такое от Чимина. Что тот скажет это вслух. Вчерашняя злость, в которой он позволил себе унизить его, вдруг ожила и ударила по нему же самому. Чонгук судорожно глотнул и молча опустился на колени, заползая под кровать. До нелепости комичная ситуация в одно мгновение потеряла всякий абсурд, оставив лишь тяжесть, будто стыд накрыл его с головой. Он ведь тогда не собирался говорить это. Да, думал в сердцах, в обиде, но вслух выпалило что-то внутри, а не он сам. Как только его плечи скрылись в темноте под кроватью, Чимин щёлкнул выключателем, погружая комнату в полумрак, и поспешно выбежал в коридор. — Что-то случилось? — спросил Юнги, заметив запыхавшегося Чимина. Тот выглядел взволнованным. Щёки горели, дыхание было сбивчивым, ноздри едва заметно раздувались. — Да, всё в порядке, — коротко ответил Чимин, слишком поспешно, словно боялся выдать лишнее. — Ладно, — протянул Юнги, не сводя с него внимательного взгляда. Он видел, что за этим «в порядке» скрывается нечто иное. И от этого Чимин казался ему ещё более притягательным. Боже, как же он был красив. Лёгкий румянец только подчёркивал мягкость его черт, делал лицо живым, трогательным. — Не могу найти телефон, кажется, оставил его здесь, — сказал Юнги, будто между делом. — Смотрел на кухне? — быстро выпалил Чимин и, не дожидаясь ответа, шагнул мимо него, почти сбегая в сторону кухни. Юнги проводил его взглядом, и в этот момент в воздухе словно явственно разлился аромат свежих зелёных яблок. Он поймал себя на том, что давно не испытывал подобного странного и лёгкого волнения. Да, ему нравился Чимин. Он никогда не делил людей по полу, и прежде встречался и с девушками, и с парнями. Но после болезненного разрыва два года назад в нём будто всё перегорело. Чимин же… Чимин сумел зажечь в нём искру. Это не была слепая страсть, не было места грязным фантазиям и ночным дрочкам в темноте. Нет. В нём рождалось другое чувство, тихое, светлое, трепетное. Его притягивала сама лёгкость Чимина, его воздушность и невинность. С ним хотелось дышать глубже, верить, что можно начать всё заново. Когда Юнги вошёл на кухню, Чимин уже метнулся к нему навстречу, сжимая в руке телефон. — Я нашёл, вот — выпалил он слишком поспешно, протягивая устройство, будто оно обжигало ему пальцы. Голос прозвучал выше обычного, почти пискляво, как у человека, который пытается избавиться от улики, прежде чем его поймают с поличным. Юнги прищурился. — Чимин? — М? — поднял брови тот, изобразив удивление, но в его нарочито невинном тоне было что-то неестественное. — Ты в порядке? — Юнги сделал шаг ближе, всматриваясь в его лицо. — Да, а что? — слишком быстро, слишком ровно. — Что-то случилось? — Нет, — Чимин переступил с ноги на ногу, явно не зная, куда деть руки. Юнги замер, наблюдая за ним, и в его голосе прозвучала тихая, но острая нотка подозрения: — Ты нервничаешь. — Нет, с чего ты взял? — Чимин попытался улыбнуться, но уголки губ дрогнули, выдавая его. Чимин никогда не умел врать. Слова всегда застревали у него в горле, а если и вырывались наружу, то звучали слишком поспешно, неправдоподобно, будто у ребёнка, которого застали за шалостью. И сейчас было так же. Каждое его слово отдавалось в воздухе фальшивым звоном, а глаза бегали, словно боялись встретиться с Юнги. Юнги медленно наклонил голову, наблюдая за ним. В этом взгляде не было осуждения, лишь внимательность и тихое сомнение, как будто он видел больше, чем Чимин хотел показать. — Странный ты сегодня, — сказал он мягко, но с нажимом. Чимин отвёл глаза, сжал губы и выдохнул. Его пальцы нервно теребили подол рубашки, выдавая внутреннюю дрожь. — Просто устал, — едва слышно пробормотал он. Юнги хотел было что-то ответить, но в этот момент из глубины дома донёсся тихий, почти неразличимый звук, будто кто-то случайно задел мебель. Едва слышный, но в настороженной тишине кухни он прозвучал слишком отчётливо. Взгляд Юнги медленно метнулся в