Кроме красоты

                    Такаши видит красоту во всем. Но порой кажется, что только эту красоту он и замечает. Нежно перебирает отросшие волосы, проводит пальцами по щекам и вниз, вдоль шеи, забирается под рубашку, постепенно расстегивая. И все шепчет безостановочно, какой же Кай красивый.              Но что кроме красоты? Хоть что-то… хоть одно… с каждым следующим днем Шиба все чаще этим вопросом задается и отчего-то боится ответа.              А Мицуя словно и не замечает ничего. Ласкает обнаженное бедро, сминает и гладит поочередно, не отрываясь от нового наброска. Шепчет, не поворачивая головы:              — Не сдерживайся, — хрипло так, что дрожь берет, — у тебя восхитительный голос.              Хаккай рядом с ним на диване лежит, но словно не здесь. Смотрит прямо перед собой на старую картину Такаши — в акварельных мазках его обнаженный силуэт угадывается. Широкие плечи, длинные ноги, еще короткие волосы и отрешенный синий взгляд, которому Мицуя, казалось, намного больше глубины приписал, чем оно на самом-то деле есть.              Есть ли в нем что-то еще, кроме этой картинной красоты?              — У тебя такие теплые руки, — словно мысли читает и смеется негромко, когда Хаккай по напряженным плечам пальцами ведет.              Така ластится, уставший, к груди, убирает блокнот и все ласкает взглядом идеальные черты лица. И снова безостановочно шепчет:              — ты такой красивый, такой…              Это словно разрушает. Хаккай перехватывает ладонь, что лениво скользила по его груди, подносит к своим губам, целуя усыпанные белыми шрамами костяшки. У самого такие же после многочисленных стычек. Но даже так Такаши называет его руки красивыми. Касается бережно, словно они из фарфора сделаны, и подбирает тысячи громких эпитетов и сравнений. И каждый раз Шиба сдерживается из всех сил, чтобы не спросить…              — А кроме красоты?              Серые глаза округляются удивленно. Мицуя будто даже дышать перестает, рассматривает лицо, вглядывается словно в самую душу.              — Что ты такое спрашиваешь? — спокойно и удивленно, как только он умеет.              Только вот от ответного вопроса отчего-то больно колет где-то в горле, спускается морским ежом по трахее, режет легкие изнутри и хрипом вырывается из пустынно-пересохших губ:              — Ты всегда говоришь о моей красоте.              Тихо, будто бы нехотя. Просто боится услышать ответ, боится…              — Потому что ты красив, — так просто.              Так просто рушит все сказки и так привычно-нежно тянет уголки губ вверх в снисходительно-доброй улыбке, словно он маленькому ребенку что-то элементарное объясняет — что солнце светит днем, что ночью загораются звезды, что Мицуя ценитель прекрасного, а Кай для него просто эстетичная картинка.              И от этого иглы в легких длиннее становятся. Вот-вот — и проткнут насквозь, вынуждая густой кровью харкать. И вопрос срывается, прежде чем подумать успевает:              — А если появится кто-то красивее?              Еще один вопрос, что давил все это время и не давал дышать нормально, наконец-то озвучен. И, видимо, приговор уже подписан.              Остается лишь глазами по увешанным картинами стенам пробежаться и снова этот удивленный серебристый взгляд поймать. Мгновение — Хаккай больше не чувствует тепло чужой ладони на своем колене.              От этого почти не больно, честно.              И следом Мицуя поднимается, исписанный-изрисованный блокнот небрежно падает на пол. Небрежно Такаши седлает его бедра. Вновь вплетает пальцы в длинные волосы. Ровные, мягкие, чуть влажные после душа, где их поцелуи снова сорвались на обрывистые вдохи и сладкие судороги. Иначе у них отчего-то не получается. Если рядом нет никого, лишь стены и распалившийся желанием воздух, у них срывает тормоза и фильм их жизни становится «18+», а пока стройные ноги раздвигаются в стороны. «Красивые» — чуть не слетает с искусанных губ, когда Мицуя руки назад заводит, ставит на острые колени, сжимает и голову отбрасывает, запрокидывает, чтобы острый кадык начал с ума сводить в желании обвести его языком, укусить и вновь увенчать поцелуем.              