–23 градуса Цельсия

Вторник. 11 января. 18:39. Переменная облачность. –14 градусов Цельсия. Вялое тело шатается по жёсткому нагретому сиденью. Замёрзшие пальцы намертво сцеплены вокруг лямки рюкзака. Воняет людской усталостью. Или, возможно, так несёт изо рта сидящего рядом мужчины. Чонсу не понимает. Тусклый свет обливает хмурые физиономии противно-жёлтым цветом. Подчёркивает серые синяки под человеческими глазницами. — Эй, парень, уступи женщине место! Как тебя родители вообще воспитывали? — по плечу больно прилетает. Мужчина, сидящий по соседству, недовольно хмурится, стреляя взглядом на ближайшую девушку. Её потерянные глаза даже вызывают жалость. Но она упорно молчит. И всё же вонь исходит из чужого рта. — Простите, — Чонсу приподнимается со своего места, хватается за поручень. Перед глазами проносится темнота бетонных стен. Вагон продолжает шататься, заставляя тереться о чужие зимние куртки. Ширк-ширк. Свет показавшейся станции через минуту заливается в зрачки. Чонсу выходит. Поправляет свой истерзанный обесцвечиванием блонд. Тугая дверь раскрывается, выпуская парня в холод перехода, сверху донизу обклеенного потемневшей плиткой. До ушей доносится пение гитары вперемешку с пением чьих-то голосовых связок. Чонсу прислушивается. Ля, соль, фа диез, соль, фа диез. Ноги заворачивают за угол, проносятся мимо темноволосых кудряшек и пыльно-коричневого пальто. Кто носит пальто в такую погоду? Зрачки Чонсу встречаются с милой родинкой над жалобно смотрящими глазами. До перепонок доносится чужой голос. Довольно низкий, с лёгкой хрипотцой. При этом нежный. Как девственно-безволосая младенческая кожа. Поёт Radiohead. У незнакомца хороший музыкальный вкус. Среда. 12 января. 19:21. Облачно. –16 градусов Цельсия. Поезд исчезает в полумраке, с шумом скользя по старым рельсам. За спиной — леденящая туннельная пустота. Чонсу сгрызает омертвевшую кожу с пухлых губ. Нужно купить бальзам. Руки забираются в набитые теплом карманы. Даже в метро прохладно до жути. Чонсу спешит к выходу, один раз чуть не споткнувшись о ступени эскалатора. До слуха долетает знакомый мотив. U2. Хриплый голос слегка не дотягивает до высоких нот, но вот игра на гитаре кажется вполне неплохой. Практически идеальной, если бы не несколько недожатых аккордов. Но в такой холод это простительно. Тонкие пальцы, перебирающие металлические струны, совсем покраснели от холода. На костлявых руках виднеются лишь обрубленные на фалангах чёрные перчатки. Уже слегка потрёпанные и выцветшие. Чонсу невольно передёргивает, когда его взгляд осматривает музыканта с ног до головы. Лёгкие джинсы, шерстяное, вероятно, осеннее пальто, нос цвета недозрелой клубники и дрожащие от холода конечности. У парня, наверное, всё очень плохо с финансами, раз уж он вышел в такую погоду играть на гитаре. Другого объяснения Чонсу не находит. В открытый чехол гитары приземляется десять долларов. Меланхоличные глаза сужаются из-за лёгкой улыбки. Музыкант кивает, продолжая зажимать аккорды один за другим. Чонсу с искренним добродушием приподнимает уголки губ и утыкается носом в тепло шарфа. Замёрзшие ноги уносят его в сторону лестницы. Четверг. 13 января. 18:58. Облачно. –12 градусов Цельсия. Чонсу снова встречает знакомый голос, знакомая родинка над жалобно смотрящими глазами и дрожащее от холода тело, скрытое пыльно-коричневым пальто. Пальцы всё такие же покрасневшие. У Чонсу невольно щемит где-то в области сердца. Хочется как-то помочь. Хочется согреть чужие замёрзшие руки, укрыть от обжигающего холода. Но единственное, что Чонсу может в данный момент — это кинуть три помятые купюры в надежде, что музыканту хватит этого на ближайший день, и он отправится домой. Пятница. 14 января. 