Переменяя правила

Высокий мальчик с кривыми зубами быстро падает на пол, успевая коротко сказать: «Да», когда смеющийся Уайт ехидно спрашивает на всю столовую, пора ли вызывать скорую? Горстка арахиса, тайно добавленная в сэндвич с малиновым джемом, вызывает приступ удушья. Алан окончательно понимает, что это не блеф, когда фельдшеры надевают на Билла кислородную маску и быстро увозят на жёлтых носилках, бесцеремонно расталкивая детей. Конечно же, Алан первым делом трясётся за свою шкуру. Он не такой дебил, чтобы хотеть провести за решёткой в оранжевой робе хотя бы год. Липкий страх смешивается с чувством вины, досадой и незаметной, как бабочка в кармане, печалью. Оказывается, что Алан Уайт достаточно глуп и самоуверен, чтобы поставить на карту жизнь своего одноклассника с феноменально слабым здоровьем. В пищевой цепочке Хейверчак навсегда замыкающий, обреченный на дружбу с непопулярными аутсайдерами, но как же сильно сжимается сердце Уайта, когда он видит его маму возле реанимационных палат. Отец грубо толкает в спину, чтобы Алан не пошёл на попятную. Хотя он с радостью огребёт ещё, чтобы перебить моральную боль физической. О чём он только думает, когда кладёт орехи в ланч этого придурка? Это в принципе не смешно. – Мой сын хочет Вам кое-что сказать, – решает мистер Уайт. Алан не из любителей покаяния, поэтому он долго собирается с мыслями, растеряно прикусывает пухлые губы, долго водит глазами по тёмно-серой стене, чтобы выиграть время. – Это я добавил арахис в сэндвич Билла, – наконец-то говорит он. – Что? – Я думал, что он притворяется, – оправдывается Алан. – Он часто говорит какую-то ерунду. Я не знал, что он действительно аллергик, клянусь. Это звучит достаточно искренне. Особенно для такого урода, как Алан Уайт. Вместо оскала – серьезность, вместо беспечности – обеспокоенность, для которой в обычной жизни просто не находится оснований. Что-то человеческое пробуждается в нём, когда дикарь начинает медленно задыхаться, растеряно уперевшись локтями о школьный стол. – Я могу с ним поговорить? Хочу попросить прощения. – Нет, не можешь, – резко отвечает женщина, гневно испепеляя Алана заплаканными глазами. Добровольно уходит вглубь коридора, чтобы не продолжать этот бессмысленный разговор. – Садись, – уже спокойнее командует отец, указывая рукой на ряд бирюзовых кресел. Алан подчиняется, расстроенно скривившись. Подгадывает момент, когда вокруг не остаётся никого, кто может его остановить, и несанкционированно проникает в двести девятнадцатую палату. Сначала он видит только ноги, укрытые синей простынёй. С каждым шагом взгляд тяжелеет, будто поднимаешься на Голгофу. Сердцебиение невольно ускоряется. Хотя это всего лишь никчёмный зубрила, которого можно пинать ногами, чтоб отобрать конфеты на Хэллоуин. На вершине всё становится хуже. Вместо одноклассника дышит долбанный аппарат. Половину его прыщавого лица закрывает кислородная маска. Билл – ребенок. Намного больше, чем Алан и его дружки или лидеры школьной команды по баскетболу. Эта разница очевидна, когда он неподвижно лежит на голубой простыне в дурацкой белой пижаме с бурыми медвежатами. Уайт долго смотрит на него. Нервно покачивается и прикусывает алые губы, чтоб успокоится. – Спишь? – спрашивает грубо. Хейверчак никак не реагирует на привычно вызывающий тон, кислородная маска на зелёных резинках его не красит. Приходится ещё раз пройтись глазами по включенным аппаратам возле кровати. – Или притворяешься, что спишь, а? В его левую руку воткнула большая игла, приклеенная с помощью пластыря. Остаётся надеется, что ему не больно. Пусть лучше спит, а он пока выговорится, чтобы облегчить душу. – Вот черт, – в сердцах произносит Алан, прежде чем начинать. – Я не думал, что у тебя действительно есть эта аллергия. Ты постоянно болтаешь какую-то фигню… Слушай, я сожалею. Я не хотел, чтобы ты оказался в больнице. Я просто дурачился… Долгое молчание Билла, подключенного к аппарату ИВЛ, развязывает хулигану язык. Оказывается, что в 4 классе Уайт хочет дружить с ним и такими же задротами, как и он. Предлагает вместе запустить макет Сатурн-5, а мальчики отвечают ему отказом. – Так что, я теперь должен быть любезным с такими, как вы!? – разъярённо выпаливает Алан. Иными словами, он говорит, что покушается на жизнь Билла из-за того, что тот не хочет играть с ним в детстве. Хиленькая отмазка для шестнадцатилетнего лба. Жалко, что другой нет… Ботаник обвит проводами и трубками. Не может дышать без посторонней помощи, а ты вспоминаешь ему долбанные картонные ракеты. Обставляешь всё так, будто это он виноват в том, что делаешь ты. – Пожалуйста, не умирай, – сдаётся Алан. – Я обещаю, что не буду к тебе жестоким. Даже если начнёшь творить какую-то дичь… Только не умирай.