Наверное, Кая тоже следует обвинить во влечении ко всему красивому. Такаши особенно красив в своей усталости, когда едва-едва может глаза открыть, а руки мелко дрожат от долгого рисования, все в туше и акварели, но все так же ласково-нежно прикасаются, ведут от губ вниз и по шее, и вновь поднимаются, повторяют контуры старого шрама.              Хаккай уже и не надеется ответ услышать. Лишь устало прикрывает глаза, отчаянно старается не думать и кончики мозолистых от шитья пальцев целует. Уснуть бы поскорее от столь ласковых прикосновений, но по комнате вновь разливается тихий бархат любимого голоса:              — Всегда будет кто-то красивее.              И как же безмятежно-спокойно он говорит об этом. А после снова молчит, пока комок в горле все увеличивается, твердеет, каменеет и обрастает острыми углами.              — Но не будет никого роднее тебя.              И ком гранита мгновенно превращается в цветочный бутон. Больше не режет, не колет — лишь по-прежнему немного мешает дышать и заставляет широко распахнуть глаза, удивленно дрожать длинными ресницами.              Как же просто у Такаши это получается, мягко, вполголоса:              — Ты ведь всегда был рядом со мной.              Он склоняется, оставляя легчайший поцелуй на рассекающем губы шраме.              — Всегда на моей стороне, — и улыбка отражается на его тонких губах, — и я надеюсь, что всегда будешь.              Ладонь накрывает губы, призывая молчать. И дальше ведет по лицу, вновь касаясь волос. Мицуя отстраняется немного, садится прямо, на край колен, всматривается своими утренними туманами, как медленно вздымается грудь Кая, а волосы штормовыми волнами разметались по подушке. Такаши встречается взглядом с синим океаном и улыбается шире:              — У тебя красивые глаза, — и наклоняется, поочередно целуя во внешние уголки, — ведь в них никогда нет злобы.              Он оставляет едва заметный поцелуй на лбу и ведет губами по горбинке и к кончику носа. Касается припухлых губ.              — И красивые губы, что дарят миру незаслуженно добрую улыбку, — повторяет касание, — а мне такие нежные поцелуи.              И он придвигается чуточку ближе, невинно ерзает на коленях и раскрытыми ладонями гладит по плечам и груди. Снова и снова, пока они не согреваются от легкого трения, распространяя ленивый жар по всему телу.              — И у тебя такие красивые волосы, — он прядь волос поддевает пальцами, едва заметно на себя тянет, целует. — И еще красивее, ведь я знаю, что ты решил их отрастить после того моего пьяного бреда.              Они в тот день гуляли допоздна, а после до рассвета Мицуя глубокими толчками вбивался в него, замедляясь каждый раз, когда кончить хотелось. Целуя короткие волосы на затылке и невнятно нашептывая, как бы хотелось на ладонь их намотать и потянуть на себя, вынуждая сильнее прогнуться. Сжать тонкие запястья, заведя за спину руки.              — И у тебя красивые руки, — точно следует за воспоминаниями Кая о той ночи, целует вслед своим словам, — как часто они прикрывали мою спину?              Почти каждый день, даже когда точно знал, что Така-чан и сам сможет с хулиганами справиться. Он никогда в защите не нуждался, но Кай защищал его порой ценой собственного сознания. Зато как хорошо было после на его коленях очнуться, нахмурить брови от пьяной боли и улыбнуться, благодаря за заботу.              Улыбнуться в ответ на невесомые поцелуи в шею. Поверх недельных засосов и глубоких царапин, когда сдерживаться не получалось, срывая голос при каждом шлепке взмокших бедер. Но даже летняя жара не мешает им сливаться воедино и плавиться от ответных прикосновений.              — Помнишь же, как на этих плечах ты нес меня домой, когда я уснул в мастерской? — и это было далеко не раз, но они помнят каждый. — А ведь мог просто разбудить или оставить там.              