Колдография

      С глухим звуком прижимаешь меня к стене, вызываешь смех у всех, кто в зоне видимости.       Так забавно и страшно смотреть на твою хитрую ухмылку, увидев которую, я перестаю контролировать дыхание и пытаюсь состроить злобное лицо. Если бы ты знал, сколько усилий я трачу на то, чтобы не поцеловать твою вредную и глупую физиономию.       Вглядываюсь в твои светящиеся детской игривостью глаза, любуюсь ими. Они как будто впитали в себя облачное зимнее небо: серые глаза я сравниваю с облаками, а голубые искорки — с участками неба, которые можно увидеть, только если приглядеться.       Ты знаешь. Безусловно, ты знаешь о том, как у меня подкашиваются ноги, когда твоя рука как бы невзначай касается моих волос, а твои губы шепчут мне на ухо: «Хочешь, я прижмусь ближе, Поттер?» Ты знаешь и о том, что давно уже живешь в моей голове и никак не выходишь из нее, что я вижу тебя каждую ночь. И, просыпаясь, молю, чтобы сегодня ты дал мне шанс не думать о тебе. Но каждый день хватаешь за воротник, дразнишь, превращаешь нашу драку в ежедневную традицию.       Ты знаешь. Точно. Это я понял, увидев твое лицо после того, как ты забрался ко мне в голову Легилименсом этим утром.       Ты бьешь меня в лицо. Мне так хочется, чтобы ты ударил меня еще раз, чтобы физическая боль отвлекла меня от бесконечных фантазий о том, чего никогда не произойдет. Не произойдет… Потому что ты плюнул мне эту фразу в лицо, когда я посмотрел на тебя в надежде, что ты не станешь злоупотреблять моими чувствами.       «Вот я и нашел твое слабое место, Потти», — так ты сказал мне, когда узнал о моих тайных мечтах.       Твои друзья заулюлюкали, когда я опустился на пол, прикрывая рукой сломанный нос.       На тебя кричит Гермиона. Ты что-то говоришь ей тихо, чтобы никто не услышал. Бросаешь на меня полный презрения и ликования холодный взгляд. А шокированная Гермиона смотрит на меня, плотно сжав губы.       Ночь. Рон спрашивает меня о том, что же ты сказал Гермионе. Она не разговаривала с нами весь вечер, и я подозреваю, что не смогу с ней заговорить еще очень долго. Стыдно.       И я отвечаю, что не знаю.       И… опять утро. Все же Гермиона подходит ко мне и первой начинает разговор.       «Это правда, Гарри?»       Я долго молчал. Но сказал «да», стараясь не думать о последствиях, и она обняла меня.       «Ничего страшного, Гарри. Это пройдет».       Начало летних каникул. Ты подходишь к нашему купе, и я вижу тебя через стеклянное окно в двери. Открываешь ее, ухмыляешься моим красным щекам. Я отворачиваюсь, потому что не могу смотреть в твои глаза так же, как смотрю в любые другие, без ускоренного сердцебиения, с совершенно нормальным выражением лица.       Но ты произносишь мое имя. Рон и Гермиона смотрят на меня с тревогой, но я встаю и направляюсь прямо к тебе.       Закрываю дверь, делаю шаг. Еще шаг.       Ты куда-то меня ведешь, подгоняя пальцем. Я знаю, что сейчас ты изобьешь меня, сделаешь колдографию и отдашь ее Рите Скитер, чтобы она показала миру мой позор, сочинив какую-нибудь совершенно неправдивую, выдуманную историю.       Заводишь меня в гриффиндорский туалет, запираешься. Вызываешь у меня недоумение, смешанное со страхом.       Ухмылка на твоем лице вызывает у меня замешательство.       — Мне кажется, нам с тобой стоит… развлечься. Что думаешь?       Твои прекрасные глаза темнели с каждой секундой, пока расширяющиеся зрачки затапливали серебристую радужку.       Я сглатываю. Понимаю, что со мной происходит ровно то же самое.       Ты внезапно ударяешься в мои губы своими. Воплощаешь мечты в реальность.       Этот момент, самый счастливый в моей жизни, я запомнил в деталях: раскрасневшееся восхитительное лицо, которое еще мгновение назад было бледным, стало похоже на холст, на который вылили красно-розовую краску. Лицо, слегка наклоненное вбок, чтобы было удобнее целовать, принадлежащее Драко Малфою. Оно безжалостно впилось в мои губы. Сквозь поцелуй я чувствовал, как ты улыбаешься.       Ты целовался, как Бог. Хоть ты и не выше меня, сейчас я кажусь себе крохой по сравнению с тобой. Поцелуй был почти что невинен. Он чем-то напоминал мой первый поцелуй, который случился с девушкой из Когтеврана каких-то полгода назад. Я не помню ее имени сейчас. Я не помню даже свое имя. Все, что меня сейчас интересует, — это горячие губы, властно сминающие мои собственные.       Невероятно.       Слишком неожиданно, непонятно и приятно.       — Эта идея пришла ко мне сразу после… после моего визита в твою дурацкую голову. И я решил, что совмещу приятное с… полезным, — ты отстраняешься и говоришь мне эти слова, но, не успев успокоить свое дыхание, снова впиваешься в меня.       Не хотелось думать, что ты имел в виду под «полезным», но слово «приятное» заставило мелкую влюбленную девочку внутри меня заверещать от восторга.       Сердце бешено колотится. Руки упираются в твои плечи. Это привычка. Я пытаюсь отодвинуть тебя, потому что всегда, когда мы находимся так близко, в следующую секунду мое лицо оказывается в крови.       Ты запускаешь пятерню в мои волосы, и я ощущаю дрожь твоих пальцев, уже перебирающих мои пряди. Когда я окончательно убедил себя, что лучшего быть не может, ты тянешь за волосы, наклоняя мою голову вбок, припадаешь горячими, нежными на вид губами к моей коже… Прямо под ухом.       Я вздрагиваю. Каждое твое касание вызывает у меня табун мурашек по позвоночнику.       Твои руки блуждают по моему телу, не останавливаясь ни на секунду, будто ты не знаешь, где их оставить, и хочешь потрогать абсолютно все, а каждую точку пометить сильным надавливанием напряженных пальцев на нее.       Сердце у меня подскочило к горлу, когда, слегка изменив положение, я ощутил увесистую тяжесть твоего члена, прижавшегося к моему бедру.       Твои зубы задели кожу, и я дергаюсь вперед. Мои бедра задевают твое тело, и это касание заставляет нас обоих задохнуться. Я застонал в поцелуй, оттолкнувшись от стены, чтобы еще раз чувственно встретиться бёдрами. Тоже хватаю тебя за волосы, концентрируясь на ощущении твоих зубов, теребящих кожу.       Неожиданно чувствую твою руку на том самом месте. Запрокидываю голову и издаю гортанный стон.       Этот звук, кажется, тоже доставляет тебе прилив удовольствия. Ты рычишь, хватаешь меня за челюсть, целуешь, властвуешь в моем рту, вылизываешь каждый миллиметр так жадно, будто остановишься, и мир просто выключится. Уж мой мир точно выключится, как сейчас, когда твои ладони плывут по моей спине, а я усиленно пытаюсь вспомнить, в какой момент с меня сняли рубашку.       Твои губы… Мерлин, задыхаться в них кажется самым правильным на свете.       И это жаркое безумие, в котором я плавлюсь…       Твоя мантия — к дьяволу! Ремень на брюках — к черту!       Моя рука на твоем члене движется в такт известному только мне ритму, движется неистово, очень быстро. Ты стонешь мне в губы, хмуришься, мурашки танцуют где-то внизу живота.       Ты сводишь меня с ума, Драко!       Я все еще не могу поверить, что это происходит на самом деле. Что это не сон.       