сторону коридора. — Ты не один? — его голос стал ниже, серьёзнее. Чимин сглотнул, и сердце заколотилось так громко, что ему показалось, что вот-вот выдаст его окончательно. — Наверное… сквозняк, — быстро пробормотал он и нервно махнул рукой в сторону коридора. — Окно плохо закрыто, бывает. Юнги прищурился. — Сквозняк? — в его голосе прозвучала тень усмешки. — Да, — Чимин почти выкрикнул, слишком поспешно. — У нас так всегда. Иногда двери хлопают, или что-то падает. Ничего страшного. Он говорил, тараторил. Слова сыпались сбивчиво, натыкаясь друг на друга, а взгляд всё время метался мимо Юнги. Юнги молчал несколько долгих секунд. Потом медленно кивнул, хотя по глазам было видно, что не поверил. — Ладно, — тон был таким, что от этого слова стало ещё тяжелее дышать. Он потянулся за телефоном, взглянул на экран, и, будто ничего не произошло, сунул его в карман. Уже на пороге он остановился и обернулся. — Запри за мной двери, — сказал Юнги негромко, но с таким акцентом, будто это была не просьба, а проверка. Чимин кивнул, почти не дыша. Колени дрожали так, что он едва удержался на ногах. Он ещё несколько секунд стоял, прислушиваясь к тишине в коридоре, и только потом решился открыть дверь в комнату. Воздух там казался спертым, тяжелым, будто сам пропитал стены тревогой. Он зажёг бра у изголовья кровати, и мягкий огонь разогнал тьму, дрогнувшими тенями скользя по стенам. — Можешь выходить, он ушёл, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но горло предательски дрогнуло. Послышалось шорохание, и Чонгук, морщась, с трудом выполз из-под кровати. Он упал на спину прямо на ковёр и шумно втянул воздух, будто только что вынырнул из глубины. — Тебе стоит пропылесосить под кроватью, — прохрипел он, закрыв глаза. — Я там чуть не задохнулся. Фраза прозвучала так, будто он хотел разрядить обстановку, бросить шутку. Но Чимину было совсем не до смеха. В груди стоял тугой ком, мешая дышать. Он не мог понять, что именно его разъедает изнутри, обида, злость или стыд. Всё сразу. Будто его располосовали изнутри и оставили с этим беспорядком один на один. Свет мигнул, отбрасывая пляшущий свет на их лица. Чонгук наконец поднялся с пола и сел, облокотившись спиной о край кровати. Он несколько раз провёл ладонью по лицу, словно смывая с себя всю нелепость происходящего, потом поднял глаза на Чимина. Взгляд у него был упрямый, но внутри теплилась какая-то сдавленная растерянность. — Чимин… — начал он, голос прозвучал хрипло. — Мне нужно… — Не надо, — резко перебил его Чимин, прижимая ладони к вискам. — Просто… не сейчас. — Но я хочу объяснить, — упрямо продолжил Чонгук, чуть подаваясь вперёд. — Тогда, в кафе, я… — Я сказал, не надо! — почти выкрикнул Чимин, и свет дрогнул, будто от его голоса. Он резко отвернулся, не в силах выдерживать этот взгляд. Внутри всё переворачивалось, он и хотел услышать эти слова, и боялся их до дрожи. Молчание, повисшее между ними, давило куда сильнее любых объяснений. Чимин вцепился пальцами в подоконник, будто боялся сорваться сам, а Чонгук так и остался сидеть на полу, стиснув зубы и сдерживая слова, которые рвались наружу. Чонгук втянул воздух так глубоко, будто собирался шагнуть в прорубь. Комната застыла в напряжённой тишине, только свет изредка дрожал и бросал на его лицо резкие тени, делая взгляд ещё мрачнее и бездоннее. Он провёл кончиком языка по губам, словно пробуя горький вкус того, что собирался сказать, и наконец заговорил: — Я не собирался оправдываться. Я хотел сказать… что ты нравишься мне. Когда я увидел тебя с Юнги, меня будто переклинило. Ты улыбался так… легко, так счастливо, и это свело меня с ума. Чимин резко повернулся к нему. Сердце стукнуло о рёбра так сильно, что дыхание перехватило. Он готов был услышать всё что угодно. Извинения, неуклюжие объяснения, даже очередную язвительность. Но только не это. — Что? — сорвалось с его губ, сухих и пересохших6 будто он шагнул