Oil on canvas

Выбрать цвет для фона — простая задача. Синий создан для неба и океана, с него все начинается и им заканчивается; воздух и вода — основа основ. Да, может и так, однако любовь Хенджина нашла свое место между обитателями этих двух планов бытия. Именно Чонин был основой бытия Хенджина. Кисть в руке решительно касалась холста, окрашивая небеса в красивый, невинный бледно-голубой. Оставляла белые мазки, скрытые между слоями краски. Застенчивые облака появлялись на горизонте подобно слоям сахарной ваты. Хенджин смешивал цвета с искусной легкостью, с мыслью о воссоздании на холсте беспокойного моря, бушующей волны. На холсте гребень волны, ведомый божественной, мощной силой достигнет неба. Лазурный смешался с белым и зеленовато-синим. Намеки на фиалки прокрались в то время, как синий цвет, средний между тёмно-синим и фиолетовым обрисовывал ночь. Она росла и сгущалась по углам. Под нежным прикосновением кисти Хенджина море кружилось в водовороте разных оттенков, синих тонов. Блеклые бирюзовые и зеленые цвета придавали морю слегка прозрачный вид. Чистый титаново-белый вихрь контрастировал с беспокойным морем и мягким небом. Это было так похоже на Чонина. Он спокойный и непоколебимый в своих убеждениях, но в то же время игривый и непостоянный как море. Он с нравом, сравнимым с самым сильным штормом, он притягательный и безжалостный как море, он громче грома. Хенджин сделал шаг назад. Его взгляд скользил по полотну в поиске недочетов. Между безмятежным небом, неистовым океаном и песчаными берегами Хенджин изобразит Чонина. Напишет само воплощение спокойствия и страсти, которое символизировало Чонина и в которое Хенджин, бесспорно, влюбился и продолжает влюбляться на протяжении всего времени, что они вместе. Напишет, но вряд ли на этом холсте. Надежда меркнет ведь все предшественники этой картины оказались совершенно никуда не годными. Напишет на этом или на следующем. Ведь именно эта картина должна была стать идеальной, она должна была стать непревзойденным творением, вершиной в карьере Хенджина. Хенджин хотел только совершенства, потому что Чонин не заслуживал иного. Хенджин неопределенно повел плечами. Кисть мельтешила по холсту, оставляя беспорядочные мазки, унося за собой боль в напряженных мышцах. Хенджин писал со всей сосредоточенностью, стараясь не задеть синей краской желтую, наброски для будущего песка. Но вот он снова встречается лицом к лицу с внутренним критиком. И решает, что стоит оставить эту картину, воплотить здесь чуть позже совсем другую идею. Пока она походила лишь на костяк всей композиции. Картина хорошая, красивая, Хенджин изобразил все, что хотел, но этого было недостаточно. Что-то он упустил, чего-то не хватало. Ну, кроме очевидного: главного героя всего пейзажа. Взгляд гулял по холсту, по краям картины, но неожиданно и вовсе вышел за ее пределы, заметив Чонина. Тот лежал на диване и с легкой незаинтересованностью листал страницы книги. Для них сидеть вот так в одной комнате, пока каждый был поглощён чем-то своим и едва признавал существование другого — было очень привычно. Хенджин писал картины, Чонин работал над своими исследованиями. И переживал за диссертацию. Очень зря, однако, Хенджин был уверен, что все пройдет идеально. С помощью Сынмина и Минхо его работа будет звучать даже более профессионально, чем опубликованная научная статья. Чонин хорошо справится. Хенджин поддержит его, так, как годом ранее в период окончания магистратуры его поддержал Чонин. Они проводили те бессонные ночи вместе. Чонин слушал рассказы о цветах и композициях, слушал жалобы на профессора, который не разделял творческие видения Хенджина. И хоть он не разбирался в деталях