Я умру, если не доставлю тебе удовольствие прямо сейчас.       Из твоего рта сыпется бесконечный поток стонов и прерывистых выдохов, заставляющих мои щеки краснеть. Во-схи-ти-тель-но. Всё походило на воплотившуюся мечту, на сбывшуюся фантазию, на самый сладкий сон наяву.       Крайне странно. Где-то глубоко в моей голове поселилась мысль, которая кричала мне, что что-то не так, но ты развеял мои сомнения, когда начал двигать бедрами, сбивая меня с ритма.       — Малфой, сука, просто замри…       — А в твоих фантазиях ты называл меня по имени, очкарик…       — Ты, вообще-то, тоже называл меня по…       Ты перебил меня, когда слишком сильно потянул за волосы, проталкиваясь языком в рот еще более мощно, страстно и нетерпеливо.       Вперед-назад-вперед-назад…       Я чувствовал, как при каждом твоем стоне или всхлипе бугорок в моих штанах становится все больше и больше, и теперь он доставлял реальную физическую боль, грозясь вовсе разорвать ткань брюк.       Я разорвусь. Я безумно хочу доставить тебе удовольствие.       — Ненавижу тебя, Малфой, ненавижу…       — Знаю я, как ты… — тяжелое дыхание не оставляет возможности закончить мысль без секундных пауз, — ненавидишь…       Я был полностью в твоей власти, в плену твоих губ, а дрожь, сотрясающая тебя, тут же отзывалась в моем теле. Я всерьёз побаивался, что мог кончить прямо так, без единого прикосновения к себе. Настолько меня сводили с ума стоны, твоя горячая плоть, толкающаяся в кулак и сбивающая с ритма, и расширившиеся зрачки, невидяще вглядывающиеся в мои затуманенные похотью глаза.       И твои глаза закатываются, рот раскрывается в немом крике…       Я помню, как ты кончил прямо в мою ладонь, как с твоих губ слетел самый сладкий, протяжный стон. Помню, как впечатываюсь поясницей в непонятно откуда взявшийся столик, кажется, его никогда не было в гриффиндорском туалете Хогвартс-Экспресса. Только не помню, в какую сторону летели брюки. Зато ледяные и любимые руки на своих потных от возбуждения ногах помнить буду даже на смертном одре. И твои мягкие губы, огненные, словно контраст, обжигающие мой торс, безусловно, тоже.       Эти губы скользят по моему животу. Я неожиданно осознаю, что не дышу, но громко и тяжело выдыхаю, когда ты развратно проводишь языком по головке.       И я разрываюсь от внезапного удовольствия, прикрываю глаза. Я вижу звездочки, фейерверки под веками. Мучительно хорошо.       Я уперся пальцами в твои плечи, царапая их. Совершаю над собой усилие и приподнимаю голову, смотрю на губы, обхватывающие мой член. Не могу поверить, что это происходит со мной.       Твои глаза пристально следят за выражением моего лица. Заглатываешь на всю длину, я снова жмурюсь, хотя секунду назад мысленно клялся, что не оторву от тебя глаз больше никогда.       Все, чего я сейчас хочу, — толкнуться. Понятия не имею, зачем мне это, но я чувствую необходимость в том, чтобы взять инициативу на себя и трахать-трахать-трахать! Но сдерживаюсь. Тяжелый ком, скопившийся в моем животе, медленно катится вниз, к паху. Я, правда, совершаю над собой усилие.       Ты замычал, и то, как завибрировало твое горло от этого звука, почти свело меня с ума. Черт побери.       Одну дрожащую руку кладу на твой затылок, сжимаю твои волосы и одними губами умоляю, чтобы ты не останавливался. Ты, должно быть, душишь меня беспалочковым заклинанием, потому что я, черт возьми, не могу дышать!       Вверх-вниз, вверх… Небольшая пауза… Вниз-вверх… ВНИЗ.       Захлебываюсь в болезненном вскрике, сжимаю челюсть, слышу скрип собственных зубов. Долгожданный прилив удовольствия окутывает меня с ног до головы. Ярко. Слишком ярко.       Я растекся по поверхности счастливой лужицей, тело пробила дрожь, член благодарно плюхнулся на живот. Ты сразу отошел от меня, быстро надел штаны и достал что-то из кармана.       Что ж… Я подрочил Драко Малфою, Драко Малфой сделал мне минет. Я всерьез начал бояться, что это был очередной мой сон, пусть и до одури реалистичный.       Но убедился в реальности происходящего, когда услышал щелчок.       — Радуйся, Золотой Мальчик. Теперь ты школьная знаменитость!       Мое сердце упало.       — Что?       — Школьная знаменитость, Поттер. Хочешь посмотреть, как ты выглядишь сейчас со стороны? Шикарная колдография.       Я раскраснелся. Это болезненное покалывание в носу и в груди я запомнил навсегда.       Осознание больно бьет в мозг: ты привел меня сюда только для того, чтобы получить удовольствие, довести до пика и… Опозорить?       — Я покажу ее каждому с шестого и седьмого курса. Каждому, Потти!       Игриво закусываешь губу, смотришь на меня счастливыми глазами ребенка, который провернул очередную шалость.       И ты все еще прекрасен. Весь потный, с перепачканными мной губами. Самый ужасный человек на земле. Ты хуже Волдеморта. Но ты прекрасен.       Я начал одеваться. Ты уже одет.       — В следующий раз, когда решишь опозорить меня… — начал я, усиленно стараясь не заплакать от обиды и разочарования. — Придумай что-то пооригинальней. Я тебя почти сразу раскусил.       Вранье.       Да и похрен. Только бы ты перестал ухмыляться, махая перед моим носом «шикарной колдографией».       — Ну, ладно. Я тебя услышал, Поттер.       Опять больно кольнуло. Я так надеялся, что когда-нибудь ты назовешь меня «Гарри». Видимо, знаменитый Мальчик-Который-Выжил недостоин такой роскоши.       — Ты же наложил заглушающие чары? — спросил я. — Иначе все узнают, кто делал мне минет. Придется разделять с тобой славу.       Ты хохочешь.       — Все шутишь? Когда-нибудь я снова подсмотрю твои мысли и узнаю, что ты об этом думаешь на самом деле.       Я сжал губы. Невыносимо.       Но, напялив на себя все свои шмотки, раскиданные по полу, поцеловал тебя еще раз. Прижался губами к твоему рту, не проникая языком внутрь. Вложил в поцелуй все, что мог. Все свои эмоции. Надежду на то, что в тебе все же есть капля человечности.       Думал, оттолкнешь и скажешь, что я целуюсь ужасно. И дрочу тоже. Но ты закопался руками в мои волосы, почесывая затылок и вновь сжирая накопившуюся за последние минуты обиду. Заставил целовать так же, как в первый раз, — по-настоящему. Переплел наши языки. Больно укусил мою губу, тут же зализывая и засасывая. А потом сказал, что целуюсь я фантастически.       Я понял, что являюсь сумасшедшим психом. Потому что люблю тебя даже после всего, что ты сделал со мной и с моей истерзанной душонкой.       Но вместо того, чтобы сказать тебе о том, как безумно и безнадежно люблю тебя и хочу все это повторить, я выдавливаю:       — Было бы эффектнее, если бы ты сразу ушел. Без… всего этого. Сразу после сделанной колдографии.       Ты чмокнул меня в губы.       — Все равно я мастер.       Странно. Как будто все снова не на своих местах.       Я уже понял, что ты имел в виду, говоря «совместить приятное с полезным». Выставить Поттера посмешищем перед всей школой — вот, что полезно.       