Избранный пламенем

            Грей сделал глубокий вдох, а затем медленно выдохнул. В Молитвенном зале всегда приятно пахло благовониями — на самом деле, это место в утреннее, дневное и вечернее время никогда не бывало пустым. Всегда находились те, кто хотел принести дары, спросить совета у божества или побыть в тишине в этом благословленном, тихом месте, в котором никто не смел тревожить покой.             Грей не был одним из этих людей: он приходил сюда лишь тогда, когда должен был станцевать для Бога, или, когда скучал по взгляду пустых глаз его величественной, выполненной из золота большой статуи. Некоторые называли его за это неблагодарным глупцом — ведь каждое живое существо на земле было обязано Богу Солнца жизнью и обязано было почитать его — но Грей знал, как дела обстояли на самом деле. Ему не было нужды ходить сюда каждый час, зажигать благовония и просить о милости; он не должен был нестись сюда на всех парах, чтобы спросить совета и попросить успокоить его трепыхающееся сердце.             Ведь Грей мог просто обратиться к Богу откуда угодно. На улице, в обеденной комнате, в ванной комнате и даже в собственной постели. Он мог просто назвать имя, которое нашептывали ему деревья, напевали птицы и шептали губы, которые целовали его во сне; выводили теплые руки на его коже; и которое он читал в чужих золотых — как само солнце — глазах.             А мог станцевать, как не танцевал ни для кого другого. Мог позволить служанкам омыть его тело, как сейчас, намазать ароматным маслом луноцвета и облачить в легкую одежду — широкие штаны-шаровары и жилетку, открывающую вид на сильную белоснежную грудь. Грей был рожден на севере; там, где солнце почти не греет, и предпочитает избегать палящей жары. Жрецы лишь качали на это головами, но раз Бог до сих пор никак не высказал свое омерзение к нему, то ничего не могли сделать. Если бы с Греем случилась хоть одна неприятная ситуация, его бы уже выставили вон.             Грей закрыл глаза и поднял руки над головой, сделал круговое движение запястьями и качнул бедром, а затем пустился в пляс. Танцу — как и ему самому — музыка не была нужна. Ее заменяли шум крови в ушах и стук сердца, отбивающий ритм, которому Грей старался следовать.             Провел босой ногой по полу, игнорируя боль от острых камешков; не содрогнулся от холода, забирающегося под одежду. Это был любимый танец его Бога, и Грей был обязан исполнить его идеально: от первого до последнего движения; от взгляда и даже вздоха. Он знал его наизусть, мог станцевать с закрытыми глазами и связанными руками. Все существо Грея стремилось к тому, чтобы впечатлить его Бога, увидеть гордость в безжизненных глазах и легкую улыбку на всегда замерших губах.             Но этого не происходило.             Почему он не приходит, закапризничал внутренний голос. Он должен быть здесь и смотреть на меня.             Но ощущение чужого, тяжелого взгляда не приходило, и Грей закусил губу.             Чем ты недоволен?             Грей продолжал танцевать; повторял все движения раз за разом, раз за разом, раз за разом, пока, наконец, не стал задыхаться от усталости; пока капли пота не стали стекать по его телу, пока ноги не стали запинаться, а рот не высох и не начал требовать воды. Только тогда Грей почувствовал этот прожигающий взгляд, только тогда почувствовал руки, опустившиеся на его плечи, и только тогда невидимые губы прошептали ему ветерком на ухо:             — Я тобой горжусь.             Грей фыркнул, тяжело дыша, и повернул голову в другую сторону. Над его ухом раздался хмык, а затем горячие руки поползли ниже, и легли ему на талию, обнимая поверх тонкой золотой цепочки, исполняющей роль пояса.             Только сейчас он заметил, что стоял в высокой тени, которую отбрасывали горящие на стенах факела. И, повернувшись, столкнулся с глазами, взгляд которых жаждал ощутить на себе весь вечер; с улыбкой, которую теперь хотел не лелеять, мягко целуя, а грубо стереть с совершенного лица.             — Почему? — прошипел он. — Почему тебя не было так долго? Почему ты заставил меня выплясывать здесь чуть ли не до потери сознания?             Ответом ему послужила еще одна улыбка:             — Потому что я хотел посмотреть на тебя подольше.             