Неправильный «Chapman Brown»

      С момента ужасающих событий и исчезновения детей в посёлке прошло достаточное количество времени. Четыре года – немалый срок. Оля стала постарше, Антон перестал носить свою жилетку, ограничившись лишь белой рубашкой, которую он иногда забывал погладить. Если раньше вопрос экзаменов стоял ребром, то сейчас, жарким и знойным июнем после 10-го класса, когда ещё не нужно было думать о ЕГЭ, все десятиклассники сельской школы наконец-то могли расслабиться.       Ромка на лето уехал в близлежащий город на подработку, чтобы иметь, как говорила Карина, "финансовую подушку безопасности". Даже в свои неполные семнадцать лет Тоша не хотел думать об этом. Морально он вместе с их покалеченным Вольтроном все ещё сидели в шестом классе за последней партой, играя в морской бой. Пятифан на время перекантовался в хрущевку соседнего населенного пункта. То был даже не ПГТ, а настоящий город, почти как тот, в котором раньше жил Тоша. Он был очень небольшим, однако каким-то образом в нём помещалось пятнадцать тысяч человек. Среди всех них был и Ромка, которого с велосипедом высадили из автобуса, из-за чего ему пришлось ехать до него несколько часов. В конце мая юноша даже звонил Антону, рассказывая об ужасе сельских дорог за рекой Ольшанкой. Там жили какие-то знакомые его знакомых. Иначе говоря — седьмая вода на киселе, как выражался он сам. Однако это был не просто побег: временный переезд имел благие цели. Пятифан хотел подзаработать денег. Немногочисленные работодатели сказали ему, что он может устроиться продавцом мороженого в летний киоск, ну, или дворы мести. Парень не дурак – выбрал первое.       С момента их разлуки прошло уже около месяца. Антон знал, что Полина – школьная любовь нашего забияки, перебралась как раз-таки в тот городок, после того как умер её дедушка. Ей пришлось жить с прескверной сводной сестрой своей матери, имеющей необычайно гнилой характер. Теперь выбор именно этого города Ромкой был безоговорочно обусловлен и объяснен.       — Да он, наверное, просто к своей даме сердце поехал, а подработка – это так, отмазка. Небось, он прямо сейчас бренчит на гитаре Цоя под её окном, ну, или поет любовную серенаду… — так изъяснялся Антон, разговаривая с Бяшей.       Обычно бурят его просто слушал, однако сейчас выдал поистине невероятную мысль, до которой блондин почему-то не додумался раньше:              — Может, тебе к нему на велике скататься, на? А то он там с Полинкой совсем скис! Только и делает, что слушает Моцарта, или кого там ещё! Моцарт — это ж тоска такая, ваще... — и в голове беловолосого парнишки правда что-то зашевелилось.       Почему бы ему просто не приехать в этот город? Оля уже не грудная, одна посидеть сможет, да и у родителей в последнее время всё начало налаживаться. За все четыре года лишь два раза было произнесено страшное слово на букву «Р», однако до исполнения таких жутких обещаний дело не дошло.       Он планировал приехать туда всего на один день, даже не оставаясь на ночёвку, однако всё равно взял с собой лишнюю футболку и шорты. Первый месяц лета выдался знойным, хоть все боялись, что июль и август будут холоднее, одновременно с этим они наслаждались такой температурой. Почти +30, и это в их-то области! Юноша позволил себе надеть достаточно свободную и открытую одежду. Так называемая «майка-алкоголичка» смотрелась на нём совсем не как на пьянице. Наоборот – как на красивом мальчишке с немного мягкими формами.       Родители на радостях подарили ему плеер и наушники, о которых он давно просил. Захватив собой рюкзак и сестрицын велик, парнишка отправился в путь-дорогу.       Рассекая накаченными колесами сельские тропки, Тошка спешил к свободе. До его ушей донеслась мелодичная, немного приторная композиция на флейте. Хоть это немного испугало его, вогнало в неприятные воспоминания, даже чутка осадило уверенность, позже он понял, что это — просто начало одной из его любимых песен.       