На весах Осириса

Хворь. Это самое страшное, что Эва когда либо видела в своей жизни. Люди, которые практически были живыми мертвецами, покрытые язвами и в постоянном бреду; в их глазах не было видно надежды на выздоровление, на дне их зрачков можно было увидеть смерть и усталость. Не было ни страха, ни боли. В их очах не было ничего кроме пустоты, как будто они уже смирились, что совсем скоро окажутся на суде Осириса. Отряд уже практически месяц был в Фивах, но успехом это не заканчивалось. Хворь все быстрее прогрессировала, становясь все сильнее, сокращая дни больным и не давая лекарям никаких шансов помочь. Боги как будто смеялись над ними, пытаясь загнать в лапы смерти. Лекари с каждым днем становились более бесполезными, охотники более жестокими, а хворь забирала все больше людей, и никто не мог ничего сделать. Эва каждый день видела детей, стариков и молодых людей из которых убывали любые силы. Каждый их день походил на кошмар: больные и трупы, страх и беспомощность. От лица Эвтиды: Я зашла в последнюю хижину на сегодня вслед за Ливием и Надиром. Надир был новым охотником из Мемфиса, он временно заменял Тизиана, пока тот помогал другому отряду. Перед нами возник поникший мужчина. Его жена умерла неделю назад, а сейчас он пытается спасти единственного сына. Он пригласил нас в комнату где лежал подросток, он был весь бледный, покрытый ужасными язвами и его явно лихорадило. Ливий сразу же принялся осматривать его, а я взяла папирус и начала записывать все, что говорил лекарь о его состоянии и лекарствах, которые он давал ему. Надир в это время разговаривал с его отцом, пытаясь узнать о том, видели ли они что-то странное и тому подобное, я не особо вслушивалась в их беседу, так как пыталась успеть все записать. Мое письмо до сих пор хромало, но я каждый день пыталась заниматься, чтобы больше не слышать о том насколько я неумелый писарь. Я хотела как можно быстрее научиться писать, чтобы потом кинуть папирус с идеальными иероглифами прям в Амена, не давая ему поводов для насмешек надо мной. Вспомнив его имя, мое тело обдало как будто разрядом тока. Мы с Эпистатом практически не виделись: он постоянно либо сидел в своей хижине за работой, либо пропадал в поисках шезму. Но каждый раз когда мы случайно сталкивались, его взгляд прожигал во мне дыру, как будто пытаясь узнать все мои секреты и вывернуть душу наизнанку; он хотел, чтобы я боялась, но он не на ту напал, весь свой страх я оставила в детстве, в той комнате, с тем мужчиной… Я непроизвольно вспомнила наш последний диалог: его взгляд, который буквально убивал меня, руки на моей шее, при большом желании он мог убить меня, но почему тогда это ощущалось как ласка? Его руки в моих волосах, наши губы которые были непозволительно близки, был ли это поцелуй собственной смерти? — Эвтида, ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Сколько мне еще раз тебя нужно позвать, чтобы ты откликнулась? — из моих мыслей меня вырвал Надир, который явно пытается достучаться до меня не первый раз. Я подняла на него глаза и вопросительно посмотрела, не понимая что я уже сделала. — Я тебе не собака чтобы откликаться, — не подумав, резко выдала я. — Что ты мне только что ответила? Когда тебе что-то говорят люди выше по чину, будь так добра, исполняй, — Надир испепелял меня взглядом, веля закрыть рот, но он слишком злил меня, и я уже не смогла остановиться. Надир постоянно цеплялся ко мне, кидая колкости и пытаясь задеть по-всякому. — Засунь свой чин себе в одно место. Ты обычный охотник, а строишь из себя самого Эпистата. Смешно и жалко смотреть на тебя, — за этой колкой фразой последовал мой саркастичный смешок. «О, Исфет, что я творю? За такие слова меня могут высечь палками и даже глазом не моргнут», — пронеслось у меня в голове, но я знала что нельзя показывать страх, никому и никогда, поэтому продолжила самодовольно улыбаться. Но Надир грубо схватил меня под локоть и вытащил на улицу, чтобы не беспокоить покой больного. Он так злобно и резко толкнул меня к стене дома, что я чуть не упала, ударившись спиной о стену хижины. — Эй, что ты творишь? Кто дал право обращаться со мной как с животным? — я потерла локоть на котором остались следы его руки, прижав папирусы с записями к груди. Надир явно был очень зол, а я играла с огнем. Он выхватил папирус из моих рук и начал читать мои иероглифы. — Ты не написала и половины, что сказал Ливий. Бестолковая. Тут же ничего не понятно, кроме «Амен прижал меня к …» — Он пихнул мои записи обратно в руки. Я ахнула понимания, что он узнал, что причина, по которой я не слушала Ливия, были мысли о Амене. Я залилась краской от стыда и злости, то ли на него, то ли на себя. — Это…не то, что ты подумал, это…, — он резко прервал меня. — Ты такая дурная, Эвтида. Пока мы пытаемся спасти Египет от хвори и ищем черномагов, ты мечтаешь об утехах с Верховным Эпистатом! Думаешь зацепишь его? На деле ты только бесишь своим длинным языком и неугомонным характером. Была бы моя воля-уже давно без головы ходила бы, — он выплеснул эти слова так же, как змея Апоп свой яд. Охотник сжал мою шею рукой, не давая кислороду поступать в мои легкие. — Убрал свои руки от нее сейчас же, иначе тебе не избежать моего гнева, — властный тон заставил Надира быстро отойти от меня. Я начала жадно хватать воздух ртом, перед глазами стояла пелена, и я начала терять равновесие, как вдруг сильные руки подхватили меня, удерживая рядом с собой. Можно было не поднимать