Что ж, я угадал только на треть. Никакой драки, никакой Риты Скитер. Зато колдография, о существовании которой будет знать весь Хогвартс уже в следующем учебном году.       Итак, наступил следующий учебный год. Шестой.       С каждым днем я чувствовал себя все более одиноким.       Сначала от меня отвернулся Рон. Сказал, что я — шлюха.       Потом Джинни, с которой у нас начинали строиться дружеские отношения. Теперь она делает вид, что меня не существует.       Гермиона. Я понял, что она мне больше друг, чем Рон. Потому что она не противится подходить ко мне после того, как ты расквасил мне нос, предварительно нашептав нежностей на ушко, и оставил сидеть на каменном полу с таким же каменным стояком. Гермиона лечит меня заклинанием. Она знает, что я им не владею.       Гермиона перестала общаться с Роном из-за того, что «он слишком жесток по отношению к тебе, Гарри, а я не хочу общаться с тварью, которая не понимает таких банальных чувств». Я безумно благодарен ей за это, но я видел, как у нее блестят глаза, когда она видит обнимающихся Рона и Лаванду.       Гермиона ищет для меня заклинания, которые снимают ненужное возбуждение. Но ни одно из них не помогает.       Она говорит мне «перестать контактировать с ним», а я отвечаю, что это выше моих сил. Потому что контакт с тобой уже давно стал смыслом моей жизни.       Я псих. Я люблю тебя до мурашек, даже когда ты обращаешься со мной, как… как Малфой.       Первый месяц ты наслаждаешься своим положением. Пошло подмигиваешь мне на уроках защиты от темных искусств, кусаешь нижнюю губу, заставляя мои щеки гореть, а взгляд судорожно искать, за что уцепиться, чтобы это забыть, принуждая Снейпа ставить мне очередное «Т», потому что я не смог ответить на его простейший вопрос, а слизеринцев хихикать.       Одной ночью с уверенным видом затащил меня за Железного Рыцаря и пообещал, что на этот раз никаких колдографий не будет. Зато унес с собой мою рубашку и галстук. Наутро вернул мне их, исписанными словом «шлюха».       Второй месяц ты ограничиваешься только шуточками, которые отпускаешь в адрес единственного человека, который у меня остался, — Гермионы. А я ничего не могу сделать, потому что язык не поворачивается оскорбить тебя.       Последние несколько месяцев до этого момента ты не обращаешь на меня внимания. Наигрался. А я псих, ты знаешь это. Поэтому вместо того, чтобы насладиться отсутствием насмешливых взглядов со стороны тех, у кого ты подогревал ненависть ко мне, я скучаю по тебе.       В очередной раз осознаю, что заболел тобой.       Мои сны начали меняться. Теперь я грезил не о страстных ночах, проведенных с тобой. Я мечтал поговорить с тобой. Всего лишь поговорить, Драко. По душам. Хотел, чтобы ты рассказывал о себе, о своей семье, о своем детстве, о своих хотелках. Чтобы шутил, чтобы искренне хотел вызвать улыбку на моем лице. Чтобы называл меня «Гарри».       А я бы слушал. Глядел на тебя, на морщинки, которые иногда появляются на твоем лбу. На губы. У тебя такие манящие губы, Драко. И в глаза, те самые глаза, в которые я вглядываюсь на совместных уроках. Я бы не моргал, боясь, что ты внезапно исчезнешь. Не отводил взгляда.       К концу учебного года я понял, почему ты перестал играть мной. У тебя были дела поважнее.       Шестой курс закончился, с Роном мы так и не поговорили. Гермиона все больше времени проводила со мной, она начала приглашать меня к себе. Дурсли мне особо не мешали, дядя Вернон только покричал немного. И успокоился. Иногда я сравниваю его с маленьким ребенком.       Мы с Грейнджер много говорили о тебе. Она спрашивала меня о том, что конкретно я чувствую к тебе. Было неприятно, но в тоже время так легко говорить о том, о чем думаешь днями напролет.       «Сердце, Гермиона. Оно стучит быстрее. Мурашки танцуют на моем теле, словно делают массаж. Глаза закрываются сами собой, представляя разное. Мозг отключается, как будто кто-то нажал на несуществующую кнопку. Остается только невообразимое желание… Ты знаешь, чего. Все это от одного лишь его касания».       Я познакомился с ее родителями. Они любят ее. Мы часто разговаривали об обоих «мирах» — мире магии и маггловском. И каждый раз, когда тема беседы задевала границы «друзья и любовные романы мистера Поттера», Гермиона умело ее меняла.       Весь следующий год я искал крестражи вместе с единственной подругой. Находил один, месяц не мог понять, что с ним делать, но все-таки уничтожал. Находил второй. Третий.       Все это время я думал, что безумно хочу тебя увидеть. Только увидеть, больше я ничего не прошу. Живого. Потому что в силу сложившихся обстоятельств я действительно имел право беспокоиться о том, что ты можешь погибнуть.       Я был испуган, когда Сивый и его подчиненные потащили нас в мэнор. Но несказанно счастлив. Конечно, я до этого представлял все возможные варианты долгожданной встречи с тобой, но в моих фантазиях ни разу не было пунктика, в котором я был раздут благодаря заклинанию Гермионы, но, как я говорил, мне бы только убедиться в том, что ты жив. Что жив смысл дурацкой жизни Мальчика-Который-Скоро-Сдохнет.       И я вижу тебя. Твоя сумасшедшая тетка приказывает распознать меня.       Несмотря на все, что ты делал со мной все школьные годы, я знаю, что ты узнаешь меня и не сдашь. И убедился в этом, когда всмотрелся в твой взгляд.       Когда-нибудь я расскажу тебе, как прекрасно видеть испуганного Драко Малфоя. Наследник рода Малфоев, аристократ. Благороднейший Малфой с синяками под глазами. Напуган. Хотелось посмеяться над тобой, а потом прижать к себе и обнять.       — Н-нет… Не уверен…       Так хочется знать, о чем ты думаешь сейчас. Твое лицо приближается к моему.       И опять все по кругу: вырывающееся из груди сердце, отключенный мозг, танцующие мурашки, сбитое дыхание.       Смотришь мне в глаза. Происходит немой разговор.       «Нахрен ты сюда полез, Поттер?» — привычно приподнятая бровь на непривычно подавленном лице.       «Как будто ты не знаешь», — слегка приподнимаю уголки губ.       — Это не он.       Ох, Мерлин, я сейчас задохнусь. Не знаю, от чего: страха за себя, за тебя или, может, от счастья.       — Но как же…       — Отец, я знаю, это — не Поттер. Не рискуй. Лорд нас прикончит, если я окажусь прав, а вы вызовете его без причины.       Что было дальше… Гермиону пытали, меня тоже, хоть и не с таким рвением. Тебя я не видел, но был весьма доволен тем, что ты сделал для меня.       Спас мне жизнь.       Сначала позорил и мучил меня своим безразличием, потом спас мне жизнь.       И ты, безусловно, знаешь, что я все еще люблю тебя.       Из мэнора я аппарировал вместе с Добби, с живой, к счастью, подругой, с Полумной, ее другом, мистером Олливандером и двумя новыми палочками. Твоей и Беллатрисы Лестрейндж.       В доме Билла и его жены Флер, которые любезно разрешили нашей скромной компании из нескольких человек отдохнуть у них, я долго не мог оторвать глаз от твоей палочки. Ты держал ее своими руками. А задолго до этого этими же руками трогал мое тело.       В голове крутились воспоминания из мэнора. Мне казалось, ты отдал мне свою палочку специально.       