Но он не мог, никогда бы так не поступил, и они оба прекрасно знают об этом, но молчат, улыбаясь до глупого широко, обнимая за плечи, чтобы близко-близко друг к другу сесть, намертво телами вжаться в терпеливом ожидании дальнейших слов и движений.              — А твои ноги… — и Мицуя почти задыхается, ведет от колен ниже, выгибает спину, придерживаемый сильными руками. Хаккай никогда не даст ему упасть. Всегда поможет из домашних шорт выскользнуть и следом от белья избавиться. Такой доверчиво-открытый и желанный, что в груди собирается густой мед и по венам разносится тихими словами, — красивые, выносливые, сильные. Ты можешь часами стоять неподвижно, когда я использую тебя вместо манекена. — или вместо стула, кресла, кровати, подушки, ведь даже при летней жаре хотелось близко-тесно друг к другу быть и еще немножко, чтобы под кожу влезть. — И ты никогда не жаловался, как бы сильно не уставал.              И молчал сейчас, трепетно слушая каждое слово, вскидывая бедра навстречу голым ягодицам и скользко-розовому колечку мышц, что вновь пульсировало в ожидании проникновения. Это почти как лотерея — они никогда не знают, кто в следующий раз сверху окажется. Полностью отдаются во власть вселенной, эмоций и собственного изменчивого настроения.              Полностью отдаются друг другу, задыхаясь улыбками и широко раскрытыми глазами, когда дюйм за дюймом оказываются глубже. Теснее и жарче, что хочется взвыть, но необходимо продолжить рассказ, чуть запинаясь после каждого слова:              — Твоя шея — настоящее произведение искусства, — и только Такаши может к ней прикоснуться, только он знает, насколько чувствительно-нежная кожа под подбородком и как громко всхлипывает Шиба, если зубы у основания сомкнуть. — Я бы хотел всегда к ней прикасаться. Руками, губами, — голос срывается с каждым медленным толчком, — целовать, гладить, оставлять свои метки, а потом дарить тебе новые шарфы, которые скрывали бы их от посторонних глаз.              И вторить своим словам каждым новым укусом. Подпрыгивать на бедрах, задавая собственный лениво-резкий ритм, что шлепками по всей комнате разносится и вряд ли до пика доведет — они лишь подвигаются немного, устанут и продолжат так сидеть, согревая друг друга, пока вновь силы не появятся.              — Я так ужасно эгоистично хочу быть единственным, кто знает, насколько же ты красив, когда краснеешь, — и никто не знает, насколько красив Такаши, когда задыхается, захлебывается собственными словами и мелкие слезы смаргивает, — от стеснения или возбуждения.              От усталости, скопленной за этот жаркий день, может только раскачиваться, прикрывая глаза от слабого удовольствия и вспотевших рук, что гладят по спине, давят несильно на впадинки у поясницы. И шепчет уже едва слышно:              — И только я знаю, как красиво дрожит твое тело от легчайших прикосновений.              И Мицуя от таких же дрожал, все реже подпрыгивал, отдаваясь во власть июльской жары. Он щекотал горячим дыханием загорелую кожу и был готов уснуть в любимых объятиях, на всю душную ночь продлевая ощущение абсолютной наполненности.              — Только мне позволено видеть всю красоту твоих изгибов, — шептал прямо в губы, точно зная, что Кай и без слов сумеет понять, считывая едва заметные движения на уровне подсознания, — когда ты извиваешься подо мной от удовольствия.              И им действительно плевать, кто под кем извивается, кто кого в свое тело пускает глубже — они друг друга в души пустили, как-то без предупреждения проникли в сердца и теперь живут одну на двоих жизнь, делят один на двоих кислород.              — Ты красивый, — дрожь в каждой клеточке тела, — в своей любви ко мне.              И они замирают одновременно, тонут в объятиях и больше не нуждаются в словах признания, но Такаши продолжает признаваться, восполняет все дни недосказанностей.              — Ты красивый, потому что я люблю тебя.       

***

      — Така-чан, помнишь, как я у тебя спросил, что будет, если ты встретишь кого-то красивее меня? Ты так и не ответил.              — Я просто предложу им подписать со мной контракт, мне всегда нужны красивые модели.