15:23. Ясно. –23 градуса Цельсия. И повезло же Чонсу с единственным за эту неделю выходным, выпавшим на чёртов мороз! Он, конечно, мог бы остаться дома, посидеть в тепле и не выбираться из-под одеяла весь день, но пустой холодильник вынуждает напялить на себя три слоя одежды и идти за продуктами. Холод кусает открытые участки кожи, которые уже начинают зудеть. Чонсу почти бежит вместе с двумя пакетами, переполненными до краёв. Руки хоть и скрыты перчатками, но всё равно промерзают. Ни один кончик пальца не чувствуется. Ноги аккуратно ступают на скользкие ступени, стараясь не навернуться. Плиточные стены отражают звон металлических струн. Чонсу прислушивается. Кто додумался в такой холод играть в почти безлюдном переходе? Завернув за угол, Чонсу резко останавливается, крепче сжимая ручки шуршащих пакетов. Следом, кажется, останавливается и сердце, когда перед глазами плывёт дрожащая фигура в осеннем пальто. Посиневшие губы с трудом приоткрываются, голосовые связки тускло хрипят. Красные пальцы с трудом зажимают струны. Внутренние органы резко переворачиваются. Эмоции смешиваются в непонятную кашу. Внутри Чонсу бурлит смесь из негодования, злости, грусти, приправленные щепоткой каких-то непонятных приятных чувств. В голове возникает странное желание. Желание защитить и позаботиться. Со всех ног промчавшись мимо музыканта, Чонсу бежит по лестнице вверх, стараясь быстрее оказаться дома. В груди тревожно зреет надежда на то, что когда Чонсу вернётся, парень всё ещё будет на том же месте. К счастью, живёт Чонсу совсем недалеко от метро. Распихав продукты по шкафчикам и холодильнику, парень дрожащими пальцами поворачивает ключ. Ноги почти переходят на бег. Чонсу нервно кусает губы, несясь в сторону ближайшей кофейни. Её внутренность набита ароматом кофейных зёрен и давящей на глаза пустотой. Бариста подскакивает на месте, откладывая в сторону полупустую чашку с капучино. — Добрый день, что готовим для вас? Действительно, а что для него нужно вообще готовить? Вкусы незнакомого парня Чонсу, само собой, не знает. А спрашивать о таком как-то слишком неловко. Хотя, в принципе, можно взять максимально простой вариант, подходящий для большинства людей. — Здравствуйте! Можно, пожалуйста, зелёный чай среднего объёма и большой латте с ложкой сахара? Мне с собой. — Да, конечно, оплата по карте или наличными? — Картой. — С вас ровно 7 долларов. Прикладывайте. От писка терминала невольно морщится лицо. Те пять минут, что бариста возится с напитками, кажутся вечностью, не меньше. Чонсу нервно переступает с ноги на ногу, теребит внутренности полупустых карманов. Дышать становится тяжело от душного нагретого воздуха. Отапливают кофейню превосходно. Впервые Чонсу хочется поскорее вернуться в объятья мороза. — Пожалуйста, Ваш зелёный чай и латте с ложкой сахара. Моментально ухватившись за подстаканник с напитками, Чонсу одаривает девушку искренней улыбкой и благодарностью. Преодолевая выход из заведения, парень стремится быстрее спуститься в набитый плиткой переход. Если он не застанет там того незнакомца… Все сомнения моментально испаряются, как только в ушные перепонки ласково проникает знакомая мелодия. Muse. Ноги останавливаются ровно напротив милой родинки над глазом, порозовевшими щеками и металлическими струнами. Музыкант потерянно смотрит на то, как внутрь чехла падает двадцать долларов. — Этого хватит для того, чтобы ты сделал перерыв? — уголки губ разъезжаются по лицу Чонсу, обнажая дружелюбную улыбку. Парень в обнимку с гитарой молча стоит, не отрывая вопросительный взгляд с чужого лица. Чонсу скашливает неловкость. — Извини, я просто заметил, как ты сильно замёрз, и, в общем, решил купить тебе чай… — опуская смущённый взгляд куда-то в пол, Чонсу как наказанный ребёнок стыдливо переминается с ноги на ногу. До блондинистой головы только начинает доходить, насколько странно, наверное, его поведение выглядит со стороны. Но отступать уже поздно. — Надеюсь, ты пьёшь зелёный чай? Если нет, могу купить тебе чёрный. Или кофе. Какой ты любишь? Бежевая гитара бесшумно приземляется в пустоватый чехол, на котором скромно лежит одна лишь помятая двадцатка, что кинул