На концерте этой группы он был только раз, почти полтора года назад: дружки Пятифана выбили им пару билетов по-блату, да и он сам не упустил возможности накидаться там, воспользовавшись обширными связями. Именно под этот припев и под этот бридж они возвращались домой. У Тошки наушник в правом ухе, у Ромки в левом. Пусть он и пьян, но подпевает довольно неплохо. Они в полу обнимку идут по туманной, росистой улице. Ребята не появлялись в своих домах почти целые сутки, но внутри них не было никакого страха. У Петрова первое время от воздействия совести сосало под ложечкой, но сейчас его тело охватывал вихрь эмоций и свободы: никто не смог бы им помешать, или расцепить крепко-накрепко сплетённые руки.       Только этого тепла Антон не ощущал уже целый месяц. Внезапный отъезд лучшего друга не могли скрасить ни новые кассеты с фильмами, ни игры с Олей, ни даже прогулки с Бяшей по озеленевшему лесу. Но прямо сейчас паренёк крутит педали, иногда задевая ногой цепь. Встаёт на них, отпускает руль, руки расставляет в стороны и рассекает ветер просёлочной дороги. Ему в лицо летят листья, иногда "вертолетики", да даже целые ветки, но в ушах уверенно стучит ритм любимой песни, защищая от всего этого. На руках появляется лишь пара царапин от острых кустов. Падение в них из-за камня выдалось не самым приятным, однако цель — Пятифан, придавала чуть искалеченному, но невозмутимому Тошке сил.       За подпеванием солисту обожаемой группы время прошло незаметно, и колеса велосипеда вместо грубой землистой дороги нащупали асфальт. Всюду было множество вывесок и билбордов, ярких реклам, а также бессчётное количество рисунков на стенах пятиэтажных хрущевок. Где-то здесь обитает Ромка, нужно только ему позвонить. Пальцы спешно набирают номер на кнопочном телефоне, где при нажатии на клавишу слышался странный отрывок мелодии. С появлением у них так называемых «сотиков», каждому пришлось заново запоминать длинные, иногда сложные номера, и в голове не раз возникала мысль набрать столь теплые и родные «3-13-77». Идут напряженные гудки. Раз-два-три, и на четыре Рома обычно поднимал трубку, однако сейчас дошло до восемь-девять-десять, звонок остался проигнорированным.       «Он, может, на работе так сильно занят? Ничего страшного. Надо набрать Полине!» — ничто не способно сбить энтузиазм у Антошки в момент, когда из наушников ревёт «Ты... Совсем как во сне! Совсем как в альбомах, где я рисовала тебя гуашью...» А натренированные на новые номера пальцы вновь хотели вместо длинных +7... вывести «3-24-92». Раньше, когда Тоша еще не знал, что за сердце первой скрипки школы борется Пятифан, он записывал Полю в телефонной книжке «Полиночка», добавляя в конце сердечко чёрной гелиевой ручкой, а сейчас лишь холодное «Полина Морозова (одноклассница)», красующееся в списке контактов.       — Алё, Полин? Слушай, там Ромка в твой город приезжал недавно, ты не знаешь, где он? А то я ему звоню, а он что-то трубку так и не взял, — хоть голос Антона и сломался в седьмом классе, в моменты волнения он сразу становился писклявым и детским, прямо как сейчас.       — Антон, у меня сейчас скрипка. Но вообще я не знаю, где твой оборванец носится. Он вчера меня у музыкальной школы пьяный караулил, это было так жутко... — сперва Поля даже не узнала, кто это. И тоны её нежного, ранее ежевичного голоса, сейчас ощущались как крепкий чёрный чай без мёда и молока.       — Ладно, спасибо. А ты не знаешь, где он был последний раз? — Тошка поставил велосипед у скамейки, усаживаясь на нее с большим облегчением: тело почувствовало широкую опору под собой, а ноги и руки наконец-то расслабились.       — Где-то возле площади. Там, где рядом памятник Пушкину и фонтан. Ещё недалеко стоит моя школа, это красивое зелёное здание. Но погулять я с тобой не смогу, у меня скоро экзамен... В прочем, это неважно, — Полина резко сбросила звонок, пока Тоша не успел спросить, как добраться до центра. Они не общались почти что год, а сейчас Петров понял, что всякие чувства к Морозовой, что раньше имела приторный и желанный запах ежевики, полностью иссякли.       