согласно кивал на все его слова. Пока Чонин делал все чтобы закончить учебу, Хенджин будет окружать его своей поддержкой. Он готов на всё и даже больше. Если будет нужно, он принесет ему кружку чая и еду или заберет с собой на прогулку подышать свежим воздухом, проветрить голову. И конечно, на этом пути, на каждом его шагу Хенджин будет с ним, на его стороне. Губ коснулась мягкая улыбка. Чувство преданности и любви наполняло его до краев, наполняло его сердце, пока внезапно оно не изумилось в том, что просто не способно вместить такие сильные эмоции. Хенджин предвкушал провести с ним всю жизнь в любви и поддержке. — Хенджин, — произнес Чонин, осторожно возвращая Хенджина из мира грез в реальность. В реальность, в которой на него смотрел его парень, отложив книгу. Обращенный взгляд такой мягкий, невинный, глаза буквально мерцали. — Я тут подумал, — продолжил он, кусая нижнюю губу от мучавших его сомнений. Эмоции легко читались в его словах. Хенджин было хотел подойти к нему, напомнить об этой не очень хорошей привычке, но вовремя остановил себя. — Ты всегда очень много думаешь, — произнес Хенджин, убирая кисть. Сейчас ему нужно было сосредоточиться только на Чонине. Он потянулся к стакану с растворителем, что стоял рядом с мольбертом и окунул кисть. После он ее вытащил и высушил, промокнув тканью. Хенджин знал Чонина достаточно долго и хорошо, чтобы понять: «Я тут подумал» обычно означает «Я просто в ужасе от темы, о которой собираюсь говорить». Хенджин его понимает, как никто другой. Всегда понимал. — Продолжай, — добавил он с улыбкой на лице, мягко подталкивая его на разговор. — Думаю, пришло время рассказать родителям о тебе, — признался Чонин, опустив взгляд. Его голос дрожал, выдавая тревогу. Он держал книгу в мертвой хватке, так что побелели кончики пальцев, хотя чуть раннее те копались в книге с серой и красной обложкой. — Рассказать о нас, — добавил он, как будто предыдущее нуждалось в уточнении. Хенджин почти пожалел, что отложил кисть. Нужно было что-то, куда бы он мог направить все свои эмоции. Но все, что он мог сделать, это кивнуть с невозмутимым видом, в надежде, что его не выдадут глаза, что они не были раскрыты сейчас настолько широко, насколько это вообще возможно. Он не ожидал, что Чонин поднимет эту тему. Тему, затрагивающую счастливое неведение родителей о жизни их любимого сына. Тему, затрагивающую ориентацию Чонина, прямо говорящую о том, что он находится в отношениях с мужчиной. — Хорошо, — произнес Хенджин, надеясь, что Чонин не услышит тень страха в его голосе. Он прочистил горло и добавил чуть больше уверенности: — Да, конечно, только если ты готов, я не против, — произнес он, настолько непринужденно, насколько мог. Какой это серьезный шаг для Чонина — открыться родителям, было совершенно понятно и ясно как день. И Хенджин был не против. Хенджин был тем, кто готов кричать о своих чувствах с крыш высоток. Он никогда не чувствовал необходимости скрывать то, что Чонин для него значит. Но сам Чонин не любил лишнее внимание. Хенджин был решительнее и уже смотрел в будущее, на их счастливый брак. Их отношения всегда были скрыты от посторонних глаз. О них знали только близкие друзья, и родители Хенджина. Те восприняли легко, поддержали их, так что им повезло, особенно Хенджину. Чонин же все не решался и не был благословлен родителями, которые, несомненно, поддержали бы его. Из всего того, что Хенджин слышал о будущих тестях выстраивалась картина весьма консервативных людей, которые относятся к любым переменам скептически. Как им удалось воспитать такого замечательного и искреннего человека, как Чонин, было загадкой для Хенджина. — Думаю, я готов, — тихо сказал