Скоро мне пришлось вернуться в Хогвартс.       Нашел еще пару крестражей, уничтожил их. Умер, воскрес. Осторожно кивнул Нарциссе, когда она спросила меня, жив ли ее сын, рискуя собственной жизнью. Я сделал это потому, что прекрасно понимал ее чувства. Потом полежал на руках у Хагрида, притворяясь мертвым.       И увидел тебя еще раз. Было страшно открывать глаза, когда все смотрят прямо на меня: вдруг заметят что-нибудь. Но я приоткрыл глаза на маленькую-маленькую щелочку. Я молил Мерлина, чтобы я мог посмотреть на тебя, не поворачивая головы.       Сначала я заметил грязные, но все еще прямые волосы Люциуса. Его рука покоилась на твоем плече.       Я… ужаснулся. Его лицо все такое же надменное, но теперь оно измученное, серое. С легкой улыбкой на губах. Выглядит, как жертва, уверенная в том, что является победителем.       А ты… Ох, Драко, ты… плачешь?       Твои ранее белоснежные волосы растрепались и стали такими же грязными от сажи, как у твоего отца. Ты такой обессиленный, еще более уязвимый, чем недавно в мэноре. Чистой воды отчаяние и горечь. Плачешь из-за меня.       Я впервые вижу сияние слез в твоих глазах. Они всегда холодные, равнодушные, а теперь… Ты выглядишь… Я не смогу это описать. Смотришь прямо на меня. Я бы все отдал, чтобы обнять тебя, оставить легкий поцелуй на твоем лбу, сказать: «Все будет хорошо, чш-ш, Драко, не грусти…»       Твоя нижняя губа немного выпучена. Я знаю этот жест. Ты пытаешься не зареветь прямо здесь и сейчас.       — Гарри Поттер мертв!       Жмуришь глаза, трясешься, сжимаешь губы в тонкую линию. По твоим щекам ручьем текут слезы. Выглядишь, как ребенок, у которого отняли игрушку за очередную провинность, но старающийся не показывать, как ему грустно. Твоя гордая осанка сломлена, твои колени на мгновение подкашиваются. Только не падай, Драко, иначе Лорд начнет задавать вопросы. Тогда я не смогу смотреть на тебя, сдерживая слезы, потому что твое состояние будет меня ужасать.       Невилл что-то кричит, я ему безмерно благодарен, хоть и не слушаю. Слышу только безумный хохот Волдеморта.       Ты смеешься и закатываешь глаза. Невилл сказал что-то смешное? Твоя рука дергается, чтобы протереть лицо, но остается висеть вдоль тела. Правильно. Тебе нельзя показывать эмоции.       — Драко, подойди ко мне.       Дергаешься. Но идешь сразу, потому что Люциус подталкивает тебя ладонью. Снова прямая осанка, стеклянный взгляд, приподнятая голова. Не смотришь на меня. Я не могу отвести от тебя взгляда. Ты являешься смесью подавленности и гордости, ты прекрасен, Драко.       Хотел бы я знать, о чем ты думаешь.       Невилл кричит что-то ободряющее, Волдеморт снова смеется, приобнимает тебя.       — Мальчик-который-выжил мертв! Ты рад, Драко?       Я не вижу тебя, но уверен, что ты осторожно киваешь, думая, что твоя жизнь не нормализуется больше никогда. Что война окончена.

****

      Ну, мы победили.       Крестражи уничтожены, Волдеморт повержен.       Со змеей мне помог Невилл, и я добавил его в воображаемую папочку «друзья». Впрочем, он оказался в этой папочке уже очень давно, где-то на пятом курсе, когда принял участие в нашем проекте под названием «Отряд Дамблдора». Но во время его речи я ощутил особую нежность к однокурснику.       О тебе я думал все время. Последнее твое «Поттер!» я услышал, когда соскользнул с рук Хагрида. Охали и ахали все, даже я сам был в шоке со своего порыва, но пытался услышать только тебя, и только твое существование мотивировало меня бороться.       Безумно устал. После всего этого хотелось только выспаться.       Полумна отвлекла всех, кто мечтал похлопать меня по плечу или просто поблагодарить, за что тоже отправилась в папочку «друзья», и я решил прогуляться по Хогвартсу.       Мне было стыдно за собственные мысли: я должен был думать о тех, кто погиб в этой битве. О Фреде, Римусе и Тонкс, Лаванде, приставучке Колине. О профессоре Снейпе, в конце концов…       Но думал о Драко Малфое, который вообще-то все время был на темной стороне.       Я выжил, и что теперь?       Первый раз в жизни я не хотел тебя видеть. Ты все еще занимал все мои мысли, но я боялся. Не знаю, чего, но жутко боялся.       Ты — бывший Пожиратель Смерти. Это подтвердит черная метка на твоей руке. Я уверен, теперь знаменитая фамилия Малфой будет иметь ужасную репутацию.       Любой, кто не знает о наших странных отношениях, может предположить, что я боюсь твоего гнева.       «Поттер, ты все сломал! Ты опять мешаешь мне жить! Когда же ты наконец засунешь свое благородство в свою гребаную задницу? Темный Лорд хотел избавить мир от тех, кто портит магический род, а ты… ТЫ!..»       Но я знаю, что ты разделяешь мое мнение: мучить людей Круциатусом и убивать их — это слишком. Я видел это в твоих глазах. Ты наверняка столького насмотрелся, на твоих глазах пытали магглорожденных самыми зверскими способами. Ты тоже хотел все это закончить.       Я боялся чего-то другого.       Я витал в этих мыслях, шел по замку, любовался всем, что от него осталось. Конечно, его истребили не полностью. Так, целыми остались только два первых этажа, а в остальных красовались большие дыры от Бомбард. Уверен, Хогвартс отреставрируют на скорую руку к следующему году, и он будет выглядеть приемлемо. Нам же, кстати, по программе еще месяц здесь учиться до летних каникул, поэтому я мог бы помочь профессорам в этом деле.       Я вышел на улицу. Лег на траву, которая по счастливой случайности не сгорела, закинул ногу на ногу.       Вечереет. Небо начинает темнеть. Звезд не видать, они скрыты за облаками. Трава приобрела оранжевый оттенок, будучи освещенной свечами, что горят в коридорах замка и легко пробираются сюда через стекло окон.       Как бы я хотел вернуться на первые курсы. Когда у меня был Рон. Когда были живы Дамблдор и профессор Снейп. Когда я не знал, что мир не делится на «светлое» и «темное».       Когда не был влюблен.       Пытаюсь представить выражение твоего лица, когда ты крикнул мою фамилию в последний раз. Какое оно было? Торжествующее? Испуганное? Шокированное?       Нет, нет. Воображение подкидывает мне только тот вариант, где ты счастлив. Потому что я оказался жив. Как в сопливых фильмах про любовь: слезящиеся от радости глаза, морщинки на лбу, появившиеся от высоко поднятых бровей. Неверящая улыбка до ушей.       Поттер! Твое сердце колотится с необычайной скоростью, потому что «О, Мерлин! Гарри жив!»       Я смеюсь собственным мыслям, протираю лицо руками.       Пора перестать тешить себя иллюзиями. Я, несомненно, видел твое состояние. То были подавленность, боль, разочарование, но это было точно не из-за Поттера. Ты надеялся, что Волдеморт будет побежден, а моя смерть для тебя была лишь подтверждением того, что этого никогда не произойдет.       Тем более, ты никогда не назовешь меня «Гарри». Даже если тебе пообещают за это три тысячи галлеонов. Никогда. Просто из принципа.       