в пустыню. — Ты злишься на меня, ненавидишь за сказанное, — продолжал Чонгук, не моргая. — Но мне плевать. Ты мне нужен. Ты нравишься мне так, что я не могу иначе. Слова прозвучали почти шёпотом, но в тишине они резали воздух, оставляя за собой раскалённый след. Чимин замер, не понимая, что в нём сильнее: растерянность, обида или то жгучее чувство, от которого кружилась голова и подкашивались ноги. — Ты… — голос его дрогнул, — ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю, — перебил Чонгук уверенно, почти резко. — Я знаю, что чувствую. И в этой твёрдости было что-то, что раздражало до злости, но в то же время притягивало так, будто внутри него открылась пропасть, и устоять на краю стало невозможно. Чимин резко отвёл взгляд, будто этим движением мог отгородиться от всего, что только что прозвучало. Ладонь скользнула к лицу, пальцы судорожно сжали щёку, стараясь скрыть жар, который предательски разливался по коже. — Но я ведь всё слышал, — голос дрогнул, но он попытался придать ему холодную твёрдость. — Ты сам говорил Намджуну, что я был лишь пешкой в твоей глупой игре. Он хотел, чтобы это прозвучало как приговор, как стена, отделяющая его от Чонгука. Но в каждом слове чувствовалась дрожь. Едва заметная, но слишком отчётливая для тишины, в которой они оказались. Пальцы вцепились в подоконник так, будто тот был единственным, что удерживает его на ногах. Сердце же билось с предательской силой, перебивая дыхание. Чонгук молчал. Его глаза не дрогнули, и в этой неподвижности было больше откровенности, чем в сотне слов. Он видел всё: как дрожат плечи, как прикушена до боли губа, как в глазах Чимина блестят не то злость, не то отчаяние. И при этом он всё упрямо отворачивается. — Ты слышал лишь то, что хотел услышать, — тихо произнёс Чонгук, и в его голосе не было оправдания. Только спокойная, уверенная твёрдость. Чимин сжал губы до белизны. Ему хотелось отбросить эту фразу, ударить словами больнее, резче. Но язык будто отказался повиноваться. Он лишь сильнее уставился в светильник, надеясь, что его свет прожжёт его смятение, уничтожит ту дрожь, которая сжигала изнутри. — Я не хочу это обсуждать, — прошептал он, почти неслышно. Но было уже поздно, Чонгук прочитал в его лице всё, что тот тщетно пытался скрыть. Он медленно поднялся с пола, шагнул ближе, и Чимин почти физически ощутил, как воздух вокруг стал тяжелее, плотнее. — Ты можешь молчать сколько угодно, — тихо сказал он, и голос его прозвучал хрипло, будто сам он с трудом держал себя в руках. — Но я знаю. Знаю, что у тебя тоже есть чувства ко мне. И глупо пытаться это скрывать. Чимин вскинул глаза, готовый возмутиться, оттолкнуть эти слова так же резко, как он пытался оттолкнуть его самого. Но язык снова предал, слова застряли где-то в горле, а сердце билось так громко, что казалось, его можно услышать. — Ты ошибаешься, — выдохнул он, но это прозвучало слишком неуверенно, слишком похоже на признание. Чонгук усмехнулся краем губ, хотя в глазах его не было ни капли насмешки, только жар и боль, сплетённые в одно. Он сделал ещё шаг, и теперь их разделяли лишь сантиметры. — Нет, Чимин. Я не ошибаюсь, — прошептал он, и его дыхание обожгло губы другого. Чонгук склонился к нему так близко, что Чимину казалось, стоит ему вдохнуть чуть глубже, и лёгкие наполнит его дыхание. Он мог бы оттолкнуть его, мог бы уйти, но пальцы сами сжались на косяке, как будто именно дерево удерживало его от того, чтобы рухнуть прямо в объятия. — Скажи, что я тебе не нужен, — хрипло прошептал Чонгук, взгляд пронзал насквозь. — Скажи, и я исчезну. Навсегда. Но Чимин молчал. Его глаза метались, в них пылала обида и упрямство, но поверх всего этого проступало нечто большее. Дрожь, беззащитный страх, что его разоблачили. Пальцы Чонгука были холодными, когда коснулись его щеки. Горячая кожа обожгла пальцы, и он притянул его к себе, осторожно, будто боялся спугнуть. Поцелуй не рвался, не