Чонин, обдумывая свои слова. Он прижал книгу к губам, страницы перелистывались одна за другой с каждым новым словом. — Надеюсь, по крайней мере. — Не стоит, если ты не уверен, — сказал Хенджин и сел рядом с Чонином, оставив кресло. Его руки инстинктивно потянулись за ладонями Чонина. Как и предполагалось те идеально вписались в его — сложившийся пазл. Кольца обдавали приятным теплом холодные и перепачканные краской руки. По тыльной стороне ладони тянулось масло, кончики пальцев после нескольких часов рисования стали синими. — Ты не обязан делать это для меня, — твердо сказал он. — Да, конечно, — сказал Чонин слишком быстро. Губы, сложенные в улыбке дрожали. Как и всегда, его лицо выражало самые разные эмоции, слои чувств накладывались друг на друга. О некоторых Хенджин и вовсе не был уверен. Маска Чонина трескалась на глазах. — Я понимаю это, Хенджин. Просто… я не знаю. Я чувствую, что прошло уже слишком много времени, нельзя продолжать прятаться. — В таком случае больше никаких сомнений, — произнес Хенджин, с ощутимой нежностью водя подушечками пальцев по рукам Чонина, оставляя на коже разводы. Цвета так подходили ему, окрашивая в подобие неба и моря. — К тому же, я всегда буду рядом, тебе не о чем беспокоиться. Хенджин переживал. Не мог по-другому. Но это не то, что нужно было Чонину, поэтому для него Хенджин будет сильным и забудет про страх и тревогу, отбросит их как можно дальше. Он знал, что они напрасны, пусты, чтобы принимать их всерьез. Но в конце концов он был всего лишь человеком. Постараться проигнорировать то, над чем он никакой власти не имеет и показать то в чем Чонин нуждался — единственное, что он мог сделать. — Конечно, будешь, — сказал Чонин. Нежная и любящая улыбка расплылась на его лице. — Хенни, сейчас и правда самое подходящее время, чтобы рассказать родителям. Мы вместе уже два года, должно произойти что-то по истине ужасное, чтобы разлучить нас. — Больше, чем что-то ужасное, — добавил Хенджин, оставляя быстрые поцелуи на руках Чонина. Небольшое пятнышко, свидетельствовавшее о его присутствии, уже возвышалось прямо над смазанной синей краской. — Намного больше. — Согласен, — сказал Чонин, вторя словам, которые Хенджин хотел бы услышать от него в будущем в немного другой обстановке. Хенджин решил для себя, что однажды заявит о своей любви, докажет ее не только разводами от красок на руках, не только отметинами от поцелуев. Хенджин поклялся однажды, что Чонин будет носить кольцо, не как сейчас, купленное в подарок. Поклялся, что однажды свяжет их души вместе. — Не будет момента лучше, чем сейчас. Я расскажу родителям, кто я и кто ты для меня. Они заслуживают быть частью моей жизни, и они заслуживают знать, кого я люблю. — Да, конечно, — сказал Хенджин, сжимая руки Чонина и ободряюще ему улыбнулся. — Ты прав. Они скрепили это соглашение поцелуем — мягким, нежным. Движения одного отзывались на ласку другого, слишком привычно, уже все так знакомо. Годы, что они провели вместе очень ощущались. — Мне нужно закончить эту книгу к вечеру, — прошептал Чонин, в то время как Хенджин чуть отстранился, рассматривая лицо Чонина: его розовые щеки, и губы, все такие же манящие, как и раньше. — Сынмин выйдет из себя, если я отстану от графика, который он для меня составил. — Не думаю, что он будет возражать настолько сильно, — произнес Хенджин и наклонился за новым поцелуем, но вместо этого встретился с обложкой от книги Чонина. — Прости, — произнес Чонин с улыбкой, больше вымученной, чем искренней. Очевидно, он хотел продолжить так же, как этого хотел и Хенджин. — Ты будешь меня отвлекать, если мы не остановимся. — Я не буду отвлекать тебя, — возразил Хенджин, гримасничая. Поцелуя