Ты всегда веришь в сказки?

Сынмин и не подозревал, что однажды его скучная человеческая жизнь станет трофеем в борьбе сильнейших вампирских кланов, не знающих пощады и жаждущих вкусить каплю сладкой крови, мягко пульсирующей в сосудах. Сынмин осознавал, что доверять древнему хищнику — отдавать себя на растерзание, но хрупкое сердечко в груди не устояло перед очаровательным оскалом и холодным взглядом, тронутым лёгкой заинтересованностью. С присущей ему человеческой наивностью парень придумал себе идеальный мир, в котором Минхо мог бы целовать его губы и говорить нежные слова о любви к тому, чью кровь так сильно жаждал. — Они попросили Сынмина, — Чан, всегда строгий и непоколебимый глава клана, чьи глаза пылают ярко-красным огнём, смотрит на человека, доверчиво прижимающегося к Минхо, и тяжело вздыхает. Долгие переговоры о мире практически не дали результатов. Сейчас на чужих плечах лежала важнейшая задача — сохранение клана, и ради неё Чан готов был на всё, даже если разменной монетой становился чей-то человек. Вампиры не умеют привязываться так, как это делают люди. Они могут лишь желать, жаждать сладкой крови, гонимой по тёплому телу бешено бьющимся сердцем. — Но вы ведь не отдадите меня, верно? — дрожащим голосом спрашивает человек, едва ощутимо сжимая в трясущихся пальцах рубашку вампира, и переводит испуганный взгляд на того, в ком искал защиту. — Минхо? Ты ведь не сделаешь этого, правда? — Я всегда удивлялся тому, насколько вы, люди, доверчивые существа. Мне всё ещё интересно, как вы удаётесь убивать нас при такой душевной слабости? — Минхо бросает надменный взгляд на своего человека, смотрит на розовые щёки и расширенные от страха зрачки, ловит каждый взмах пушистых ресниц. Где-то в глубине ледяного сердца что-то дрожит, совершенно неосязаемое и непонятное тому, кто привык жить инстинктами. — Если речь идёт о спасении моего клана, я пожертвую всем. — Что, — Сынмин не верит, потому что нарисовал себе идеальную картинку. Не верит, потому что его фантазии разбились о жестокую реальность, где человек находится на самом дне пищевой цепи. Будучи когда-то на вершине и подчиняющие себе природу, люди пали, не в силах бороться с теми, кто был сильнее, быстрее и опаснее. Тонкие пальцы сжимают ткань, пока в груди разливается горечь предательства. — Ты не можешь так поступить! Не после всего, что между нами было! Ты говорил, что укус — это печать верности. — А ты всегда верил в то, что твои маленькие зубки забирает зубная фея? Перестань быть таким глупым, человек, — скалится вампир, отдёргивая руку и бросая взгляд, полный отвращения, на когда-то своего человека. Теперь между ними нет ничего, разве что ноющая боль и ненависть к реальности, слишком жестокой для влюблённых сердец. Чан останавливает Минхо, едва заметно кивая и опуская тяжёлую крепкую ладонь на поникшее плечо, и взглядом благодарит за этот выбор. Жестокая война, обещающая понести за собой несчитанные жертвы, или два разбитых сердца. Человеческий век недолог, а вот вампирский — вечен. Сынмин на дрожащих ногах идёт за главой клана, чувствуя горячие слёзы на щеках, и взглядом впивается в широкие плечи, чтобы не упасть прямо на месте от бессилия и боли, разрастающейся где-то под сердцем. Он доверился вампиру и пожалел об этом. Холодный ночной воздух, не церемонясь, пробирается под просторную футболку и бесстыдно гладит худое тело, ещё хранившее отпечатки чужих пальцев и воспоминания о ледяных прикосновениях. Дрожащими ладонями Сынмин обнимает себя за плечи, представляя вместо своих рук чужие, всегда холодные, но такие уютные. Они останавливаются перед небольшой группой других вампиров, и воздух стремительно тяжелеет, опускаясь на хрупкие плечи. Голодный взгляд, пылающий опасно-алым, скользит по фигуре человека, облизывает её и будто пробует на вкус. — Хёнджин, это наш договор, — низкий голос Чана, опасно гудевший в заряженном воздухе, разрывает тишину. Сынмин пытается разглядеть вампира перед собой, который, как он надеется, осушит его и оставит умирать на влажной траве. Человеческий глаз цепляет только размытые