Дождись...

Голова гудит, а в горле сухо. Он с трудом приподнимается на локтях, чтобы вновь упасть. Под ухом чавкает, откровенно показывая, что это тело — израненное и сломанное — выбросили в грязь, как ненужную вещь. — Инсин! — крик издалека. Надломленный и с оттенком… Паники? Тело дергается само не то в страхе, не то агонии. Он не знает этого имени, но тело, словно превыше разума, опасается приближения хоть кого-то. Боль вновь застилает разум, вызывая в горле болезненный хрип. — Инсин… — голос зовущего ломается, как тонкий первый лёд. Слишком звонко и очевидно, — нет… Рядом. Карминовые глаза сейчас затуманены той самой дымкой, что можно увидеть у мёртвого. Вот только разум все не отступает от своего, держась за жизнь последними крохами. Он же обещал. Кому-то. Кому-то точно обещал держаться. — Не смей, — и все словно в дымке. Тёмной, но недостаточно, чтобы угасающий света за горизонтом исчез совсем. А лазурные глаза напротив горят, как мириады звёзд. Большие такие, на фарфорово-бледном лице с совершенно не подходящим под лик росчерком грязи. Веки медленно смыкаются, чтобы также неспешно открыться вновь. А лазурь так и не уходит. Над ним что-то бессвязно шепчут, что нашёл, дождись, сейчас. А в голове только набатом боль и бессилие. На щеке что-то горячее. Даже слишком. Резко и остро болит порез, когда слезы докатываются до него. — Давай же… Губы сухие, и тело вновь сопротивляется, когда его поднимают, придерживая под спину чем-то, а чужая ладонь стирает запекшуюся кровь с щеки. Он не сразу чувствует, а после замирает. Чужие губы на его собственных, и между ними течёт влага. Терпкая, с отчётливым привкусом крови. Чужой или своей совершенно не ясно, но глотка справляется через раз, хоть и порция небольшая. — Ещё немного, пожалуйста… — шёпот над ухом горячий, слишком неестественный. Разум отказывается понимать, откуда он это знает, оставляя за собой лишь уверенность, что это неправильно и темноту.

***

Тело больше не болит — это первое, что он может отметить, а ещё то, что он может встать. Тёмная прядь, мелькнувшая перед глазами на секунду, заставляет сердце пропустить удар, но… Это его. Принадлежит ему и вызывает отторжение. Неправильно. Не должно так быть. От этого по телу словно вновь пробегает агония сломанных костей и разорванных связок, увечий, что нанесены умелой рукой, и разум отчаянно пытается залатать эти дыры. Закрыть в себе, забыть навсегда, превратить в плохое воспитание, но кровь, что так сильно стягивает кожу — прямое доказательство обратного. Всё слишком неправильно. Он встаёт, и тело дрожит. Колени подгибаются, словно непривыкшие к нагрузке. Мышцы охватывают судороги, вынуждая вновь пасть. Это не та боль, что была ранее, фантомно разрывая душу, она иная, и все же боль. — Инсин! — снова голос издалека. Теперь он не дрожит. В нем не страх, а больше беспокойства и капля радости. — Не надо, пожалуйста, — теперь ладонь прохладная, и касания от неё нежнее, чем когда-либо. Это он тоже лишь чувствует. И почему-то под рёбрами от этого сводит в тревоге лишь сильнее. Ноги подгибаются от бессилия, и сильные руки — и хвост? — поддерживают, помогая сесть обратно на влажную землю. — Не напрягайся сразу так сильно, — голос тих, и больше нет того чувства неестественно горячего дыхания. Они сидят молча. Кажется, что почти не дыша, каждый в мыслях о своём. А может и о чем-то общем и болезненном. Так неправильно и хорошо. Пока он не встаёт. Уже увереннее, и теперь может обернуться, увидеть сидящего видьядхару перед ним. С бесконечной лазурью в глазах, шелком волос и… Обломаными рогами. На остром краю видно запекшуюся кровь и белесые сгустки сукровицы вдоль ствола, замершие у кромки волос, словно не решаясь осквернить их чем-то столь низменным, грязным… Смертным. Губы бледные, поджаты. Неправильно. А в теле словно вновь стайка тех прекрасных карпов, что хотят вырваться, прорывая кости и кожу. Вынуждают пасть в руки, что словно этого и ждут, чтобы подхватить. Вот только легче не становится. Быть может из-за того, что пальцы за спиной сжимаются слишком сильно, а грудью чётко чувствуется сбитый пульс и тихий всхлип. Неправильно, неестественно. — Воды… — язык едва двигается, но ответ получает. Его услышали. — Я сейчас, подожди. Его оставляют, и от этого словно дышать легче. Судорога сходит на нет, эфемерно оставаясь на кончиках пальцев и только. И он видит клен. Красный, как кровь, и ликорисы. Тонкие, тянущие свои лапки к нему, но так нерешительно и не коснувшись. Символичность во всем своём естестве… Он вновь встаёт. Упорно, хоть и не с первой попытки. Ему нужно. Необходимо прямо сейчас. Шаг. Два. Три. Колени подгибаются, но больше и не нужно. Он смотрит вниз. Туда, где в ответ смотрит чужое лицо. Где тёмный волос обрамляет карминовый взгляд. Лихорадочно блестящий и леденящий до самой души, самых тёмных её глубин. Это не он, другой. — Инсин, — листья под ногами шуршат. Почему сейчас? — Я… — Зачем? — глотку рвёт от боли, но на сердце куда больнее. — Ты умирал, я не мог… — Зачем?! — резкий крик заставляет отшатнуться, а лазури в глазах дрогнуть. Сердце бьётся об рёбра, и это тоже больно. Как жалостливый взгляд, что мечом по сердцу. Точно и умело, аккуратным росчерком — чтобы в памяти навсегда. Ноющим шрамом. У обоих. — Не стану говорить, что жаль. Потому что мне — нет, — Дань Фэн, пожиратель Лун, старейшина видьядхар с Лофу Сянчжоу… Тот, с кем ОН когда-то разделил чаши брачного вина под луной. И сейчас злость к нему разрушает изнутри. — Тебе мало?! Мало того, что уже натворил?! Думаешь, раз так долго живёшь, то и грехов на себя набрать можешь побольше?! — в его голосе больше нет того мягкого почтения, только боль и сожаление, что судорогами накатывают снова и снова. Как и воспоминания былого. Те, что он предпочёл бы забыть. Все до единого. — Инсин, — попытка сделать голос твёрже, но тот предательски сдаёт. Сломанный человек не заслуживает, чтобы такой Видьядхара припадал рядом на колени. Близко, чтобы одним неосторожным движением можно было коснуться друг друга грудью. И круг перерождений не сможет смыть эту боль в груди, глубоко в душе. Любить смертного великая награда и наказание, с которым он не готов прощаться. -Инсин, пожалуйста, — Видьядхара шепчет тихо, — я приму наказание за совершенные грехи. Отмолю перед своим народом каждый из них. Но не тебя. Будь у меня вновь выбор, я бы сделал это вновь. Поэтому, пожалуйста, Инсин, дождись…