с книгой он сегодня ну совсем никак не ожидал. — Будешь, — сказал Чонин с улыбкой, выражающей лишь сожаление. Он мягко отталкивал его, положив руки ему на грудь. Хенджин чувствовал тепло ладоней через тонкую ткань. — Обещаю, мое внимание целиком и полностью будет отдано тебе, как только я закончу. Хенджин хотел бы продлить это тепло близости, хотел быть еще ближе. — Просто несправедливо, — пробубнил Хенджин с напускным разочарованием, плетясь от дивана к мольберту медленными и неохотными шагами. — И я тебя не отвлекаю, — добавил он через плечо, плюхнувшись в кресло перед холстом. Он обводит его взглядом. Краска до сих пор не высохла, поэтому подправить можно было совсем немного. — Ты, — начал Чонин, закрыв лицо книгой. Хенджин знал этот жест очень хорошо — Чонин прятал от него свое смущение, щеки, залитые румянцем. Хотя обычно делал это за руками. — Для меня ты самый отвлекающий человек на планете, так что не смотри на меня. При виде рук Чонина, перепачканных синей краской, Хенджин пытался удержаться от улыбки. — Ц-ц-ц, — Хенджин покачал головой в напускном раздражении и потянулся за кистью, на этот раз с тонким кончиком для прорисовки мелких деталей. На еще не высохшем полотне много написать нельзя. Это ощущалось как открытое противостояние его нетерпению. Если он увлечется — исправить будет уже невозможно. Хотя, не так уж это было и важно. Хенджин уже был недоволен смешением цветов. Скорее всего, он это выбросит или перерисует. Хенджин тяжело вздохнул и убрал кисть, которая даже не коснулась поверхности холста. Он не знал почему именно этой картине суждено было стать идеальной. Он всегда ее переделывал, никак не мог довести до конца, никак не мог дописать, опасаясь, что ни в жизни не воплотит желаемое. Так глупо. Он рисовал Чонина и раньше, рисовал в течение многих лет, но именно эта картина должна была стать другой — совершенством. И проблема была в том, что ему все никак не удавалось поймать это нечто удивительное, подобное чуду — Чонина на холсте среди масляных красок. Несмотря на то, что Чонин центр картины, посредник между беспокойным морем и безмятежным небом, посредник в котором Хенджин уверен больше всего. Даже не смотря на это, он все равно не мог сделать так, как это идеально представлялось в голове. Это так раздражало, но он ничего не мог с этим поделать. Вместо того, чтобы окунуться в самобичевание, Хенджин чуть наклонившись, достал свой скетчбук. Он бросил взгляд на Чонина, обвел взглядом его тело, руки в синих разводах. Вернулся к пустой странице перед ним и выудил маленький карандаш, спрятанный в металлической проволоке. Губ коснулась мягкая улыбка, на бумаге карандаш выводил очертания Чонина. Три года назад, из-за нерасторопности Джисона любимый карандаш Хенджина был сломан. Тогда-то он и наткнулся на Чонина, буквально упав на него, так что все его книги и бумаги вмиг обрушились на пол. От толчка Джисона, сделанного в шутку, бедный Чонин попал в хватку из длинных рук Хенджина. Они кружились в панике под ливень из книг и бумаг и под ревущий смех Джисона. Жизнь Хенджина перестала быть прежней после того как он приземлился на бедра Чонина и встретился с самыми красивыми глазами из всех, что он когда-либо видел. Хенджин влюбился с первого взгляда, и если бы он не был смертельно смущен, признался бы на месте. Вместо этого, как в сцене достойной фильма, Хенджин вскочил, громко закричал и быстро собрал все бумаги и книги Чонина, безостановочно произнося глубокие извинения и обещания всегда до самой смерти смотреть себе под ноги. Хенджин был уверен, что продолжит извиняться еще в течение нескольких дней, пока Чонин не привлек его внимание, положив ладонь поверх его, и