Сильная тяга к приключениям помогла без происшествий юнцу добраться до главной городской площади. Возле фонтана игрались дети, кидая туда монетки номиналом в одну копейку, и с надеждой загадывая желание, скрещивая пальчики. По узеньким, чуть искривлённым улочкам, бродили мамочки с колясками, дребезжа железными спицами. Где во всем этом балагане искать Пятифана? Шумные бумбоксы стояли вдалеке от подъездов, где собиралась молодежь, прихватив с собой кассеты. При попытке вновь набрать номер лучшего друга, дело дошло аж до пятнадцать-шестнадцать-семнадцать, что сильно насторожило Петрова. Уже начинало темнеть. Парень слишком поздно выехал, к шести часам вечера смеркалось. Небо затягивали лакричные тучи. Горожане открывали зонтики с шпилями, изогнутыми деревянными ручками, покрытыми лаком, и спешили скорее спрятаться под козырёк.       — Ромка, где тебя носит? — парнишка выругался себе под нос, поднимая над головой тяжелый рюкзак и хватаясь за намокающий руль своего велосипеда, пытаясь найти укрытие. Наверное, Оля по доброте душевной подложила ему в запасы печенье из их детства, или банку сгущенки с хлебом. Если Пятифан «недавно» караулил Полину у её музыкалки, это еще не значит, что он ошивается где-то рядом.       Мимо нерасторопного велосипедиста в окулярах снуют, словно муравьи, спешащие жители города, которые прикрываются курточками и кофтами с тремя полосками. Наконец-то ему удалось найти козырек небольшого кафе. Пристегнув велосипед у входа, тот поспешно садится за столик. Тоша рассматривает пробегающих мимо людей, иногда газующие машины и веселых пьяных мужчин, что без зазрения совести в разгар ливня горланят «Владимирский централ», придерживая влажной от пота рукой недопитую чекушку. За соседним столом спал, похрапывая, поддатый юноша, иногда что-то нечленораздельно мыча.       «Бог любит троицу» — Антон еще раз набирает другу, считая мерзкие гудки, как вдруг из-под размашистой руки доносится рингтон Ромки. И казалось бы, «не личный же это его рингтон, чтобы так думать», вот только это был как раз-таки его собственный рингтон. Та мелодия, которую они втроем, всей командой покалеченного Вольтрона наиграли в гаражном помещении какого-то знакомого на гитаре. Из-за плохих воспоминаний его приходилось держать постоянно открытым, однако это не мешало им имитировать гитарное соло какого-нибудь Цоя, иногда ляпаясь с аккордами и хихикая на фоне. И именно Бяшин смех помог Тошке опознать владельца сотика. Это был, может и не пьяный, но точно помятый жизнью Рома. Он чуть боязно подошел к соседнему столику, медленно прикасаясь к темно-синей олимпийке юноши.       — Кто-о? — протяжно, малость хрипло воет он, подымая чугунную голову со сложенных рук.       — Рома? Ромка, ты что ли? — до боли знакомый голос близкого человека мигом отрезвляет Пятифана, его аж дергает. Он проводит рукой по чуть отросшим, спутанным волосам и раскосо глядит в сторону парня.       — Я! Я, собственной персоной! — уже давно захмелевший голос разрезает пространство. От него словно летят пузыри мерзко пахнущего спирта. Кажется, что его просто облили и искупали в дешевой водке, что парня аж пошатывает, хотя он сидит на стуле, страшно представить, что будет, если он встанет. И метра не пройдет: рухнет в клумбу из шины.       — Господи, кошмар-то какой! — шок на лице Петрова заставил его скривиться. От того, как сильно он насупился, очки юноши поползли вниз по переносице.       — Тоха? Тохан, брат! — Пятифан почти моментально стал трезвее раза в два. Антона сильно пугали изменения в его лучшем друге. Раньше он никогда так не напивался без весомого повода — дня рождения, окончания череды контрольных или нового года. Но чтобы просто так... такое юноша видел впервые.