Ты был рад, безусловно. Рад, что я жив, что война не окончена, что Лорд пока не победил. Но выражение твоего лица было более сдержанным, я уверен.       Все было так.       — Поттер! — может быть, дергаешься, но сдерживаешься и замираешь на месте в ожидании. Переводишь шокированный взгляд с меня на Волдеморта и обратно, но ничего более. Никакой улыбки до ушей, никакого «Мерлин, Гарри жив!»       Задумчиво проигрываю в голове твое «Поттер». И с легким шоком осознаю, что твой голос уже не является моим воображением.       — Поттер.       Как оказалось, я уже давно лежу с закрытыми глазами. Распахнув их, вижу твое лицо прямо перед собой. В полуметре от моего лица.       — Я тебя обыскался.       Обыскался?       Конечно же, излюбленное мною воображение уже услужливо подкидывает эти картинки. Ты бежишь по замку, запыхавшись, спрашиваешь у всех и каждого на своем пути: «Вы не видели Гарри?» — получаешь отрицательный ответ и воешь от отчаяния.       Мне нужен Гарри, мне нужен Гарри! Ты! Ты видел Гарри? Нет?       Это явно выглядело по-другому, но что я могу поделать с моей маленькой влюбленной девочкой внутри себя?       Здравый смысл говорит мне, что хорошо бы перестать пялиться на тебя, как зачарованный, но ты ведь тоже уже достаточно долго смотришь на меня. Сначала в глаза, потом на… губы?       Я закусываю нижнюю губу. Ты не сводишь с нее глаз. Осторожно дую. Она чуть надувается, а твои зрачки расширяются.       Смеюсь. Не знаю, что в этой ситуации кажется мне забавным, но, когда легкая улыбка на твоем лице исчезает, а ты хмуришься, мне хочется хохотать.       — Поттер, ты, как всегда, невыносим.       Опять это «Поттер». Меня когда-нибудь начнет тошнить от собственной фамилии.       Я вдруг осознаю всю серьезность ситуации.       Первое, что мне захотелось сделать, — это резко встать и спросить тебя, почему ты… Почему ты склонился надо мной? И почему смотришь на меня, как на воскресшего мертвеца?       Но, если я встану, наш зрительный контакт прервется. Поэтому я пытаюсь просто прочитать твои мысли.       Но, черт, это сложно, тем более, когда твое лицо расположено вверх ногами относительно моего лица!       Тут же ложишься рядом со мной набок.       Опять смотришь на меня, прямо в глаза, положив одну руку под голову для удобства, а вторую — куда-то вниз.       — Прости.       — Что?       — Ой, да ладно! — громко вздыхаешь и ложишься на спину. Закрываешь лицо ладонями. — С тобой так сложно! У меня в кои-то веки появляется возможность извиниться перед тобой, а ты… Что?       — Извиниться? За что?       — Ты издеваешься!       Я снова смеюсь, не решаясь даже моргнуть. Боюсь, открою глаза, а тебя уже нет.       — Я?       — Ну а что, я с кем-то еще тут разговариваю?       Мне нравится! Ты бесишься, это так мило!       Былое волнение и нежелание тебя видеть испарились, теперь меня душит желание подняться на локте, наклониться над тобой и поцеловать.       Вдруг ты расслабляешься. Складываешь руки на груди, смотришь на небо. Черты твоего лица становятся мягкими, нежными, хотя исхудавшее тело и особенно острые из-за этого скулы дают о себе знать своим видом.       Открываешь рот и молчишь как рыба. Закрываешь. Видимо, формулируешь мысль. Но хмуришься и говоришь явно не то, что я должен был услышать:       — Ты ведь знаешь, за что. За то, что плевал на твои чувства.       Знаешь, Драко, ты сейчас чертовски прав. Это в точности то, что я хотел услышать. Я не обижен на тебя за то, что ты делал. Унижай, сколько влезет, серьезно! Хоть прямо сейчас склонись надо мной, потрись бедрами о стояк и уйди, как в старые добрые, заставляя бедного влюбленного мальчишку потом бегать в туалет и додрачивать возбуждение. На мнение остальных я плевал с Астрономической башни.       Конечно, мне было неприятно, но больше всего меня коробило то, что ты именно плевал на мои чувства. А этот факт сжимал сердце похлеще любого позора.       — Не слишком сопливо?       Спрашиваешь у меня это с таким серьезным выражением лица, будто важность моего ответа чертовски большая.       — Слишком, — улыбаюсь во все зубы, не в состоянии контролировать эмоции. Ситуация крайне забавная, кому, если не мне, это заметить?       Смотришь на меня минуту, соображаешь, шучу я или нет. Сообразил, закатил глаза.       — Я тебя ненавижу.       Вижу, что разговор не клеится. Улыбка на моем лице мгновенно превращается в тонкую линию губ. Ох, как было бы классно, если бы ты ненавидел меня таким же образом, как я тебя.       — Ты хочешь что-то сказать? — спрашиваю я.       — Да.       Терпеливо жду дальнейших действий. Ожидал чего угодно, но только не последующего вопроса.       — Ты, что, любишь меня?       Почти задыхаюсь от возмущения. Что значит… Что это значит?       «А не об этом ли я твердил тебе каждый чертов день, а?» — уже хочу спросить я, как вдруг до меня доходит, что действительно ни разу об этом не говорил вслух никому, кроме Гермионы.       — Да.       — Серьезно?       Ну…       — Да.       — Мерлин, ты, что, псих? За что?       Ух ты! Оказывается, не только я это заметил.       В ответ только пожимаю плечами. Решаюсь отвести от тебя взгляд, тоже ложусь на спину. Смотрю на небо.       Как же красиво.       — Я превратил твою жизнь в кошмар. В тот раз, когда я решил попрактиковать Легилименс, я подумал, что ты просто озабоченный. Что я тебя, ну… привлекаю вроде как объект для «потрахаться». Но любовь… Влюбиться!       — Хотел бы я знать, что со мной не так.       — То есть ты не скажешь мне, что во мне нашел?       Кажется, я уже сказал, что не знаю.       — Без понятия. Ты красивый, даже слишком. Харизматичный. Добрый. И не надо смеяться! — хмурюсь я, когда вижу улыбку на твоих губах. — Да, звучит неправдоподобно. Но… меня не покидало чувство, что за маской вредного и подлого слизеринца скрывается добрейшей души человек. Это меня и притягивало на протяжении последних нескольких лет. Мне кажется, если бы не твое воспитание, ты бы благополучно поступил на какой-нибудь Пуффендуй и боролся с Волдемортом не хуже меня. Но ты же врединка-Малфой, благороднейший из рода злыдень.       Я думал, ты прыснешь, услышав последнюю фразу, но ты только сильнее нахмурился.       — Когда я слышу, как ты говоришь обо мне с такой нежностью… Это пугает. У тебя точно не склероз? Может, забыл, что я вытворял с тобой?       — Ты говоришь так, будто делал это специально, чтобы через пару лет устроить допрос.       — Нет. Я делал это для того, чтобы убедить себя, что… Ну… Черт. Что не люблю тебя, чертов Поттер. И у меня все получалось, знаешь ли, но из-за тебя все пошло наперекосяк.       — Это я еще виноват! — наигранно возмущаюсь я, а в голове все крутится дурацкое «люблю тебя, чертов Поттер».       — Да. Я планировал сделать колдографию твоего недоуменного лица с краснющими щеками и истерзанным личиком. Знаешь, довести до крайней точки, а потом, пока ты соображаешь, не забыть самую важную деталь — колдографию. И потом потешаться над тобой вместе с Тео. Но все вышло из-под контроля, потому что ты слишком классно целуешься, придурок…       Я рассмеялся. Сначала пребывал в немом шоке, медленно переваривая информацию и эту фразу «люблю тебя», которая только дошла до и так плохо функционирующего мозга. А теперь смеюсь, не обращая внимания на грозный взгляд серых глаз.       