Чонсу. Грустно. Хотя что ещё можно ожидать в такую погоду? — Я не знаю, почему ты так добр ко мне, но спасибо. Я готов выпить всё, если честно, лишь бы согреться, — лёгкая улыбка освещает покрасневшее лицо. Пальцы в обрубленных перчатках тянутся за горячим напитком. Парень приземляется на корточки, сразу же припадая тонкими губами к пластиковой крышке. Чонсу присаживается рядом. — А как тебя зовут? — увлечённо всматриваясь в чужой профиль, парень не спеша заливает в себя уже слегка остывший латте. — Хан Хёнджун, а тебя? — Ким Чонсу. — Ким Чонсу… — повторяет музыкант, словно пробуя буквы на вкус. — Теперь я знаю имя героя, который каждый день спасает моего кота от голодной смерти. — Твоего кота?.. — переспрашивает Чонсу, следом мысленно ударяя себя по голове. Как же глупо он себя сейчас ведёт. Да, очевидно, иногда люди заводят себе домашних животных. — Недавно пришлось приютить. Теперь работаю на этого маленького нахлебника. Зарабатываю ему на корм и ветеринара. Чонсу тихо прыскает себе в стакан. — Как назвал? — Да никак. Просто кот. Не хочу давать имя тому, к кому не собираюсь привязываться. Мне всё равно придётся его кому-то отдать. — Почему? — два карих глаза непонимающе моргают. — Потому что, во-первых, я бедный студент, а, во-вторых, я живу в общежитии. — Разве в общежитии можно держать животных? — Нет, в этом и проблема. Но я не мог бросить бедное животное на морозе. Приходится прятать его в своей комнате. Благо он не шумный. В блондинистой голове начинают беспорядочно бегать мысли. Задумчиво хмуря брови, Чонсу отчаянно пытается в них разобраться, разложить по полкам своего сознания. Но думать в данный момент, почему-то, кажется слишком сложной задачей. Чонсу даже сам не понимает, почему. Возможно, во всём виноват дискомфорт из-за погоды, возможно, усталость, а возможно… Хотя нет, этот вариант Чонсу даже рассматривать не хочет. Зато его взгляд отчаянно хочет рассмотреть чужие кудрявые волосы, слегка скрытые шапкой, изящный профиль, жалобно смотрящие глаза, тонкие губы, длинную тонкую шею… Чонсу тревожно сглатывает. Кажется, сейчас он совершит невероятную глупость. Наплевать. — Давай я заберу кота. По горлу Хёнджуна резко стекает обжигающий чай. Его лицо морщится от неприятных ощущений. Хочется закашлять, но он из последних сил сдерживает этот порыв, выпуская слёзы из своих глазниц. — Ты уверен? — карие глаза кидаются удивлённым взглядом. — Да. Я всё равно один живу, с котом хоть повеселее будет. Деньги на его содержание у меня есть, не переживай. Хёнджун приподнимается, уверенно вставая на ноги и протягивает сидящему парню свою красную ладонь. — В таком случае пошли. Улыбка неосознанно натягивается на лицо Чонсу. Он аккуратно касается дрожащей руки, кожей ощущая тепло, завладевшее чужими пальцами после стакана горячего чая. Внутри всё разрывается от тактильного контакта с Хёнджуном. Почему-то. На смугловатую кожу падает румянец смущения. К счастью, из-за уличной температуры лицо Чонсу и так покрасневшее. Хрустя коленными суставами, парень встаёт следом за Хёнджуном. Сгибает затёкшую шею. Зарывается руками в полупустые карманы, с ожиданием всматриваясь в глаза цвета горького шоколада. — Далеко твоя общага? — Да нет, минут пять-семь идти, — тонкие пальцы в одно мгновение застёгивают молнию чехла, скрывая бежевую гитару за тёмной плотной тканью. Лямка тут же приземляется на худощавое плечо. Длинные ноги неторопливо несут Хёнджуна в сторону лестницы, вынуждая Чонсу следовать за ним. Тишину пустующих улиц нарушает лишь фоновый шум проносящихся автомобилей. Парни идут абсолютно молча. Удивительно, но Чонсу не чувствует неловкость. Он не стремится раскрыть рот, чтобы выплюнуть из себя хоть какой-то вопрос. С Хёнджуном комфортно просто быть рядом, не говоря ни слова. Грудную клетку наполняет чувство умиротворения. Когда перед глазами показывается небольшое бетонно-серое, слегка потрёпанное здание, Хёнджун резко останавливается. — Подожди