не сказал, что все в порядке и ничего страшного не случилось. — Кажется мне тоже есть за что извиниться, — сказал тогда Чонин, подобрав треснувший карандаш. И подняв на него взгляд полный сожаления, выудил из-за спины розовую декоративную ленту. — Совсем не многообещающе, но хоть что-то и, я надеюсь, возместит ущерб, — сказал он и вручил Хенджину карандаш, теперь обмотанный в розовую ленту в полоску с улыбающейся клубникой, что смотрела на Хенджина большими и неестественными глазами. — Идеально, — произнес тогда Хенджин. Взгляд пробежал по карандашу и остановился прямо на Чонине. Освещающее солнце со спины сделало его похожим на ангела, что спустился с небес. — Спасибо. Спустя три года тот же самый карандаш был у него в руках. Хенджин сточил его до места, где лента скрепляла две части, и не желая ее портить или снимать, он использовал его в качестве наконечника. Вид его, конечно, очень отличался от того карандаша, что был изначально. Держать его было неудобно, провести ровную линию просто невозможно из-за маленького размера, рука Хенджина, судорожно держа его, могла в любой момент дрогнуть. Впрочем, хранил он его уже не из-за шедевров, которые творил этот карандаш, а из-за ностальгии, приятных воспоминаний. И, пожалуй, для вот таких случайных набросков: Чонин, скрывающийся за книгой — совершенство воплоти. Спустя время Хенджин сказал Чонину, что в том, что карандаш сломался не было его вины. Чонин же пожал плечами и сказал, что это уже не важно, потому что иначе он бы просто выбросил его, не видя причин продолжать носить с собой. Хенджину ничего не оставалось кроме как согласиться. Карандаш мало, что значил для него. Но не после того как его починил Чонин. Хенджин влюбился в Чонина и это было одним из самых простых решений в его жизни. В жизни непростой, состоящей из одних проблем и трудностей — но теперь с ним был Чонин. Он был рядом и продолжает быть, разделяя вместе с ним одинокие дни, давая убедиться в том, что Чонин именно тот, с кем их можно разделить, тот, кто будет с ним искренним и настоящим. Если так подумать это даже странно. Хенджин провел большую часть своей жизни в одиночестве, решив для себя, что ему просто не суждено встретить кого-то, кто принял бы его таким, какой он есть, посчитал бы его причуды и странности, ну по крайней мере терпимыми. Хенджин не отличался красноречивостью, но его преследовало чувство, что Чонин создан для него. Они были как две половинки целого, что в итоге нашли друг друга. — Пытаешься во мне дыру своим взглядом прожечь? — усмехнулся Чонин. Хенджин, отвлекшись, обнаружил, что все это время смотрел на Чонина, у которого щеки залил румянец, а книга прикрывала часть лица. — Ты поверишь мне, если я скажу, что отключился? — произнес Хенджин с явным смущением, переведя взгляд на свой скетчбук на коленях. Оттуда на него смотрела точная копия того Чонина, который только что смотрел на него с дивана. Каким-то образом незамысловатый набросок в точности повторял Чонина: концентрированный взгляд, беспорядок в волосах и свисающие пара прядей. Он был полностью в своей стихии — обычный и прекрасный, не из этого мира, но и ни для какого больше. — Наверное, — сказал Чонин. Убрав книгу от лица, он наклонился и положил ее на столик позади себя. — Но, если бы ты сказал мне, что происходит в твоей голове, я бы поверил. Хенджин напевал под нос, переведя взгляд с наброска на Чонина. Он думал о том, как слова о чувствах могут звучать красиво и структурировано, чтобы они предавали всё, что чувствуешь и оставались не простым и бессвязным набором слов. Хенджин не был хорош в красивых словах. Никогда не был. Особенно когда это касалось его самого и Чонина — такого