Грей сжал губы в плотную линию, стиснул зубы.             — Насмотрелся?             Чужие губы коснулись его щеки ласково, почти невесомо:             — Да. И ты был великолепен.             Лицо залило краской. Грей никогда не забывал, насколько это было ценно — слышать похвалу от его Бога. Слышать обожание в этом голосе и видеть любование в его глазах, во взгляде которых хотел купаться весь мир и которые принадлежали лишь ему одному. Просто это… каждый раз как первый.             — Тебе идет румянец, — на этот раз его щеки коснулась рука, и Грей не знал, какое чувство было сильнее: разочарование от того, что на талии ему больше не было так тепло; или радость от этого чувственного, влюбленного жеста. — Особенно тот, который вызван мной.             — Льстец, — хохотнул Грей, ощущая легкость и счастье.             Весь мир вокруг будто замер: больше не было слышно шелеста деревьев, пения птиц или треска пламени. Будто бы весь мир боялся дышать, боялся потревожить их в этот самый момент.             — Для тебя все что угодно.             Сильные руки опустились ему на бедра и подхватили, поднимая в воздух. Грей беззвучно охнул, вцепившись в плечи Бога, и удивленно моргнул, когда тот повис в воздухе, посадив его себе на колени.             — Удобно? — со смешком спросил Бог.             — Что, сил не хватает наколдовать себе стул, Нацу? — спросил Грей с вызовом, и Нацу игриво нахмурился.             — А тебе что, неудобно на моих коленях?             Грей запнулся, не зная, что ответить, и неловко отвел взгляд. Он не мог соврать, потому что Нацу обязательно почувствовал бы это, и тогда очередной волны добрых насмешек было бы не избежать; но и признать, что действительно чувствовал удобство, сидя на коленях бога, как ребенок, будучи взрослым парнем — ему скоро исполнится двадцать три! — было неловко.             А сколько ему лет? Сотни или тысячи? Может, миллионы? Ты для него все равно будешь ребенком, так чего стыдиться? — шептал внутренний голос, который Грей старательно игнорировал.             — Я знаю, что удобно, — ухмыльнулся Нацу. — Но было бы приятнее услышать это от тебя, Грей.             Удалось ли ему хотя бы скрыть дрожь, пробежавшую по телу от произношения собственного имени, Грей не знал.             — Мне нравится, когда ты зовешь меня по имени, — вдруг сказал Нацу. — Делай это чаще.             Нацу означало лето. Испокон веков люди называли так Бога, вступающего в свою полную силу лишь знойным летом и спасающим от смертельных зимних морозов. Сколько людей осмелились бы обратиться к Богу по имени? Сколько бы из них сгорело заживо, не успев даже произнести первую букву его имени? Грей не знал, и, если честно, не хотел знать. Бог Солнца и Жизни принадлежал всему миру, как прародитель, как отец; и только ему из всех людей он принадлежал как Нацу.             — Ты прекрасно справился, — сказал Нацу, проводя рукой по его щеке, и снимая этим движением всю усталость. Грей выпрямился, чувствуя, что мышцы больше не ноют от усталости, что тело больше не требует немедленно принять горячую ванну и лечь в уютную постель. — Уже смотреть на то, как ты танцуешь для меня, величайшее удовольствие, моя любовь.             Грей снова покраснел. Что-что, а задабривать сладкими речами Нацу умел и не брезговал пользоваться этим, зная, как не его слова реагируют.             Рука Нацу спустилась к его оголенному животу и прижалась, поглаживая одновременно ласково и по-хозяйски, словно Грей принадлежал ему.             Почему «словно»? Он принадлежал своему Богу от кончиков волос до кончиков пальцев ног.             Губы Нацу тем временем коснулись мочки его уха, потом щеки и плавно двигались к губам. Грей моргнул, заглядывая в глаза, в которых, кажется, мог вместится весь мир, и сам поддался вперед, накрывая губы Бога своими.             На его поцелуй ответили немедленно: одна рука легла на затылок, вторая — поднялась на талию, притягивая ближе к своему могучему телу, вжимая в себя, будто желая слиться в один организм.             Язык Нацу хозяйничал у него во рту, играясь с его языком, касаясь зубов и вынуждая отвечать себе; руки гладили его, расслабляя и подчиняя. Грей сам прижался ближе, обхватывая чужую шею ладонями.             