крушил, как прежде, а тянулся, медленно разгораясь. Тепло мягких губ растворило последние остатки самообладания. Они были горячие, нежные, на вкус сладкие, как запретный плод. Чимин застонал в его рот. Тихо, сдавленно. Но этого хватило, чтобы Чонгук сорвался. Он сжал его за талию, впечатывая в себя, жадно впитывая каждый миллиметр его тела. Его язык проник внутрь неторопливо, тягуче, словно он хотел исследовать каждую грань, прочувствовать до конца, заставить его сдаться. Пальцы Чимина скользнули по его плечам. Он мог бы оттолкнуть его, но вместо этого судорожно потянул ближе, прижимаясь сильнее, будто сам боялся потерять этот миг. — Скажи... — сорвалось с губ Чонгука между поцелуями, жёстче, горячее. Его дыхание обжигало, а губы возвращались вновь и вновь, не давая отдохнуть. И Чимин не сказал ни слова. Только пронзительный, дрожащий стон вырвался из его горла, и в нём смешалось сопротивление и подчинение, страх и жгучее желание. Искра, от которой оба горели без остатка. Чонгук впивался в его губы всё жаднее, глубже, будто хотел растворить их обоих в этом поцелуе. Его руки крепко держали Чимина за талию, пальцы вжимались в тонкую ткань, дыхание жгло кожу. В груди горело, внизу живота ныло, и весь мир будто сузился до этих губ, до этого звука, что вырывался из горла Чимина. Но вдруг тот резко вздрогнул, словно его обожгло. Пальцы, которые ещё секунду назад бессильно цеплялись за плечи Чонгука, толкнули его в грудь. С неожиданной силой, так, что Чонгук пошатнулся назад, едва не потеряв равновесие. — Хватит! — голос сорвался, дрожал и ломался, но звучал жёстко. Губы Чимина были влажными, приоткрытыми, дыхание рвалось наружу. Глаза блестели, то ли от слёз, то ли от ярости. — Ты… не смей больше! Он отступил на шаг, прижимая пальцы к губам, словно хотел стереть прикосновение, вырвать его из себя. В груди всё ещё колотилось сердце, тело предательски дрожало, но взгляд был упрямым, тяжёлым. Чонгук застыл, тяжело дыша, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Внутри всё рвалось наружу. Обида, боль, желание. Он впервые за долгое время не знал, как дышать, что сказать. — Чимин… — только и выдохнул он, но тот снова покачал головой, сжимая губы, будто любое слово могло разрушить его окончательно. Чонгук снова приблизился, и их разделяло уже почти ничего, только пульс в висках, только дыхание, которое Чимин судорожно глотал, будто воздух вдруг стал слишком густым. — Я не ошибаюсь, — его голос был низким, упрямым, словно вырезанным из стали. — Ты хочешь меня так же, как я тебя. — Нет, — выдохнул Чимин, но на этот раз слова прозвучали твёрже. Он собрал остатки воли в кулак и, уставившись куда-то поверх его плеча, резко произнёс: — Уходи. Сейчас же. На миг повисла мёртвая тишина. Вены на шее Чонгука напряглись, пальцы сжались в кулаки. И неожиданный крик сорвал голос: — Да что с тобой не так, чёрт возьми?! Его рука с размаху задела лампу на тумбочке, та пошатнулась и с глухим звоном рухнула на пол, рассыпаясь осколками. — Зачем ты гонишь меня?! — рвано выдохнул он, и в голосе звучала не только злость, но и отчаяние. Его взгляд прожигал, цеплял, будто хотел вытащить из Чимина ответ, который тот упорно прятал глубже, чем мог позволить себе признаться. Осколки стекла тонко звенели под их ногами, как нервная дрожь тишины. Чимин вцепился пальцами в край двери так сильно, что костяшки побелели. Лицо его оставалось холодным, застывшим в маске безразличия, но резкое, сбивчивое дыхание выдавалось. — Потому что мне жаль тебя, — сказал он медленно, ровно, будто каждое слово отливалось свинцом и падало меж ними, возводя стену. — Понял? Он хотел, чтобы голос звучал как сталь, но в конце нота сломалась, хрупкая, почти невидимая трещина в тщательно выстроенной броне. Взгляд метался, упрямо избегая его глаз, а пальцы так и не решились оттолкнуть Чонгука, лишь сильнее впились в дерево за спиной, удерживая тело от