меня здесь, ладно? — Без проблем. Тяжёлая на вид дверь закрывается за худощавой спиной. Чонсу глубоко вдыхает, наполняя внутренности обжигающим морозом. Выдыхает вместе с облаком пара нервозность. Жалкие пять минут тянутся бесконечно долго. Парень успевает воспроизвести в голове все самые худшие сценарии, которые вообще возможны в данной ситуации. Что, если Хёнджуна спалят? Что, если Чонсу не понравится своему новому питомцу? Что, если тот не приживётся в новом доме? Что, если Чонсу после сегодняшнего дня больше не увидит Хёнджуна? Что, если?.. До ушей доносится измученный скрип изношенных петель. За дверью показывается кудрявая, накрытая шапкой голова. На плече Хёнджуна заляпанный чем-то белым рюкзак, внутри которого что-то шевелится. Слышится жалобное мяуканье. — Чуть не выдал нас, негодяй, — молния набитого рюкзака медленно разъезжается. Пушистая рыжая голова испуганно выглядывает, осматривая окружение большими ярко-голубыми глазами. Чонсу в эту же секунду расстёгивает куртку, поправляя съехавший шарф. Дрожащая рука протягивается в сторону розоватого носа, с интересом втягивающего ноздрями аромат чужой кожи. Рыжая шерсть мягкая до безумия. Ухватив ладонями теплое тельце, Чонсу с трепетом прикладывает его к груди. В район сердца. Губы невольно растягиваются в улыбке. Где-то под рёбрами зарождается чувство радости. Парень подобное не ощущал уже очень давно. Наверное, так же себя чувствуют матери, впервые взяв своего ребёнка на руки. В принципе, в ладонях Чонсу сидит тоже своего рода ребёнок. — Поможешь куртку застегнуть? — перебрасывая наполненный неловкостью взгляд на Хёнджуна, парень закусывает нижнюю губу. — Да, конечно. Тонкие пальцы хватаются за язычок молнии, с предельной аккуратностью оттягивая его наверх. Руки Чонсу поочерёдно забираются под подол куртки, подхватывая пушистое тело. Под подбородком ощущается что-то тёплое и мягкое. Шерсть приятно щекочет кожу. — А вы чем-то похожи, — Хёнджун внимательно приглядывается, склоняя кудрявую голову набок. Изо рта Чонсу вырывается лёгкий смешок. — И чем же? — Да не знаю. Вы оба очень милые. Дыхание путается где-то в бронхах. Чонсу почти давится кислородом, ощущая жжение на лице. Наверное, оно покраснело ещё больше. — Спасибо. Ты тоже очень милый… — расширенные зрачки нервно перепрыгивают с музыканта на похороненный снегом куст. — Слушай, я хотел кое-что предложить… В общем, я вчера вишнёвый пирог испёк, но, чувствую, один я его не осилю. Не хочешь на чай зайти? Я тут недалеко живу, если что. Карие глаза с призрачным налётом надежды вглядываются в чужое лицо. Парень ожидал увидеть на нём испуг или неловкость, но увидел лишь сияние широкой улыбки. — Я не против, веди. Вот так просто? Приподняв уголки губ, Чонсу бросает на Хёнджуна мимолётный взгляд и устремляется в сторону выхода со двора. Чужое предплечье практически трётся о ткань зимней куртки. Хёнджун настолько сократил расстояние между ним и Чонсу, что у второго перестают в привычном режиме работать лёгкие. Чонсу перебирает ногами недавно выпавший снег, ковыряя взглядом уже изрядно намокшие ботинки. Парень словно на автопилоте доходит до родного подъезда и открывает тяжёлую железную дверь, пропуская Хёнджуна вперёд. — Нам на третий, — почти шепчет Чонсу. Ступени слишком быстро пролетают перед глазами. В пальцах звенят ключи. Слышится скрип старых петель. Тепло одинокой квартиры приятно заполняет тело, оглаживает открытые участки кожи. — Давай помогу, — Хёнджун с нежной улыбкой снимает вязаную шапку с блондинистой взмокшей головы. Пальцы его неторопливо расстёгивают молнию. Чонсу стоит и с приоткрытым ртом пялится на выступающие костяшки, тонкие кисти и голубые вены, обвивающие чужие руки. Отвести взгляд невозможно. Зрачки скромно приподнимаются, останавливаясь на тонких губах. Чонсу непроизвольно облизывается. В горле ужасно пересыхает. — Спасибо, — белые зубы сжимаются в неловкой улыбке. Парень выпускает кота из рук, аккуратно