Ему это нравилось. Нравилось принадлежать этому могущественному, нечеловеческому существу, которое называло его «моя любовь» и смотрело так, будто готово было сжечь весь мир, если Грей попросит его об этом. Но Грей никогда не попросит, потому что ему нравится жить в этом мире; мире, в котором он просыпается, ест, пьет, танцует и дышит ради своего Бога.             Нравилось, когда руки, способные сокрушать горы и поднимать океаны, отобравшие и даровавшие миллионы жизней, держали его так нежно, так трепетно, словно он состоял из хрусталя и мог разбиться на тысячи маленьких осколков, если сжать чуть сильнее.             Нравилось, что эти губы — мягкие, теплые, нежного розового цвета принадлежали лишь ему. Нравилось, что эти глаза — отражение солнца, отражение вселенной, — смотрели так только на него.             Бог Солнца и Жизни был родителем, а родители не любят такой любовью своих детей, скажет кто-то.             Но Грей не был ему ребенком. Он был возлюбленным.             Когда Нацу оторвался от него, Грей протестующе выдохнул. Он хотел поцеловаться подольше, продлить этот безмятежный момент на еще несколько жалких секунд, но Нацу отодвинулся и положил руку Грею на грудь.             — Тише, мой ненасытный.             — Почему? — недовольно спросил он.             — Если мы продолжим, то я, боюсь, не смогу сдержаться. И тогда твои крики услышит весь храм.             Грей едва сдержался от того, чтобы ударить Нацу по плечу. Он был Богом, и вряд ли почувствовал бы этот удар, но так ему удалось бы почувствовать себя отомщенным. Нацу смущал его любым ласковым словом, взглядом или поцелуем; Грею же ни разу не удалось добиться того же.             Конечно, ведь Нацу Бог. Он каждый день слышит молитвы в свой адрес, что ему слова какого-то мальчишки?             — Ты не какой-то мальчишка, — Нацу погладил его по щеке. Грей вздрогнул.             — Я же просил не читать мои мысли.             — Знаю, знаю, — Нацу улыбнулся. — Но мне было очень интересно узнать, о чем ты думаешь после нашего поцелуя.             О продолжении. О том, как ты раздеваешь меня, как касаешься моего тела не только руками, но и губами; о том, как ты укладываешь меня на постель, разводишь мои ноги и касаешься меня в самых чувствительных и сокровенных местах; о том, как ты смотришь на меня сверху вниз, и я на тебя — снизу вверх; о том, как приятно будет, когда ты будешь подготавливать меня; о том, как я сойду с ума, когда ты окажешься внутри меня, и о том, как я…             — Тише-тише, — Нацу хохотнул. — Я знаю, чего ты жаждешь, и ты получишь это, но в следующий раз.             Грей разочарованно вздохнул.             — Обещаю. Просто сейчас не подходящее время и место.             Грей не мог спорить с этим. Что подумают проходящие мимо люди, когда услышат из молитвенного зала стоны? А какими будут их лица, когда он увидят, когда поймут, с кем именно Грей оскверняет молитвенный зал…             Внезапно его опустили на пол.             — Мне пора идти. Сестра заждалась, — сказал Нацу и вновь погладил его по щеке. Кажется, это был его любимый жест. — От тебя пахнет луноцветом. Ее любимый цветок.             — И твой, — сказал Грей, вздыхая.             — И мой, — согласился Нацу.             — А почему, кстати? Он твой любимый.             — Потому что сестра любит его. От нее всегда пахнет луноцветом.             Есть ли что-то, что он любит, потому что это люблю я? Или что-то, что он ассоциирует со мной…             — Есть, — сказал Нацу.             — Что это?             — Сапфиры. Они очень похожи на твои глаза.             Грей выдохнул и резко пожалел, что служителям храма запрещается носить украшения.             — Увидимся, моя любовь.             Когда Нацу тихо растворился в воздухе, оставив после себя запах солнца и луноцвета, мир снова ожил. Деревья зашелестели, птицы запели, затрещал огонь. А в дверь постучали.             — Господин Грей, вы закончили?             Облизнув губы, он подавил в себе желание ответить «нет».             — Да.             Будь он проклят, если в следующий раз не получит того, что хочет.