идеального, сидящего прямо перед ним. — Я люблю тебя, — сказал Хенджин, улыбаясь. Глаза Чонина расширились, щеки стали розовее, чем до этого. — Ну да, и я тебя тоже люблю, — пробормотал Чонин, переведя взгляд. Он принимал тщетные попытки слиться с диваном, и уже вжался в обивку, снова закрыв лицо книгой. На этот раз Хенджин не позволит ему прятаться. Оставив кресло, Хенджин сократил дистанцию между ними, убрал от Чонина книгу и положил на кофейный столик у дивана. — Почему ты смущаешься? — спросил Хенджин, опустившись на колени, так что их лица были друг напротив друга. Заметив, что Чонин хочет спрятаться за руками, что были все в краске, Хенджин накрывает их своими. — Больше никаких пряток, — сказал он, держа руки Чонина и рассыпая по ним быстрые поцелуи, вместе с мазками синей краски. — Не нужно, не прячься. — Да, просто, — пробормотал Чонин, смотря куда угодно, но не на Хенджина. — Так неловко, — со смущением в голосе усмехнулся он, не находя себе места в крепкой хватке Хенджина. — Что именно? Признаваться в вечной любви ко мне? — спросил Хенджин, по-доброму смеясь. Чонин кивнул, румянец на щеках стал бордовее. — Не нужно стесняться. Не нужно прятаться, говоря, что ты любишь меня. Я ведь не прячусь, признаваясь тебе. Все должно быть естественно. Легко. Для меня это так, — сказал Хенджин, улыбаясь Чонину. На глаза стала проступать влага. Хенджин легко говорил о чувствах. В отличие от Чонина. — Закрой глаза, — сказал Хенджин, не переставая улыбаться смущению на лице Чонина. — Так легче, поверь мне. Я начну, — добавил он, закрыв глаза. Услышав смешок от Чонина, улыбка невольно коснулась его губ. — Я люблю тебя, Ян Чонин, — сказал он с зажмуренными глазами, держа ладони Чонина в своих. Хенджин почувствовал, что в этот самый момент его сердце, заполненное счастьем до краев способно приблизить его к небесам. — Теперь ты, — произнес он, сжимая руки Чонина в своих. — Закроешь глаза? — попросил Чонин. А Хенджину и не нужно было видеть своего парня, чтобы понять, что он лишь скептически сузил свои. — Да, конечно, — кивнул Хенджин, сдерживаясь от улыбки. — Ладно, — произнес Чонин, глубоко вдохнув, заполняя тишину между ними. — Я… я чувствую себя глупо, — сказал он, прочищая горло. — Все в порядке, — спокойно сказал Хенджин, мягко водя по рукам Чонина, оглаживая выступающие костяшки. — Ничего глупого в этом нет. Ну только если чуть-чуть, хотя и не должно. Я люблю тебя, Чонин, — повторил Хенджин, широко улыбнувшись. — Понимаешь? Даже если не очень — это же так легко, Чонин. Ты ведь не собираешься врать мне? — Конечно нет! — оживился Чонин, слегка толкнув Хенджина в плечо. — Конечно, нет, ты же знаешь, что я люблю тебя, — пробубнил он, под скрипы их старого дивана. — Вот видишь! — сказал Хенджин. Чонин же до сих пор возмущался, бормоча что-то под нос. — Легко! — Он улыбнулся, без сомнения, ослепляя Чонина. Чонин нахмурился и отвернулся от Хенджина. — Как глупо, — пробормотал он, все еще дуясь, с очаровательным румянцем, выступившим на щеках. — Ну нет, — возмутился Хенджин и потянулся к нему. Он взял его ладони в свои, осыпал их поцелуями, обходя разводы синей краски. Если бы его любовь была чем-то материальным, вроде убежища, небольшого домика, он бы навсегда остался там с Чонином, окружив заботой. — Теперь закрой глаза и скажи все как следует, — произнес Хенджин, выпрямившись. Он никогда не сомневался в любви Чонина. То, что его парень не мог сказать словами, он говорил действиями: нежные поцелуи, долгие взгляды и прикосновения слишком долгие, затяжные, чтобы быть просто случайными. Он признавался в полудреме, во время ночных разговоров. Признавался, когда в свободное от учебы время, спускался