Пластмассовая жизнь

Сигарета смолит и горчит. Дым ее утягивает в приоткрытое окно, где он сливается с серыми облаками. Все вокруг серое, если сказать правду. Давит, в тиски берет. Глаза открываются только на половину - резануть взглядом по живому и снова курить, слезы тихо глотая. Болит, горит внутри все, крутит живот, ломает ребра, между которых раньше прорастали луга цветочные и дышать легче становилось. Теперь там все сдохло. Сгнило, повяло. Он сам будто почерневший стебелёк, ходит мрачнее тучи, будто ненавидит. Руки на груди складывает, ладони в подмышки пряча. Куртки надевает, кофты, будто скрыться старается. И круги под глазами синеют. Горло сохнет, он не поет. Он приносит текст и уходит, словно копирайтер, от творчества других тошнит. Да от самого слова этого воротит, кривиться заставляет, будто кислое сожрал. Воротит от квартиры, от района, от Питера в целом. Вплоть до Ленинградской области. Вплоть до округа, да всей, блять, России. Все тут напоминает, сука, о нем. Все тут блять им пропитано, везде он образы находит, поэт, сука, хуев. И ненавидит себя. И ненавидит его. Помириться хочется, что истерики накрывают пиздец, а гордость не дает. Сосался, ебался - пусть к ней и валит. Он не простит. Да как так можно было вообще? И то, что был бухой - вообще не оправдание. Раньше как-то домой и обдолбанный приходил и трахались нормально, пусть и после пиздюлей. Почему так? За что он заслужил такого предательства? Дороги серые, с поплывшим снегом. Все безрадостно. Все до ужаса тошно. Он хочет разбить ему ебало. Хочет видеть, как тот извиняется, но эта мразь молчит. Ходит по квартире и молчит, потому что идти самому некуда. Кинул одно единственное "прости", да смысл же есть разве? Лучше бы убил просто. Зачем так. Зачем свой сломанный тупой кривой клинок пихать в грудь, видя, что не прорезает. Видя, что ты мучаешь человека, ломая ему все. И продолжать, продолжать. Доводя до самой страшной, мучительной долгой агонии. Он тлеет уже несколько дней. Он рассыпается на части. Он не баба, но ему нравилось держать в тетрадке их дурацкую фотку. Она порвана в клочья. В ней больше нет смысла. Он смотрит на эти бумажки и пускает их по ветру из окна. Черкает страницы в тетради, они рвутся. Его мысли, его миры больше не имеют значения. Он сам больше значения не имеет. Он любит так, что колени в обратную сторону гнутся. Что сердце отдал. А тот сожрал его, на пару с той шлюхой. Да тот сам шлюха. Грязная, отвратительная. Лживая. Руки слабые, сигарета утонула в кружке с густым кофе, что скрипит на зубах. Окно теперь для него немного повыше, верхние этажи дома напротив скрывает потолок. Он слаб. Он ни на что не надеется. Слезы кипят в горле. Ничтожество. Его бросили. Он загнан в клетку. Он чувствует, как разъедает дыру в груди. И чувствует грубость пеньки, царапающей щеки. И как дерево из-под босых ног пропадает. Рыдать хочется все сильнее. Но уже нечем. Миша к нему остыл. Андрей остыл сам по себе.