***

      Почти что сорок минут невнятных переговоров с криками и причитаниями под звуки громыхания вдалеке прошли так же незаметно, как и путь Антона от Ольшанки.       — Ромка, что случилось? Я же... — не успел Петров вымолвить еще хотя бы слово, как Пятифан закричал.       Сначала это было что-то нечленораздельное, но после вырвалось громкое, — Все бабы шлюхи! — резко разносится грубый удар кулаком по столу, сопровождающийся тяжелым дыханием и учащенным пульсом.       Сердце блондина пропускает удар, а от страха зрачки сужаются. Некоторые деревья начинают покачиваться от ветра, тонкие ветки шатаются из-за улетающих прочь птиц.       — Почему? Не кричи так громко, ты привлекаешь внимание, — губы парня стремительно пересыхали, ему приходилось их облизывать, пытаясь отвести куда-то распсиховавшегося Рому.       — Я Полине пел блядь! Я эти аккорды ебал, я полночи все учил, а она с каким-то мужланом пошла! Он ее лапал, как я не знаю что! Будто она мясо какое-то! — Тоша дружески кладет руку ему на спину. Тот опустил на его плечо почти что чугунную голову, — А я за ней три года гонялся... — некогда радостный, звонкий голос, сейчас звучал так глухо и разочарованно, будто кто-то умер. Хоть это и было правдой: умерла его любовь. Парень понял, как сильно его другу нужна поддержка. Разбитое, да еще и таким образом сердце, это невероятно больно, хоть самому ему такое в полной мере испытывать не доводилось       Петрову эта Полина отказывала медленно. Целый год после переезда тянула и давила, будто вгоняя под кожу шипы роз или острые иглы. Она все реже звонила, а после и вовсе сменила номер, и новый он выведал только от знакомых Ромки, чтобы попытаться восстановить до неприступной дамы единственный мостик, который позже сгорел в одночасье.       — Рома, пить — это не выход. Нужно отвлечься! — парнишка усадил его на багажник своего велосипеда и сам уселся за руль. На сиденье попало несколько капель воды, но им это никак не помешало. — Сейчас мы поедем в поле, оно тут недалеко, там ты уже развеешься. Еще в полях можно громко кричать, если что-то наболело. Помнишь, как мы с Бяшей так делали? — добродушная улыбка Петрова имела целительные способности, потому брюнет схватился за его талию и приказал газовать, поджимая ноги. Иногда слабоватому Тошке было тяжело крутить педали с подобным «грузом», потому они делали передышки и рассматривали ранее невиданные ими части города.