предательского шага вперёд. Чонгук не сводил с него взгляда. В его лице жила целая буря, злость, обида, жгучее желание, и поверх всего этого отчаянная, безумная надежда. — Жаль? — его голос сорвался на хрип, и в нём прозвучала опасная усмешка, горькая и вызывающая. Он шагнул ближе, наклонившись так, что их разделяло лишь дыхание. — Ты жалеешь меня? Его усмешка не была игрой, в ней слышалось что-то острое, как нож. Вызов, недоверие и злость, перемешанные с отчаянным ожиданием правды. Чонгук смотрел на него так, будто пытался прожечь взглядом дыру, и вдруг губы его скривились в горькой усмешке. — Себя пожалей, — произнёс он хрипло, почти с презрением. — Ты ведь в этом мастер. Слова ударили по комнате, как пощёчина, и воздух стал ещё тяжелее. Чимин прищурился, вскинул голову и, едва сдерживая дрожь в голосе, отчеканил: — Вот какой ты без маски. Настоящий Чонгук. На лице Чонгука мелькнуло что-то болезненное, будто его на мгновение обнажили до костей. Он отвёл взгляд, резко выдохнул и, чтобы скрыть смущение, резко бросил: — Да пошёл ты. Оттолкнул его, и шагнул к двери. Его спина в полумраке казалась чужой, отталкивающей, но каждый шаг отдавался в груди Чимина глухим стуком, слишком громким, чтобы назвать это равнодушием. Дверь захлопнулась с таким ударом, что дом словно содрогнулся. В комнате воцарилась глухая, липкая тишина, та, что давит и не отпускает. Чимин остался в середине этого беспорядка, осколки колыхались у ног, внутри разорванная тишина, оставившая зияющую пустоту. Снова. Пальцы всё ещё вцепились в край двери, как будто хватка могла удержать от утраты больше, чем сам дверной косяк. Он закрыл глаза и выдохнул так тяжело, будто выталкивал из груди кусок свинца. Не было ни злости, ни облегчения, только тянущаяся, жгучая боль, которая царапала изнутри и не давала ни вздохнуть, ни двинуться. Бежать хотелось до беспамятства. Хотелось биться кулаком о стену, кричать до хрипоты, скинуть с себя этот ком. Но тело не слушалось. Он опустился на край кровати, уткнулся ладонями в лицо и позволил тишине прожечь себя, медленно, как кислотой. Телефонный звонок разорвал тишину. Чимин вздрогнул, вытащил из кармана трубку и увидел имя на экране. Создается ощущение, что Чимина не оставляют в покое, что у него нет возможности пережить всё наедине. Он не успевает переварить, поразмышлять. Возможно это даже к лучшему. — Джуни? — голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько часов. — Чимина, ты можешь подъехать ко мне на работу? — в трубке слышался спокойный, чуть усталый тембр Намджуна. — Оттуда вместе выедем в аэропорт. — Да, конечно. Когда? Сейчас? — Нет, не спеши. К пяти. Я как раз постараюсь всё доделать к этому времени. — Ладно, — устало откликнулся Чимин, чувствуя, как обессиленно оседает на край кровати. — Я тебя разбудил? — осторожно спросил Намджун. — Да нет, всё нормально. — Хорошо. Только оденься теплее, ладно? Сегодня холодно, к вечеру обещают дожди. — Хорошо, — повторил он тихо, будто эхом, и, коснувшись пальцем экрана, оборвал звонок. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не гнетущей, а пустой, будто звонок вытянул из воздуха весь остаток напряжения. Чимин опустил телефон на тумбочку, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Юнги стоял на крыльце, опершись бедром о перила, нервно перекатывая сигарету между пальцами. Холод пробирал до костей, но он не чувствовал его, всё внимание было приковано к двери. Что-то в поведении Чимина не давало покоя, дрожащий голос, поспешные ответы, глаза, бегущие, как у пойманного на лжи ребёнка. Он затянулся в последний раз, горечь дыма обожгла горло. Сжав зубы, опустил взгляд на тлеющий огонёк у своих ботинок. Сигарета шипнула, когда он раздавил её носком, и Юнги медленно выдохнул, будто вместе с дымом хотел выпустить тревогу. Не раздумывая, он шагнул к двери. Без стука. Хотел застать Чимина врасплох, убедиться, что тот в порядке. Но