приземляя его на деревянный паркет. Слышится жалобное мяуканье. — Кажется, ему понравилось сидеть у тебя на руках. — Кажется, да, — Чонсу протягивает затёкшие кисти в сторону стоящего напротив парня. — Давай повешу пальто. Верхнюю одежду неловко стягивают, пряча в рукава шапку, а в карманы — дырявые перчатки. — Осматривайся пока, я чайник пойду поставлю. Хёнджун молчаливо кивает, уходя в сторону гостиной, где уже шныряет по углам рыжий кот. Закрыв в шкафу хёнджуново пальто, Чонсу направляется на кухню. По дороге бросает мимолётный взгляд на парня, что с особой внимательностью разглядывает книжный шкаф, подушечками пальцев поглаживая разноцветные корешки. Улыбка натягивается сама собой. Чайник включён, кусок пирога греется в микроволновке. Руки тянутся к верхней полке тумбочки, извлекают оттуда две кружки. Одна из них с каким-то глупым новогодним принтом. Подарок от тёти на прошлое Рождество. К слову, из этой кружки до сих пор никто не пил. Приличные кружки найти в этой квартире — это что-то из разряда невозможного. Чонсу, кроме близких друзей, никого не зовёт обычно. А они и из потёртых и выцветших попить могут. — Классно тут у тебя. Не то что в моей общаге. Чонсу от неожиданности вздрагивает, едва не упуская бокал из рук. — Ты чего так пугаешь? — Ой, прости, — неловкая улыбка растягивает лицо Хёнджуна. — Да ничего. Присаживайся, — дверца соседнего шкафчика истошно скрипит. — Тебе зелёный или чёрный? — Чёрный. И без сахара. — Понял. Хёнджун приземляется на стул из тёмного дерева, вяло откидываясь на спинку. Слышится щелчок чайника. Стеклянная пустота заполняется кипятком. Пакетик чая прорезает облако пара, следом начиная окрашивать горячую воду в коричнево-красный цвет. Перед гостем приземляется кружка, вилка и тарелка с уже разогретым куском пирога. — А почему ты в общаге живёшь? Можно же снять с друзьями квартиру. Мы когда студентами были, так и делали. Это вроде не особо дорого выходит. Пухлые губы приоткрываются, впуская горячий чай в ротовую полость. Чонсу невольно морщится, когда ощущает на языке болезненное жжение. — Если бы это было так просто. Во-первых, не думаю, что я бы финансово это потянул. Работать у меня пока нет времени. Родители, скорее всего, помогать в этом не будут, они и так учёбу мою оплачивают. Ну а во-вторых, друзей у меня нет. Брови Чонсу скатываются к переносице. — А ты на каком курсе? — На втором. — Ты за год ни с кем не подружился? Острые зубы больно впиваются во внутреннюю сторону щеки. Иногда Чонсу хочется самого себя ударить за привычку задавать нетактичные вопросы. Но Хёнджуна, кажется, ничего не смущает. Он, даже не взглянув на Чонсу, аккуратно отламывает кусочек пирога и увлечённо смотрит на стекающий с вилки вишнёвый джем. — Не-а. Мои одногруппники мне не очень нравятся. Да и не особо я людям доверяю, поэтому назвать кого-то своим другом язык не поворачивается. Сладкое и липкое от вишни тесто исчезает в ротовой полости Хёнджуна. Он тщательно пережёвывает, по-детски хмурится и слизывает скопившийся в уголках губ джем. Грудная клетка вибрирует от удовлетворённого мычания. — Сказал человек, который сейчас сидит у незнакомца дома и ест его еду. — Это другое. Ты понял, что я имею в виду. Но, вообще, опасности я от тебя не чувствую. Как раз наоборот, ты мне нравишься, — глазные яблоки Чонсу наливаются удивлением. Пухлые губы приоткрываются. — Ну, как человек, я имею в виду… Румянец предательски накрывает заполненные выпечкой щёки. Хёнджун нервно бегает взглядом от тарелки к чашке и обратно. Костлявые пальцы впиваются в ручку кружки. Смущённое лицо скрывается за облаком пара. Чонсу от такой реакции лишь усмехается. Яркие искры загораются в глубине чёрных зрачков. — Ты мне тоже нравишься, — уголки губ изгибаются в ухмылке. — Как человек. Глаза Хёнджуна упорно отказываются смотреть на чужое лицо. Парень молчаливо доедает пирог, внимательно рассматривая тарелку. Обычную, плоскую, разъедающе-жёлтого