тёмные фигуры и пылающие зрачки. Хочется развернуться и убежать в дом, упасть в объятия Минхо и забыть всё, словно страшный сон, но его мгновенно догонят. — Ты просил человека — я его привёл. Если ты ступишь на мою территорию или нападёшь на кого-то из моего клана, я не буду ждать: просто убью тебя. — И как же зовут это трясущееся чудо? — вампир, чей бархатный голос звучит приятнее стальных приказов Чана, переводит опасно сверкнувший взгляд на того, кого учуял через сотни километров, чью кровь так жаждал вкусить. Всего мгновение, один взмах ресниц, и вампир оказывается прямо перед человеком, жадно втягивая носом его запах, пропитанный насквозь страхом, отчаянием и… горьким разочарованием. — Неужели влюбился в вампира? Сынмин чувствует себя товаром, когда холодные пальцы касаются его влажной щеки и цепляют полные розовые губы, тронутые теплом. Кажется, вампир на мгновение задерживает дыхание, восхищённо разглядывая острые черты и цепляя артерию, подрагивающую под бледной кожей. — Ты можешь забирать его и проваливать с моей территории, Хван, — скалится Чан, небрежно толкая человека в холодные объятия. — Я все условия выполнил. Теперь оставь мой клан в покое. — Без проблем, — пожимает плечами Хёнджин, изящным движением подхватывая дрожащую руку Сынмин и переплетая их пальцы. Чужой страх застывает в воздухе, маленькое сердечко бьётся быстрее. — Спустя годы не забудь спросить Ли Минхо, не пожалел ли он, когда отдал своего человека, так преданно полюбившего его ледяное сердце, — чужой взгляд находит нечёткий силуэт в окне, и победная улыбка растекается на пухлых губах. Хёнджин кивает Чану на прощание и движением руки велит своим вампирам возвращаться на свою территорию. Сынмин вздрагивает, когда холодные пальцы поднимают его голову за подбородок и вынуждают гореть в пожирающем его взгляде. Хочется отбросить чужие руки, но у него больше нет воли, как и веры во что-то светлое, ещё не покинувшее этот жестокий мир. — Ну что, моя сладость, — вампир улыбается как-то по-доброму, ощущая в воздухе смесь чувств, бурлящих в горячей крови. — Теперь ты будешь моим человеком. Я заставлю тебя забыть о том, что твоё сердце когда-то принадлежало Ли Минхо и подарю новую жизнь, — из-под пухлых губ выскальзывают острые клыки, блеснувшие в свете луны, едва выглянувшей из-за хмурых туч, и утопают в молочной коже. С розовых губ срывается болезненный хрип, место укуса беспощадно горит, чужие пальцы грубо впиваются в хрупкие плечи, слёзы бегут по щекам. Больнее всего, что Минхо продолжается наблюдать со стороны, как его метка исчезает, и ничего не делает, лишь виновато опускает голову. Он отпустил своего человека. — Я ненавижу Ли Минхо, — сквозь боль шепчет Сынмин, дрожащими ладонями обвивая талию вампира, и чувствует чужой смешок в шею. Вампир зализывает рану, напоследок мягко целуя, и ладонями ловит лицо человека, чтобы увидеть настоящие эмоции. Ему всегда нравилась искренность людей. Язык скользит по пухлым губам, слизывая остатки алой крови. — Кажется, теперь ты мне нравишься ещё больше, — Хёнджин наклоняется ближе к Сынмину и оставляет мягкий поцелуй на щеке, там, где проскользнула ещё одна горькая слеза. — Ты ведь знаешь, что месть — это блюдо, которое подают холодным? — клыки цепляют запястье, и тёмные капли крови соскальзывают на распахнутые человеческие губы. Сынмин послушно глотает, чувствуя оседающий на горле металлический привкус, и прикрывает глаза. Хёнджин оставляет целомудренный поцелуй на чужих губах, и быстрым движением сворачивает хрупкую шею. Человеческое тело безвольно падает на влажную траву, дыхание замирает, как и маленькое разбитое сердечко. Минхо слышит, как обрывается чужое сердцебиение, и сжимает челюсть, чувствуя, как ненависть к самому себе заполняет всё его существо. Хёнджин усмехается, бросая взгляд на размытый силуэт в окне, подхватывает охладевающее тело на руки и исчезает в лесу. Ночь убаюкивает, и луна несмело выглядывает из-за туч, освещая опустевшую поляну. Минхо впервые почувствовал себя живым, когда лишился самого дорогого, — своего человека, научившего его любить.