едва коснулся ручки, как дверь распахнулась, и из дома выскочил Чонгук. На миг оба застыли. Два взгляда, в которых отразилось удивление и непонимание. Юнги нахмурился, Чонгук выглядел так, будто его поймали на месте преступления. — Что? — только и выдохнул Юнги. А потом внутри что-то оборвалось. Он метнулся вперёд и со всей силы ударил Чонгука в грудь, тот пошатнулся, едва удержав равновесие. — Ах ты, сукин сын! — вырвалось из Юнги, и следом полетел ещё один удар. Голос сорвался, дрожал не только от ярости, в нём звучали боль, страх и усталость. Чонгук отшатнулся, подняв руку в защитном жесте. Он не отвечал, не спорил, лишь смотрел на Юнги широко раскрытыми глазами, ошеломлённый, будто не понимал, за что на него обрушилась эта злость. В голове мелькали обрывки мыслей: стоит ли ревновать Чимина к Юнги? Или злиться на себя, что снова оказался в этом месте, снова из-за него? Он был выше и крепче, но словно не имел права ударить в ответ. Что-то внутри останавливало. Может, совесть. Может, то, что слишком хорошо знал, Юнги не бил бы без причины. Он лишь отступал, чувствуя, как медленно сжимается горло, будто вместе с каждым вдохом ему приходилось глотать унижение. Дверь распахнулась, и на пороге появился Чимин, усталый, испуганный, будто обессилевший после долгого бега. Он стоял в проёме, крошечный и беззащитный, со сбившимся дыханием и глазами, в которых отражалось всё: тревога, растерянность, вина. Свет снаружи падал на его лицо, делая кожу почти прозрачной, словно он растворялся в холодном воздухе. В груди Чонгука что-то дрогнуло. Все звуки, удары, гнев рассыпались в тишину. Ему хотелось подойти, обнять его, укрыть собой от всего, что могло причинить боль. Хотелось согреть, вернуть цвет его лицу, стереть усталость, застывшую в каждом движении. Он не сразу понял, что Юнги остановился. Воздух всё ещё звенел напряжением, но Чонгук слышал только своё сердце. Громкое, неровное, будто оно билось не в груди, а где-то рядом, между ними. Чонгук тихо прыснул, не в силах больше сдерживать себя. Смех прозвучал надломленно, почти жалобно, как отчаянная попытка спрятать боль, которая больше не умещалась внутри. Но уже через миг губы его дрогнули, и звук превратился в беззвучный всхлип. Душевная боль и обида, копившиеся неделями, оказались куда сильнее тех ударов, что оставят на теле лишь синяки. Физическая боль пройдёт, но эта сидела глубоко, разъедая изнутри, не давая покоя. Плечи Чонгука, ещё мгновение назад тяжело поднимавшиеся от сбившегося дыхания, теперь дрожали в рыданиях. Он пытался выпрямиться, втянуть воздух, заставить себя молчать, но не мог. Всё, что он прятал, что так упрямо удерживал, вдруг прорвалось наружу слезами, хрипами, беспомощными вздохами, словно его наконец сломала не сила, а усталость быть сильным. Чимин и Юнги застыли. Оба, словно по команде, замолчали. Минуту никто не двигался. Их охватило неловкое, тяжелое оцепенение, как будто они случайно стали свидетелями того, что никто не должен был видеть. — Уходи, Чонгук, — произнёс Чимин тихо, но в этом холоде не осталось ни тени жалости. Рыдания за его спиной стали тише, сдержаннее, но не исчезли. Чонгук стоял, тяжело дыша, будто каждое слово давалось ему с боем. Он хотел что-то сказать, объяснить, оправдаться, просто вымолвить хоть что-то, но горло сжалось, не пропуская ни звука. Воздух жёг лёгкие, как после бега, а сердце билось глухо, будто под водой. — Ты тоже, — коротко бросил Чимин, поворачиваясь к Юнги. Голос его не дрогнул, хотя пальцы заметно сжались в кулаки. Он развернулся и шагнул к дому. Доски под ногами тихо скрипнули, и в следующее мгновение дверь с грохотом захлопнулась, отрезав их обоих, словно точку поставили не только в разговоре, но и во всём, что ещё могло быть сказано. Снаружи повисла тишина. Лишь дождь, начавшийся мелкой россыпью, разбивал её, скользя по щекам Чонгука, смешиваясь со слезами, которые он уже не пытался скрыть.