голову: я знала, что это-Амен. Только его прикосновения посылали разряды по моему телу, только его руки вызывали во мне бурю эмоций. Его грубая ладонь лежала на моей талии не давая упасть. Надир молча смотрел в землю, пытаясь избежать гнева Эпистата. — Кем ты себя возомнил? Кто из богов дал право так себя вести с женщиной? — Амен был очень зол. Его вторая рука лежала на оружии на тот случай, если ответ Надира не устроит Эпистата. — Господин Верховный Эпистат, дурная девка, совсем за языком не следит. Урок преподать хотел, не более. — Я дурная? Да ты на себя посмотри! Чуть не убил меня. Что б тебя… Амен не дал договорить и положил свою огромную ладонь с оружия мне на рот, не давая вымолвить и слова. Я разозлилась и прикусила ладонь Эпистата, на что он был готов и даже не повел глазом. — Эвтида, ради всех богов, просто молчи. Я уберу руку, но я не хочу слышать и звука от тебя сейчас, — Амен убрал руки, отодвинул меня за спину и продолжил отчитывать Надира. — Тебя сегодня ждет наказание, и не дай Ра, я еще раз увижу тебя рядом с ней, хоть одно слово или один жест, который мне не понравится-останешься без головы. Вечером я доложу обо всем Тизиану, — Эпистат схватил меня за руку и потащил в сторону Нила, где нас уже ждала лодка, которая переправит нас обратно в поселение. Я чувствовала злость Амена, пока он тащил меня за собой, я спотыкалась, не успевая передвигать ногами за этим шкафом. Мне открылся вид на его массивную спину. Он был в привычной белой накидке, защищая свою кожу от палящего египетского солнца. Когда мы подошли, я стала неуклюже залазить в лодку, но почувствовав руки на своей талии, которые придерживали меня, помогая залезть, я опешила, не ожидая того, что Верховный Эпистат умеет проявлять заботу. После того как Амен забрался в лодку и сел рядом со мной, мне резко стало не по себе, он молчал, и это пугало еще больше. Его лицо как всегда не выдавало абсолютно никаких эмоций, только в глазах был опасный блеск. — Зачем заступился, раз бешу тебя? Боялся остаться без любимого писаря, не так ли? — я решила прервать молчание и пошутить, но по тому, как Амен посмотрел на меня, я поняла, что шутку он явно не оценил. Исфет, у него совсем нет чувства юмора. — Я каждый день молю богов, чтобы они дали тебе хоть немного ума. Ты умудряешься вывести из себя не только меня, но и моих охотников. Эвтида, ты своими действиями очень скоро окажешься на казни за свой длинный язык и дурную смелость, которая подпитывается бог знает чем. Пойми, я не могу постоянно быть рядом чтобы помочь тебе, — его последняя фраза поразила меня, и я посмотрела в глаза цвета ясного неба. Они манили, завораживали. "Неужели он хочет уберечь меня?"-мысли путались, а глаза смотрели на его пухлые губы. — Господин я…, — не успев договорить, я почувствовала его губы на своих. Мягкие, но вот поцелуй был диким как будто передавая все его чувства ко мне. Он как будто вливал в этот поцелуй все свои эмоции. Страсть или злость, ненависть или любовь? Была ли любовь в этом поцелуе? Задумавшись об этом, я не заметила, как уже во всю отвечала на неистовый поцелуй. Неосознанно я запустила руку в его белоснежные волосы, а вторую положила на грудь. Амен зарычал от моих действий, углубляя поцелуй. Я чувствовала, как наши языки сплетаются в страстном танце, его руки блуждали по моему телу, исследуя его. Я потеряла счет времени, но Эпистат отстранился от меня, когда мы уже подплывали к берегу. Я пребывала в шоке, Амен молчал и пристально смотрел на меня, пытаясь что-то рассмотреть в моих глазах. Его лицо снова приняло каменное выражение, как будто несколько минут назад он не целовал меня так, как будто я была единственным источником воды во всем Египте. Он отвел от меня взгляд думая о своем, интересно он жалеет что сделал это? Ему понравилось? Вдруг я ужасно целуюсь? От этих мыслей я резко тряхнула головой. Я не должна об этом думать, это он поцеловал меня, а не я его, я вообще не хотела этого. Но были ли эти слова правдой? Мне оставалось только догадываться. Как только мы подплыли и лодка коснулась берега, Эпистат быстро ступил на песок и бросил напоследок: — После захода солнца жду у себя, и это не обсуждается. Не придешь, приволоку как собачонку за шкирку, — проговорил он не обернувшись, холодно и жестоко, как будто через поцелуй узнал, что я шезму. А вдруг он так и узнавал о шезму, через поцелуи? Я мысленно стукнула себя по лбу от настолько нелепых мыслей. — И как вас понимать, Господин Верховный Эпистат? — крикнула я ему в след, но он даже не обернулся. Что с ним не так? Сначала целует, потом ругает. Нет ли у него часом каких-то проблем с головой? Я провела пальцами по губам, все еще сидя в лодке, вспоминая его вкус его губ, руки на теле и язык который сплетался с моим. Я до сих пор чувствовала его запах, который дурманил меня, мне казалось, что его губы до сих пор целуют мои, а голубые глаза с жадностью смотрят на меня, как будто я предмет его обожания. "О, Исфет! Он украл мой первый поцелуй!"-эта мысль резко пронеслась в моей голове, заставив прийти в себя. Я представляла его по другому, не в этом месте и явно не с человеком который в любую секунду может перерезать мне горло за мои деяния. Меня одолела ярость. Как он может так поступать? Как он мог обращаться со мной как с девицей из подворотни, кто дал ему такое право? Я разозлилась и выпрыгнула из лодки, направилась в дом Эпистата раньше, чем он велел чтобы высказать все, что я думаю о нем…