Продолжайте считать меня психом, но я нахожу эту ситуацию безумно забавной. Мне хорошо бы погрустить. Знаете, плохие воспоминания, все дела. Но «люблю тебя, чертов Поттер» так и вертелось в мозгу, отчего я не желал испытывать никакие эмоции, помимо счастья.       — Очень смешно.       — Ну, да!       Ты обиженно фыркнул, вызывая у меня еще больший приступ смеха, потому что на лице твоем играла едва заметная, но все же улыбка.       Издаешь какой-то звук, смутно похожий на смешок, и я, успокоившись, не нахожу ничего лучше, кроме как с тупой улыбкой до ушей пялиться на тебя и твои искрящиеся серебристые глаза.       Молчим, смотрим друг на друга.       Я читал много книжек, где главная героиня неожиданно говорит другу, что любит его до беспамятства, а потом чуть ли не танцует от счастья, узнав, что все взаимно. Реакции на признание были разными: от широченной улыбки, про которую я знаю не понаслышке, до слез радости и последующих обнимашек.       Моя же реакция была не похожа ни на один из «сопливых» романов. Когда я услышал от тебя слова «Поттер» и «люблю» в одном предложении, то первым делом потратил несколько секунд на осознание того, что контекст был соответствующим. Далее в моей голове случился громкий «БАХ», и посыпались мысли, превращаясь в невероятных размеров кучу. Я проморгался, искренне изумился тому, что все еще понимаю, о чем ты мне рассказываешь, потому что хаос в моей голове должен был выбрасывать всю входящую информацию, даже не успев ее принять и переварить.       Могу с уверенностью заявить: я мысленно пообещал тебе и себе в ту минуту, что наша жизнь изменится.       Почему я говорю с тобой, как с другом? Может, потому, что я вечно представлял этот разговор, где признаюсь тебе в любви, мечтая, как буду потом вспоминать эти минуты чаще даже того, что происходило с нами в поезде? Или ты просто изменился?       По привычке кусаю губу, раздумывая, и снова ловлю твой сосредоточенный на моих губах взгляд.       Воспоминания захлестывают без предупреждения.       Горячее тело.       Сбитое дыхание.       Оглушающие и опьяняющие стоны.       Туманные глаза, которые закатываются в наслаждении…       Мерлин, я бы отдал все, чтобы это повторить. Если нужно, я вернусь на пятый курс и переживу войну еще раз, только бы снова посмотреть на тебя тогда, когда ты находишься на пределе.       Поздновато понимаю, что наши лица сейчас находятся ближе, чем во время нашей маленькой беседы. Намного ближе. Раз в пять. Не отрываешься от моих губ, а я не ухожу от твоих зрачков, которые с каждой секунду все сильнее затемняют глаза.       — Можно? — уточняю я и тут же об этом жалею, замечая, как твое лицо проясняется, а глаза делаются удивленными.       Наши взгляды на секунду пересекаются, но ты тут же сжимаешь губы и мотаешь головой, бухаясь обратно на траву.       Несколько минут неловкого молчания переворачивают все с ног на голову.       Голова разрывается от кучи догадок, почему ты передумал так внезапно. Может, боишься, что нас увидят? Или уже накрутил себе, что мои чувства к тебе пропали?       Предлагаешь прогуляться до Черного Озера, и я тут же бросаю краткое «давай», вставая с травы и отряхивая от земли и травы одежду.       Идем, погруженные в то же тяжелое молчание, пока я не решаюсь задать уже давно мучающий меня вопрос.       — Ты сказал, что делал… все это, чтобы убедить себя…       — Да.       Я сглотнул. Мучить тебя расспросами не хотелось, но я чувствовал, что разорвусь, если сейчас же не удовлетворю свое любопытство.       — А потом? Ну, потом понял, что все-таки любишь или?..       — Я понял, что ты меня привлекаешь, — выразился ты так же, как сказал совсем недавно про себя. — Мне это было проще принять. Я же Малфой, я не могу испытывать к кому-то настоящие чувства, а то, с кем я предпочитаю развлекаться, — это дело десятое. Отец всегда говорил мне, что любви как таковой не существует, что люди ценят других людей всего лишь за функции, которые они для них выполняют…       Если бы я был персонажем из мультика, моя челюсть сейчас отвисла бы и волочилась по рыхлой земле. Но это не так, поэтому я только возмущенно нахмурился и раскрыл рот, демонстрируя все свое недовольство.       — Функции? А что ты скажешь про родительскую любовь?       Ты горько усмехнулся.       — Проще простого. Мама и папа любят своего ребенка потому, что он является продолжением их рода. Они любят не его, а часть себя в нем, — ты наконец встретился со мной взглядом, желая, видимо, прочитать реакцию на моем лице. — Понимаешь? Поэтому и воспитывают обычно своих детей «с любовью».       Я нахмурил брови, задумавшись. Вспомнил отца с матерью, которые поддержали меня, когда я шел на верную смерть. Никак не мог представить, чтобы они любили меня за какую-то там функцию…       — Бред, — озвучил свое мнение я, но тут же добавил: — Хотя теория интересная. Похожа на какую-нибудь мудрую цитату старого философа, про такие обычно говорят, что «будет трудно, но ты должен осознать и принять этот факт: никому до тебя нет дела, если ты не выполняешь свою функцию», — я хотел привести аргумент, но следующая мысль буквально протаранила все остальные и больно въелась в мозг. — Мерлин! То есть ты думаешь, что твои родители тоже?..       Ты кивнул.       — Как ты… Драко! Твой отец ничего не знает о любви, ясно? Как ты можешь говорить такое? Твоя мама любит тебя! Чтоб ты знал, Малфой, когда Волдеморт потребовал у нее проверить, жив ли я…       — Я в курсе, — вздохнул ты с явной печалью. — И все тот же аргумент: я — единственный наследник рода Ма…       — Но она же Блэк!       На это у тебя не нашлось подходящего ответа. Ты подумал секунду, уже открыв рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его, недовольно хмурясь. Я победно ухмыльнулся.       — Ну…       — А теперь скажи мне, какую, интересно, функцию выполняешь для меня ты?       — Моргана тебя знает, Поттер, ты непредсказуем, как провинившийся домовик…       Я уловил в твоем голосе нотки сдерживаемого веселья, и это послужило для меня маленьким намеком на то, что если я тебя поцелую, то ты не будешь сопротивляться.       Я тысячу раз поблагодарил этот толстый ствол дуба за то, что он вырос именно здесь, прежде чем с рыком впиться в тебя гневным поцелуем и практически донести до чудесного дерева, прижимая к вертикальной поверхности.       Вжимаюсь в тебя, запускаю пальцы правой руки в твои мягкие волосы и собираю их в кулак на затылке, чтобы зафиксировать в удобном для меня положении. Левой же рукой упираюсь об ствол. Перекрываю тебе все пути к отступлению.       Кусаю, прорываясь в жаркий рот, заигрывая с твоим языком, сплетаясь с ним настолько, насколько это вообще возможно, нисколько не щадя, заставляя твои ноги подкашиваться лишь от касания губ.       