цвета. Когда последний кусок проваливается в желудок, Хёнджун на секунду врубает экран телефона. — Слушай, я уже пойду, наверное. Мне ещё презентацию сделать нужно. Спасибо за пирог, было вкусно. — Да, конечно. Всегда пожалуйста. Парни одновременно приподнимаются со своих мест и следуют прямиком в сторону выхода из квартиры. — Я чуть позже занесу тогда лоток, наполнитель и остатки корма. Мне это больше не нужно, в любом случае, — пока Чонсу достаёт пальто из шкафа, Хёнджун стоит, скрестив руки, и нервно бегает взглядом по чужому профилю. — Можно одну просьбу? — Смотря какую. — Можешь мне иногда писать по поводу состояния кота? И присылать фотки. Я буду по нему скучать. — Это уже две просьбы, — поймав взгляд жалобных глаз, Чонсу натягивает на лицо нежную улыбку. — Зачем всё это, если ты можешь просто приходить к нам в гости? Глаза Хёнджуна невольно округляются, тёмные брови подлетают к кудрявой чёлке. Парень вяло выхватывает верхнюю одежду из чужих рук, сразу же принимаясь натягивать её на себя. Шапка мнёт тёмные локоны, а дырявые перчатки прячут в себе слегка потные ладони. Пальто тяжестью ложится на изношенный свитер. — А можно? — Конечно можно. Я буду рад тебя увидеть. Думаю, он тоже, — Чонсу оборачивается, кидая взгляд на рыжее лохматое тело, что по-королевски разложилось на прохладном паркете. Кажись, кое-кто уже чувствует себя как дома. В радужке цвета горького шоколада загораются искры радости. Уголки губ сгибаются в лёгкой улыбке. — Тогда оставишь мне свой номер? — на протянутую Чонсу ладонь приземляется разблокированный телефон. Пальцы на автомате вбивают заученные цифры. — Спасибо, — когда телефон окунается в пустоту широкого кармана, Хёнджун раздвигает руки в разные стороны, желая затащить Чонсу в прощальные объятья. — Ну, я пошёл тогда. Пока? Парень мнётся на мгновение, оглядывая музыканта с ног до головы. В блондинистую голову проникает одна мысль. — Подожди секунду. Ладони тянутся к ручке шкафа, со скрипом раскрывая его дверцы. Пальцы Чонсу хватаются за мягкую ткань. Из глубины тёмной полки выползает некогда любимый Чонсу клетчатый шарф. Слегка поношенный, но очень тёплый. На тонкую шею ложится красная клетка, обматываясь вокруг нежной кожи. Нос Хёнджуна зарывается в глубину шарфа, втягивая аромат его хозяина. — Давай одевайся теплее. Ты такими темпами заболеешь. Чужая забота для Хёнджуна очень непривычна. Он нервно закусывает нижнюю губу, стараясь не умереть от смущения прям здесь, в квартире малознакомого человека. — С-спасибо. Я его обязательно позже верну! — Не стоит. Мне хочется, чтобы он остался у тебя. Сильные руки обвивают худощавое хёнджуново тело, затягивая того в нежные объятья. Чонсу отчаянно старается контролировать себя, чтобы не сжать парня слишком сильно. Его фигура кажется такой хрупкой, словно он в любую минуту может сломаться, раскрошиться прямо в ладонях, как фарфор. Чонсу вдыхает запах въевшегося в шерсть древесного парфюма. Хочется рассмеяться от того, насколько неподходящим кажется этот аромат для Хёнджуна. В голове пролетает мысль, что его телу больше подходят цветочные ноты. — Вот теперь пока, — Чонсу с яркой улыбкой приоткрывает входную дверь. Хёнджун добродушно скалится в ответ, выталкивая собственное тело в прохладу серого подъезда. Его ладонь с преступно длинными пальцами машет на прощанье. Карие глаза с лёгкой тоской наблюдают за отдаляющейся худощавой спиной. Дверь со скрипом закрывается. Из пухлых губ выходит тяжёлый вздох. Сзади слышится тихое мяуканье. Блондинистая голова оборачивается. Чонсу медленно приближается к лохматому телу, присаживаясь перед ним на корточки. Пальцы оглаживают мягкую шерсть. — Хм. Если ты похож на меня, тогда может назовём тебя… Су? Как думаешь? Голубые глаза стеклянно смотрят на чужое лицо. — Молчание — знак согласия. Пошли, я тебе воды, что ли, налью. Длинные ноги неторопливо несут тело Чонсу в сторону кухни. Четыре маленькие лапы послушно идут следом.