***

Доктор разрешает навестить Билла спустя два дня. Подросток посильно смеётся, чтобы не расстраивать маму. Она так крепко обнимает его, что делает больно. – Ты жив, – радостно восклицает Сэм. – Я знал, что ты сможешь, – подбадривает Нил. – Я что, почти умер? – Да, – всё ещё улыбаясь, кивает Глория. – Классно, – решает Билл. Из пересушенного горла вырывается нервный смех. Главное делать вид, что всё хорошо, и приносить как можно меньше проблем людям, которые тебя любят. – Наш пациент многое пережил. Организму понадобится время, чтобы восстановиться. Давайте оставим его, – предлагает доктор. – Я должна позвонить твоему папе. Он очень переживал. – Правда? – с надеждой спрашивает Билл. – Конечно. Мы все переживали, – тепло отвечает мама, долго-долго целует в мягкую щёку. – Отдохни, хорошо? – Хорошо. Друзья рассказывают ему, что смерть неплохо продается, когда дело касается любви. Красотки вроде Вики Эпплби и Морин Сэмпсон буквально виснут на них. – Если хотите, можете сказать, что я всё ещё умираю. – Серьезно? – удивляется Сэм. – Конечно. Только вам придётся пойти со мной на ближайшую сходку научных фантастов. – Шутишь? Мы пойдём с тобой в любом случае. Билл блаженно улыбается, лекарство всё ещё действует. Силуэты Сэма и Нила уже не такие чёткие, но он всё равно благодарен им за то, что они приходят. – Вы не представляете как мне жаль. Если мы можем что-нибудь сделать, только скажите, – настаивает мистер Уайт. За это время он успевает дважды переговорить с адвокатом по телефону. – Думаю, что Ваш сын может извиниться прямо сейчас. – Считайте, что дело сделано. Видя нерешительность сына, топчущегося на месте, мистер Уайт требовательно смотрит ему в глаза, побуждая к определённым действиям. – Будешь кричать извинения отсюда? – имея в виду больничный коридор, с издёвкой спрашивает отец. – Нет, сэр. – Иди. Давай же. Алан соглашается через силу. Плотно закрывает деревянные двери, чтобы взрослые не подслушивали. Второй раз заходить в палату совсем не страшно, потому что мать Билла больше не хочет его убить. Это значит, что всё нормально. – Привет, Хейверчак. Больше никаких масок, трубок и проводов. Остаётся только высокая капельница с воткнутой в вену иголкой. – Привет, Алан. Он похож на самого себя. Просто без очков. – Я знал, что ты не умрёшь, – облегченно вздыхает школьник. – Ты не такой слабак, чтоб умереть от арахиса. – Разве ты не рад, что я не умер? – вполголоса спрашивает Билл. Выглядит очень уставшим. Хотя взгляд по-прежнему источает свет. – Ха. Я рад за себя, — вносит ясность Алан. – Думаешь, мне охота сидеть в тюрьме за твоё убийство? Билл в ответ смотрит на него так же ласково, как и прежде. Хотя по правде он должен злиться на человека, который подвергает его жизнь смертельной опасности ради полуминуты смеха. – Чего вылупился, придурок? – не понимает Алан. – Я тебя слышал, – делится Билл. – Ты беспокоился обо мне. Я слышал всё, что ты говорил. – Ерунда! Я не беспокоился о тебе, – протестует Алан. Снова корчит излюбленную гримасу: что-то среднее между недоумением, отвращением и презрением. – Беспокоился, – гнёт свою линию Хейверчак. – Хочешь, чтоб я тебе врезал? Для Билла эти угрозы уже ничего не значат. Он больше не боится Алана Уайта. Обрастает защитным панцирем, словно настоящий супергерой. – На какую дрянь тебя подсадили? – со знанием дела спрашивает трудный подросток, внимательно всматривается в слезящиеся глаза. – Хочешь прийти на сходку научных фантастов в это воскресенье? – Я не хочу зависать c тобой, неудачник! – Ты же знаешь, что хочешь. – Нет, не хочу! – Хочешь, – спокойно повторяет Билл. – Соглашайся. Будет весело. – Не знаю… Это очень странно. – Мы встречаемся в полдень возле моего дома. Приходи, если хочешь. Алана обезоруживает безграничная доброта этого придурка. Не найдя подходящих слов, в который раз растеряно жуёт губы. Он не заслуживает такого хорошего отношения после всего, что делает. Чувство вины прибивает к невидимому распятью покрепче любых гвоздей. Святость Билла граничит с безрассудством. Иногда кажется, что у него нету позвонка, но Алану нечего противопоставить его врожденному добродушию. – Хейверчак, – уже в дверях окликает Уайт. Вот, что значит эта библейская хрень про вторую щёку. – Да. Алан мнёт кулаки и тяжело вздыхает, потому что хулиганы не говорят ботанам такие вещи. Они их бьют, пугают, отнимают деньги и вещи. Играясь, подчиняют собственной воле. – Я сожалею, – честно говорит Алан. – Всё хорошо, – успокаивает Билл. – Не делай так больше, потому что я могу умереть. Одеревенелый Уайт ненадолго смыкает веки. Больное воображение мгновенно подсовывает самый страшный вариант, в котором прах Билла закапывают под белым камнем. – Я знаю, – уверяет громила. По учёбе звёзд с неба не хватает, конечно, но ума хватит на то, чтобы больше не повторять такую херню. – Можно попросить? – Не волнуйся, я же сказал, что отстану. – Нет. Уайт растеряно пожимает плечами. Разворачивается, чтобы понять. – Дай мне воды, – устало говорит Билл. – Тебе плохо? – на всякий случай переспрашивает Алан. Ну не зверь же он, чтобы отказать.