к Хенджину в студию. Признавался, расцеловывая по утрам его недовольное лицо. Он проявлял привязанность, покупая любимые сладости Хенджина, заказывая доставку его любимой еды, если тот возвращался домой поздно. Признавался, все время, заботившись о том, чтобы по утрам сонного Хенджина всегда встречала кружка кофе. Но порой было приятно услышать эти слова. Хотя Хенджину даже не столько было важно услышать их, как Чонину произнести. — Ладно, ладно, — сказал Чонин. Закрыв глаза, у него совсем вылетело из головы попросить Хенджина закрыть и свои тоже. И как только вспомнил об этом, передумал. Он совсем не возражал, если Хенджин продолжит любоваться им. Под слабым освещением над головой, ресницы отбрасывали длинные тени по лицу, мягкая кожа оставалась розоватой от смущения, накрывшего его с головой. Порой Хенджин хотел, чтобы Чонин увидел себя его глазами. Увидел какой он прекрасный, замечательный. Так он бы увидел, что каждое несовершенство для него, было лишь частью шедевра для Хенджина. — Хенни, — тихо сказал Чонин. Его глаза все еще были закрыты. — Я рядом, — прошептал Хенджин, сжимая ладони Чонина. Чонин сделал глубокий вдох, его плечи постепенно расслабились. Губ коснулась застенчивая улыбка. — Хенни, я люблю тебя, — мягко сказал он. Сердце Хенджина пропустило удар, заполнилось любовью, при виде Чонина — его души, его сердца. Он смотрел на него — единственного человека, который всегда заставлял его улыбаться и которому Хенджин доверял. Даже сидя в старой футболке и спортивках на их обшарпанном, подержанном диване под светом лампы, которую Джисон нашел на улице — даже так он выглядел потрясающе. Он выглядел просто идеально. К чему совершенство на полотне, когда Хенджин всегда видел его прямо перед собой? Ни к чему был и фон; синий для неба, океана, для стен в квартире Чонина, для начала всего и его конца, для сердца Хенджина, которое обрело в нем свой дом. Все может было бы и так, но любовь Хенджина нашла себе место между этими планами бытия. Хенджин подал корпус вперед, скрепив слова Чонина поцелуем. От чего Хенджин никогда не устанет так от поцелуев Чонина, от ощущение его губ на своих, от комфорта, что распространялся по телу с мыслью, что вот он дом. И всё это только от ощущения близости с Чонином. Он получал настолько много, сколько ни от кого другого еще не получал. Слово «любовь» Хенджин считал самым прекрасным в мире, потому что только оно охватывало все то, что он чувствовал по отношению к Чонину, все, что он всегда к нему чувствует. Их любовь вечна, бессмертна, на всю жизнь и после нее, потому что даже смерти будет не под силу забрать Чонина из любящих объятий Хенджина. — Люблю тебя, — прошептал Хенджин в губы Чонина, с нежностью сминая их. Он оставляет еще один поцелуй, наслаждаясь тому как поток приятных ощущений не приближается к своему завершению. Чонин мгновенно отвечал, как только Хенджин чуть отстранялся. — Я так сильно люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — повторил Чонин, смотря прямо на Хенджина. Наклонившись чуть ближе он поцеловал снова и, добавив страсти, углубил поцелуй. Хенджин был уверен. Не было никаких сомнений в том, что именно так ощущается высшее наслаждение, что сравнимо только с раем. Руки Хенджина путались в подоле толстовки Чонина, касаясь мягкой кожи. Дыхание Чонина окончательно сбилось, как только руки подобрались ближе и уже водили по торсу. Это не осталось незамеченным Хенджином, и он просто не смог сдержать улыбки. Пальцы, всё еще все в краске, оставляли по коже разводы. Оставляли все оттенки мира, помечая его, делая его для Хенджина своим одним и единственным. Хенджину и не представлялось ничего идеальней, прекрасней этого.