Без стеснения провожу языком по неплотно сомкнутым губам. Прикусываю твою нижнюю губу, несильно оттягивая, а затем сжимаю кулак с пучком волос сильнее. Заставляю тебя слегка задрать голову и целую глубже.       Мерлин, а я и забыл, как это хорошо…       — Поттер! — зашипел ты, пытаясь увернуться от следующего моего порыва, но я не был намерен останавливаться и укусил тебя за скулу, получая в ответ что-то похожее на стон. Уж не знаю, был этот звук показателем того, что тебя возбуждают мои касания или того, что ты жутко бесишься, но в любом случае я был до невозможного доволен.       Спускаюсь влажным языком к плечу и буквально срываю с тебя рубашку, оголяя его.       Это был тот момент, когда я твердо решил, что заставлю тебя произнести мое имя, и когда понял, чем мы с тобой отличаемся помимо прочего. Терпеливостью. Может быть, тогда, два чертовых года назад, у нас не так сильно бушевали гормоны, но я все равно никак не мог понять, почему, будучи тогда на моем месте, ты не послал всю мою одежду к херам.       Одной рукой опираюсь на кору дерева, царапая ладонь об колючую поверхность, второй — сжимаю в кулаке твои платиновые волосы и наклоняю голову вбок, чтобы было удобнее помечать бледное тело.       Почти забытый божественный запах — смесь яблок и еще чего-то ужасно вкусного — дурманом врывался в ноздри, разжигая воображение, откликался ниже, напоминая моему опьяневшему сознанию, как однажды уже происходило подобное.       — Ты сбр… амгх!.. Сбрендил! Отвали от меня!..       Твоя чувствительность заводит.       Ну что же, я маленько ошибся, сопротивление с твоей стороны присутствует. Но, во-первых, с кем не бывает, а во-вторых, это ненадолго. Ну, и в-третьих, твое тело говорит за тебя, поддаваясь ласкам и даже не пытаясь вырваться, а я предпочитаю в этом случае прислушиваться к нему и к единственной мысли, которая бьет по вискам: «Еще!»       Руководствуясь именно ей, я запускаю свободную руку под то, что осталось от твоей рубашки, касаясь кончиками пальцев горячей кожи ходячей печи. Ты вздрагиваешь. А я, почувствовав это, возбуждаюсь лишь сильнее. Я помню, как ты дергался от каждого моего прикосновения. Я хочу проверить, какие части твоего тела особенно чувствительны.       Но совершаю над собой усилие, на минуту отрываюсь от желанного тела.       — Как говорил один мудрец, имя которого я благополучно забыл… — я отстранился и попытался сфокусировать взгляд на тебе, дыша рвано и кратко. Трахаться, конечно, хочется неимоверно, но первым делом надо убедить тебя, что твой отец — полный придурок. — «Нельзя, Драко, НЕЛЬЗЯ любить человека за что-то. Когда любишь — этого не объяснить. Ты просто чувствуешь».       Я зарываюсь носом в прядь твоих волос над ухом. Твои пальцы смыкаются на моем предплечье, сжимая сильно, не желая отпускать.       — Я шел умирать, потому что знал, что меня ничего не держит, — я медлю, уверенный, что твои глаза устало закрываются, брови хмурятся — от той же вымотанности и неверия, а дыхание устаканивается. — Но сейчас я знаю, ты тоже питаешь ко мне те же чувства, зачем-то это отрицая. Я никогда не был так рад тому, что я жив, Драко, и я сделаю все, чтобы тебе тоже было со мной хорошо.       Во время моего краткого монолога ты смотрел на меня глазами, в которых ясно читались две эмоции: отчаяние и возбуждение. Последнее хоть и постепенно спадает на нет, все же еще не увяло.       И я прошептал тебе, как сильно тебя хочу. Положил руку на бугорок в твоих брюках, сжимая, повторяя заветную фразу «я люблю тебя» снова и снова и с удовольствием наблюдая, как твоя голова закидывается вверх, освобождает путь к шее, кадык на которой судорожно дергается, приглашая.       И я решил поэкспериментировать.       Перемещаю руку с твоего члена на шею, легко сжимаю. В качестве награды получаю звук, являющийся смесью вскрика и стона, распахнувшиеся глаза и прекрасный вид на широко раскрытый рот, который судорожно хватает воздух. Твои губы тут же оказываются между моими зубами.       Я признался тебе в сильнейшей любви, а спустя пару секунд — душу тебя. Вполне в порядке вещей, разве нет?       С удивлением чувствую, как чужие пальцы касаются моего члена. Мой эксперимент удался. Кое-что я узнал о твоем теле. Например, Драко Малфой обожает, когда его душат.       — Сними, — я готов был кончить только от твоего хриплого и низкого голоса, что уж говорить об остальном?       Но нет, я намерен насладиться этими минутами сполна.       — Сними сам, Драко.       Наслаждаюсь твоим нетерпеливым шипением, последующим «блять!» и тонкими пальцами, которые орудуют на моем ремне.       Одним движением меняешь нас местами, быстро спускаешь мои брюки с боксерами до колен, оставляешь быстрый поцелуй на губах, как бы прощаясь с ними, и опускаешься, заглатывая на всю длину.       — Бля-ать! — пищу я и содрогаюсь от столь возбуждающих резкости и внезапности.       Как и в первый раз, я желал видеть твои втянутые щеки, ямочки, губы, обхватывающие член. Но если тогда я прилагал усилия, чтобы не откинуть голову назад и не расслабиться, то сейчас я не мог отвести глаз.       Ты смотрел на меня.       Мерлин, как можно смотреть на человека, когда делаешь минет? Разве глаза при этом не должны болеть от того, что ты долго пялишься куда-то очень высоко?       Меня не покидала мысль, что теперь и ты борешься с желанием закрыть глаза, будучи не в состоянии оторвать их от моего лица.       И — о, святая Моргана! — благодаря этой самой мысли и тому, как восхитительно моя головка касается твоего горла, мне хватает минимального количества движений, чтобы бурно излиться в твой рот. Все тело разом пронзило кучей иголок изнутри, и я зажмурился, концентрируясь на ощущениях бурного оргазма. А когда открыл глаза и опустил их, боясь задохнуться от вида, который ожидает меня внизу, то в который раз убедился. Подо мной Бог.       Я смотрел, как ты глотаешь мое семя, как слизываешь с губы пару белых капель, желая не упустить ни одной. Все в тебе восхитительно: растрепанные благодаря моим рукам волосы, длинные пальцы, которые пытаются привести прическу в нормальный вид, алые щеки, немного сгорбленная спина, а главное — твои глаза, упорно вглядывающиеся в мои собственные.       Они все еще похожи на зимнее небо.       С удовлетворенным стоном закатываю глаза и поднимаю голову, ударяясь затылком о дерево.       Только сейчас меня посетила очевидная мысль: мы на территории Хогвартса, блять, не одни.       Нас, черт возьми, могли увидеть в любой момент! И что подумала бы Гермиона, если бы увидела обжимающихся нас после всего, что я ей про тебя наговорил?       Я расплылся в блаженной улыбке, чувствуя, как ты плавно поднимаешься и целуешь меня мягко, но резко, несдержанно. Пальцами зарываюсь в твои волосы, легко массирую, как бы говоря этим «спасибо». Лицо держишь в одной руке, а второй торопливо расстегиваешь ремень своих штанов. Я ощущаю, как расслабленность улетучивается, а на замену ей снова предстают жуткое желание, похоть, возбуждение.       «Впрочем, если подумать, — размышляю я, выходя сначала одной, а потом второй ногой из штанов, и отпихиваю ненужную одежду в сторону. — Никто не пойдет сюда, к Черному Озеру. Все заняты оплакиванием умерших. А если какой-нибудь Гермионе все же приспичит пойти меня искать, то, увидев нас, она только счастливо присвиснет и уйдет, мысленно желая мне удачи».       Рукой поднимаешь мою ногу, заставляя меня молча изумляться твоей силе. Каменный пах упирается мне прямо туда, куда ты, видимо, скоро войдешь, и мы синхронно издаем несдерживаемый стон в предвкушении чего-то болезненно жаркого.       Если бы мы дошли до Черного Озера, то опасаться чужих глаз было бы бессмысленно, но даже здесь, когда мы не прошли даже половины нужного пути, меня волнует мнение других в последнюю очередь. Конечно, я думаю о Гермионе, я просто не могу о ней не думать, но только не сейчас, когда ты, неизвестно благодаря каким махинациям, уже нависаешь надо мной, прижимая собственным весом к сухой траве.       Я не помню, когда ты успел облизать пальцы, но теперь они, смазанные чем-то влажным, интенсивно двигаются внутри меня. Член снова дал о себе знать, я это чувствую.       — Скажи что-нибудь! — шепчу я, потому что боюсь, что мой голос будет чересчур низким или слишком высоким. Безумно хочу сейчас услышать твой голос.       — Тебе хорошо?       О, великий Мерлин, пожалуйста…       В твоем тоне я услышал заметную нотку заботы, и она сделала меня самым счастливым и до краев наполненным возбуждением человеком на планете. Мне кажется, что своей фразой ты имел в виду, не больно ли мне, и это… очень хорошо.       Активно киваю, но издаю плаксивый стон, когда чувствую пустоту. Хотя я прекрасно знаю, что за пальцами последует кое-что позначительнее.       — Если я начну делать это, то уже не остановлюсь, — взгляд мутный, расфокусированный.       Опять киваю, одними губами говорю какую-то фразу несколько раз и…       Это было медленно. Ужасно медленно. И немного больно, совсем чуть-чуть, потому что эта боль терялась на фоне мой смеси счастья и чувства наполненности.       Ты не сводишь глаз с моего лица, пока чутко, очень осторожно проникаешь в меня полностью.       С каждой секундой боль усиливалась, но она все еще настолько незначительная, что я просто не позволяю себе ее чувствовать. Мое лицо искажается от удовольствия, зубы кусают губы, глаза то распахиваются, то жмурятся. Неверяще смотрю куда-то в небо.       Умоляю тебя увеличить темп, и ты слушаешься, тяжело вздыхая после каждого неуверенного толчка.       Чем больше я получаю, тем большего хочу. Меня возбуждает твой запах. Твой голос. Твой полный желания взгляд, направленный на меня. Весь ты. До этого я испытывал такое только раз в жизни.       Я уверен, тебе ужасно хочется сорваться. Одним резким толчком войти по самые яйца и вбивать меня в эту землю до изнеможения, но ты терпишь, зная, что мне нужно привыкнуть.       Но я уже привык, черт побери!       — Давай же, ну!       Рычишь и снова ускоряешься, меняя угол для удобства. В следующую секунду происходит комбо, от которого я теряю голову: член находит ту самую точку, а твои губы кричат мое имя.       Издаю надрывный стон, не знаю, от чего — от ощущений или того, что я услышал. Вероятно, и от того, и от другого.       И ты вбиваешься, как сумасшедший, каждый раз обжигаешь мое лицо горячими выдохами и целуешь, заставляя задыхаться.       — Мерлин, Гарри, как же ты хорош…       Я упиваюсь звучанием собственного имени. Уши закладывает. Вспышка эйфории пропитывает все тело. Я со вскриком изливаюсь. Где-то в области паха приятно зудит. Я еще никогда не ощущал такого оргазма.       Кто бы знал, что любить можно до такого безумия?       Не сразу соображаю, что вцепился в твои волосы с такой силой, что еще немного, и выдернул бы, наверное, все волосы нахрен. Все мое тело на пару секунд напрягается настолько, что ты просто не можешь не заметить это.       — Гарри, — шипение. — Слишком узко… — выдыхаешь, а затем с твоих губ срывается плохо подавляемый стон. Ты вздрагиваешь и валишься на меня.       Какое-то время мы просто лежим, пытаясь перевести дыхание. Мне это дается с трудом. Ты слишком тяжелый.       Надо будет пометить эту дату в моем воображаемом календаре красным маркером. В этот день я закончил войну и, лежа на земле, добился того, о чем грезил с нашего первого раза.       Немного привстаешь на локтях, покрываешь мою шею и лицо нежными поцелуями, я теряюсь в тебе, лениво на них отвечая.       — Прости меня, Гарри, — твой голос сейчас звучит как гром среди ясного неба прямо над моим ухом. — Я тебя люблю.       И тогда… Когда ты заговорил, клянусь, я был… разрушен, словно меня раздробили на сотни мелких камушков, чтобы сверху залить горячей лавой и построить новую удивительную крепость.       Первое признание. Такое тихое, но в то же время такое громкое. Оно заставляет сердце судорожно трепетать, а все адекватные мысли разбежаться кто куда, оставляя после себя только чистой воды счастье.       Еще минуту назад ты был таким горячим и властным, что казалось, приложи к тебе кусок, допустим, сыра, и он тут же расплавится. Я не сыр, но тоже плавился. От взгляда. От каждого касания губ. От осознания того, что с этого момента моя жизнь будет наполнена тобой.       Резкий вдох, и кислород больно опаляет легкие.       Хотя на секунду меня охватывают тревожность и неприятное чувство ностальгии, когда ты отстраняешься, и я слышу звук, характерный аппарату для колдографий.       Но ты тут же успокаиваешь меня. Обещаешь, что никто, кроме тебя, такого Гарри никогда не увидит.       А я верю. Никто не гарантирует мне, что ты не просто играешь со мной, но я просто послал все сомнения к черту.       Первый раз в жизни я, наверное, чувствую себя по-настоящему счастливым.       Майское небо пестрит красками. Солнце лениво заваливается за горизонт, и если приглядеться, то можно заметить пару еле заметных звездочек. Я вспомнил, как почти такую же картину видел еще тогда, когда не подозревал, что меньше чем через час я буду признаваться тебе в любви, полностью отдаваясь нежным ласкам.       Мне казалось, что я лежал вот так же, на траве, закинув ногу на ногу, вечность назад. Но это были какие-то жалкие полчаса. И за эти полчаса — самые чудесные полчаса в моей жизни — мой мир перевернулся с ног на голову.       В метре от нас села птичка. Ты все еще находишься во мне, и мне становится неловко перед невинным созданием.       Это был воробушек. Он не сводил с меня любопытных глаз, и мне показалось, что птица осуждает меня. Я почувствовал, как покраснел под пристальным взором, и закрыл лицо руками, зачем-то пытаясь скрыть от тебя румянец.       Слышу искренний легкий смешок. Смешок человека, который чувствует то же, что и я: нежность, любовь, перемежающиеся со счастливым спокойствием и благодарностью к собственной судьбе. Убираешь руку от моего лица и вновь припадаешь губами к моим. Воробушек попрыгал около нас немного и улетел, оставив нас делить эти чувства одних.       Мерлин, оказывается, мир просто прекрасен.