***

      Восемь вечера. В городке наступает закат, по шумным трассам и дорогам снуют яркие сигналящие машины, однако два до одури радостных парня, невзирая на все невзгоды, рассекают белую разметку асфальта на велосипеде. Иногда мешая друг другу рулить, пытаясь встать на багажник или расправить руки, но каждое действие заканчивается Ромкиными тисочными объятиями, смехом Тошки и обязательно гудком от какой-нибудь фуры. Пусть они проводили в таких полях или на речке почти что каждое лето, в другом городе они делают это впервые. Естественно, не зная местности, но это никому не мешает. Карта закинута на дно рюкзака, валяется сейчас где-то под мятой футболкой и слегка раскрошившимся печеньем.       Терпкий аромат табака и бензина сменяется на речной бриз, местами вперемешку с запахом цветущей сирени. В мальчишек летят лепестки. Да, именно в мальчишек. Последний раз они так катались еще до сдачи первых экзаменов, когда у Ромы ломался голос и они смеялись с внезапных провалов тембра в речи.       Отмахиваясь от мошек и бабочек, обгоняя других «туристов» на забавных тандемах, обязательно рассматривая лягушек в канавках и белок на деревьях, оба доезжают до пристани возле речки, где поодаль расположено покошенное пшеничное поле. С небольшой вероятностью некоторые одинокие колосья оставались нетронуты зерноуборочными комбайнами.       Пятифан выхватил один такой колосок прямо из рук Антона и вставил в рот, представляя, что это сигарета. О курении он сейчас не думал — слишком уж хорошо ему было рядом с Петровым. Это было похоже на наркотическую эйфорию, но то было просто счастье.       Искреннее счастье, невероятный выброс эндорфина в кровь, которую они испытали при встрече после долгой разлуки, а также погружаясь в теплые воспоминания о пережитых вместе июнях, июлях и августах.       — Знаешь, забей ты на эту Полину! Она хоть и первая скрипка на деревне, но в целом мире... — Тоша откинулся на покошенные колосья, — Она далеко не единственная. — фраза, произнесенная с легким придыханием помогла Ромке немного заземлиться.       Он понял, что вся эта погоня за ответными чувствами была огромной бессмыслицей, словно мыльный пузырь, что вот-вот лопнет от ветра и пыли, или как надутый пузырь жвачки. Еще чуть-чуть усилий и всё: его будто не бывало. Весь тот бред про Моцарта, Бетховена, сольфеджио и «до-ре-ми» настолько осточертел, что при малейшем косвенном упоминании вызывал злость, а не бабочек в животе, как раньше.       — Ты прав, братан. Уж лучше с тобой, чем с этой скрипичной гадюкой! Она стала прям как Катька, — парень немного поморщился. Он уже похмелился и сейчас был трезв, из его рта лишь немного пахло водкой или вином, было похоже на то, что он просто выпил слишком много коктейлей в каком-то баре. Пятифан все же достал сигареты и ловким движением натренированных пальцев вытащил одну. — Чё, как всегда? Одну на двоих? — сам Антон курил редко: боялся, что мать заругает, да и сестре был бы плохой пример... Но здесь, на природе, где близится теплая от знойного солнца речка, а рядом сидит румяный и чуть загорелый, самый дорогой для него человек, он решил не отказывать себе в удовольствии и просто насладиться моментом.       «Все мы не без греха» — подумал Тошка, беря из Роминых рук пока не зажженную сигарету. Увидев, что это «Chapman», рот сам приоткрылся в удивлении, пока не кладя сижку на губы.       — Ну чё, удивлен? Я для тебя даже чапу достал! — Ромка был доволен и горд собой. Он сам часто рассказывал Петрову, мол, вот, тут лучше табак, нет прожилок, мусора, да и вкуснее всегда со вкусом шоколада или кофе, поскольку там есть особая пропитка.       На этот раз Тошка взялся поджечь сигарету, однако жига не работала: барабан подозрительно тормозил. Пятифан даже присел, понимая, что если он сейчас не заработает — плакала шоколадная чапа. Не костер же им ради сиги разводить. Он приближается к блондину. Чуть прикасается к его руке, чтобы ветер не тушил сигаретный кончик. Дергает пальцем и вращает барабан зажигалки, но не описать его радость в момент появления пламени. Рома наклоняется, чтобы сделать первую затяжку, уже чувствуя запах тлеющего табака, но тут они с парнем сталкиваются щеками, потому что оба потянулись за тягой в один момент.       — Извини. А тяжело было без паспорта сижки достать? — Тоша уступает право затяжки Роме. Он вгоняет внутрь невероятное количество табачного дыма, а после откидывается назад, кидая саму пачку куда-то в сторону. Клубы сигаретного тумана рассасываются высоко в небе, Петров видит довольную, расслабленную улыбку друга. — Приятно видеть, что ты такой счастливый от простой сигареты. Хоть я и против такого, но сегодня буду курить с тобой. Ты сейчас хотя бы не плачешь, как пару часов назад. Но не узнаю я того «Романа Пятифанова, грозу и страх школы №70». — Антон тоже курит в затяг, ведь новая компания научила его воистину наслаждаться процессом, причем делать это правильно. Никотин ударил в голову, а блондин был человеком некурящим, потому доза эндорфина сделала свое дело: он стал веселеньким и начал нести бред, а руки его чуть трясло, ведь до этого парнишка пробовал лишь дешевые сижки из ларька, но никак не премиальный «Chapman». — И сейчас ты просто «Мой-Милый-Ромочка из десятого класса «В»», — Петров ехидно улыбается, щеки его розовеют, словно малиновое варенье.       «Мой милый Ромочка? Это еще что за бред? Хотя, смотря на его глупую рожу... Да уж, Антошку торкнуло» — мысль стремительно ударила в голову Пятифана, проигнорировавшего первый вопрос. Пока он решался хоть что-то сделать, этот самый Антошка уже наполовину скурил первую сигарету. Первая она потому, что на одной тут дело явно не кончится.       — Тоха, а ну завязывай, а не то я... — парнишку уже чуть-чуть шатало. Не сумев совладать с равновесием, он рухнул брюнету на колени. От шока тот расставил руки в стороны, а через мгновение почувствовал сладостный шоколадный аромат, стремительно залетающий в ноздри. Петров лишь игриво хихикает, а улыбка его расползается до ушей.       Закатное солнце светит сквозь мимолетные пористые облака, кидая им в лица рассеянные лучи и поблескивая в линзах круглых окуляров, отражаясь в бликах прямо на лице Пятифана. Слыша такой заразительный звонкий смех, глядя в эти прищуренные изумрудные глазки с медовым солнечным откликом... Он понимает, что Тоша прав: Полина далеко не единственная. Более того, она определенно не та, что достойна его ранимого сердца.       —А не то что? — его зеленые глаза щурятся в хитрой ухмылке, пока брюнет вглядывается в них, точно там есть калейдоскоп или драгоценные камни.       Сигарета быстро кончается, блондин скурил ее почти полностью, лишь раз задавшись в приступе кашля. Пальцы Ромы пытаются нащупать лежащую на траве пачку, однако ее в руках уже крутит самодовольный Петров. Резко вскакивая, он лишь пинает ногой свой рюкзак и бросается наутек, кажется, по направлению к речке.       — Тоша! А ну стоять! — сорвавшись с места, Пятифан пытается догнать своего друга, но им будто мешает солнце. Слепит, светит до одури и невозможности ярко, иногда поблескивая в закатном небе и кроне листвы далеких отсюда деревьев, стоящих на горизонте.       — Догони! Догони, если любишь! — звонкий смех парнишки разносится по округе и отражается от колосьев полей, разрезая пространство и добегая до навостренных ушек брюнета.       «Что значит — если любишь? Это шутка какая-то?» — Ромка в полном недоумении, однако будто не по своей воле он бежит дальше, сбивая не покошенные колоски, стоящие поодаль друг от друга.       — Поймал! Антон, я тебя поймал! — хитрый, точно лисий, животный хохот, гремит прямо над ухом Тоши, когда в него с разбегу влетает парень и поваливает на траву, находящуюся недалеко от журчащей брызгами реки.       — Любишь-любишь! Я знал, что ты меня любишь! — Петров улыбается во все зубы и лишь звонко хихикает. Подымаясь, придерживаясь за плечо Ромы, он протягивает ему заслуженный «Chapman». И тот уже тянется к сигаретам, но блондин уводит их все дальше. Одышка курильщика-Пятифана смешивается с клубами воображаемого горячего пара и пыли, которую они подняли своим бегом.       — Ха... Меня с таким бегом, ха... Странные мысли одолевают... — может, это были не совсем обычные сигареты. Уж слишком сильным было то чувство эйфории. Блеск солнца в окулярах Тошки, его лучезарная улыбка, а в малахитовых глазах хотелось тонуть, наслаждаясь каждой секундой.       — И какие же? — блондин убирает сигареты в кармашек шорт. Нежно прикасаясь к ладоням брюнета, он ведет чуть вверх, позже переплетая их пальцы и цепляясь за него, словно утопающий за соломинку. В мыслях обоих слышится та самая песня, которую они горланили в прохладном тумане.       Сначала лишь отдаленно звучал припев, но сейчас на ментальном уровне они понимают слова: «Не зажигай и не гаси... Не верь... Не бойся... Не проси...» их охватывает распирание грудной клетки, будто не хватает воздуха и хочется вобрать в себя весь кислород, все чувства. Вобрать в себя все.       Глядя друг на друга, юноши начинают кружиться, словно танцевать. Иногда перетягивают инициативу и тянут другого на себя, но после отпускают ее, поддаваясь танцу. В моменты остановок оба рассматривали черты лиц, находящихся напротив.       Тоша видит грубые скулы, острый прищур светлых глаз, сильный румянец и чуть нахмуренные брови, что так же быстро сменяются на расслабленную широкую улыбку. Его прекрасное лицо не портит даже шрам на рассеченной брови.       Ромка смотрит в хризолитовые глазки с широкими зрачками, что иногда блестят от последних отблесков лучей солнца. Округлые щеки, светлые брови, мягкие, нежные черты прекрасного лица... Все это манило к себе, тянуло и влекло. Он остановил свой взгляд на его мягких, нежно-розовых пухлых губах. Видя, что те немного искусаны, ему хотелось тут же исправить это. Они то приоткрывались, обнажая белоснежные зубки с обтекаемыми клыками, то растекались в изящной улыбке, к которой хотелось прикоснуться.       — Мысли правда глупые. — Пятифан кладет руку на щеку Петрова, — Но не знаю, как их тебе... — он заводит пару пальцев ему на скулу, будто решаясь. — Объяснить... — лишь пару секунд он отводит на приближение к личику парня. Может, в сигаретах правда были подмешаны наркотики?       Антон глядит на него невинно и чисто, точно луч белого света или первая снежинка. Роме буквально сносит крышу. Он ощущал такое при самой первой затяжке, но сейчас дело даже не в сигаретах. Петров. Антон Петров — вот причина его головокружения. Их губы буквально тянутся друг к другу, почти что липнут, словно их смазали мёдом. Когда они наконец соприкасаются, начинает звенеть в ушах. В воспоминания проносятся все касания, каждое слово из каждой песни, спетое ими вместе.       Губы Тоши такие сладкие... Как черничное варенье или шоколадный коктейль. Пахнет от него пусть и табаком, но немного другим — этот запах намного лучше, дело даже не в пропитке. Что-то приторное, но желанное. До одури манящее. За поцелуем прошли секунды, тянущиеся как резина — каждая невероятно долгая и теплая. От учащенного пульса стало все меньше кислорода. Не успев соприкоснуться языками, оба почти что одновременно отстраняются. За их губами тянется паутинка, Пятифан чуть покусывает уголки рта, но завороженно глядит на Антона.       — Ром? — мысли немного путаются и проявляется пугающее ощущение нереальности: вдруг это просто сон? Блондин тяжело дышит и сжимает олимпийку брюнета дрожащими от экстаза руками.       — Ну что... Понравились тебе мои мысли? — по-еврейски ответив вопросом на вопрос, Пятифан улыбается во все зубы, оголяя заостренные клыки.       — Очень... — ему хочется раствориться на этих руках, как сахарная вата в воде или снежинка в промозглой луже. Зарываясь пальцами в мягких волосах, он просто теряет счет времени. После заката начинают свою песнь сверчки. Оба лежат на траве, глядя в безоблачное лакричное небо, но тут появляется пятно света рядом. Ромка, поджигая кончик сигареты, с улыбкой глядит на Тошу:       — Снова курим одну на двоих? — румянец, появившийся на лице Петрова, видно даже в темноте. Он улыбается, кивает и делает тягу, выпуская изо рта дым с запахом шоколада.