Позови ещё раз

      Умирая, Родион и не думал, что проснётся вновь в своей квартире. Ничего больше не чувствовалось: ни жгучей ноющей боли, ни того животного страха, пощипывающего на кончиках пальцев. Вообще ничего.       Было совсем темно, но множество звёзд в этот день светили по-особенному ярко, как и медленно убывающая огромная луна. Сверкающим маслом ложились вокруг яркие и, будто переливающиеся, пятнышки света. Мирно покачивали свои пушистые зелёные ветви крепко уснувшие старенькие деревья. «Неужели я всё же живу?» — проносится в его голове. Он нервно и немного натянуто улыбается, медленно поднимается и смотрит в зеркало, что было рядом. В этом мрачном лунном свете в нём отражается комната. Ничего не изменилось, всё было как обычно. Кроме странного чёрного лежащего силуэта позади Родиона. Почему-то он сильно пугал и внушал какую-то странную тревогу. Но в этот раз сердце не стучало громко, отдавая в виски, в этот раз не гудела голова, не было тихого назойливого звона в ушах.       Он медленно, словно подкрадываясь, подходит ближе к лежащему силуэту. Кажется, что всё замерло во времени, даже звука шагов не было слышно. Он подходит совсем близко к телу. Оно, на первый взгляд, совсем не дышит, очевидно что мёртв человек или на совсем крайний случай без сознания.       Он склоняется над человеком. Тот не подавал никаких признаков жизни. В ночном мрачном свете Родион пытается рассмотреть его. С одной стороны он не понимает, что незнакомый человек забыл здесь, в чужой для него квартире, но с другой вдруг это какой-то вор. И видимо от чего-то мёртвый.       А потом привыкшие к тьме глаза узнают до боли знакомые черты фигуры и одежду. Он смотрел на самого себя, на того себя, кто лежал сейчас и не дышал. И это казалось странным и чем-то за гранью реальности, неизвестным. Почему же он сейчас смотрит на своё же тело. Он же прямо сейчас рядом сидит.       Родион с опаской касается и щупает себя, вдруг он всё это время был другим человеком. Но нет, всё вроде бы и на месте. На голове были всё те же чёрные кудри, всё та же одежда на теле. Он медленно поворачивает голову к зеркалу, что сейчас было за ним. Нет, всё же отражение было его, пусть и сильно размытое, чуть потемневшее. Он был такой же, как и в последние мгновения жизни, когда жадно вдыхал кислород, а после почти сразу откашливал какие-то рваные сгустки крови. Припятского пробирает на смех, что громко и истерически вырывается из грудной клетки. Смеётся, словно видит не себя в зеркале, а какого клоуна сбежавшего из цирка. Нет-нет-нет, это не может быть так. Нет-нет, он не умер. Это всё просто один чёртов сон, кошмар. В надежде подтверждения своей теории он опять ущипнул себя на руку, но почти сразу отдернул её, почувствовав острую боль. Нет, видимо не сон. Как жаль.       Но на душе резко почувствовалось странное спокойствие, было даже как-то всё равно. Он томно вздыхает и подходит ближе к окну. А за ним всё так же, как и раньше, в любые весенние тёплые ночи. Всё те же серые погасшие здания без единой искры жизни. Ни единого человека и души на улице, ни единого огня среди окон таких высоких и ставших мрачными и недружелюбными зданий.       Конечно, было немного тоскливо и одиноко. Почему-то хотелось, чтобы на утро всё пропало и пусть ничего не случалось никогда. Пусть в окно бьют красивые светлые солнечные лучи, а рядом его обнимает крепко-крепко с доброй спокойной улыбкой ещё не проснувшийся, немного потрепанный и мятый…       Родион мотает головой, нет-нет, этого не будет. Всё сейчас осталось в прошлом, и оно сейчас казалось таким далёким, будто за плотными и тяжёлыми шторами. Он чуть вздыхает и едва, будто боясь сломать, облакачивается ладонями о деревянный подоконник. Сейчас кажется, что от него исходило странное, но чертовски приятное тепло. Кругом всё становилось теплее и это сильно душило. Он пытается открыть окно, но руки проходят сквозь ручки, не давая никакой пользы, это было зря.       Кажется, что небо немного стало светлее, медленно стали пропадать и тускнеть молчаливые искорки маленьких звёзд. Плавно, будто спадая с крыш, плыли скромные стайки широких лёгких полупрозрачных красноватых облаков, похожих на окровавленные кусочки ваты и марли. Но всё равно, в этом городе никто не проснулся и не проснётся даже если захочет.       В этот день никуда и не надо. Жизнь теперь свободна от проблем, хотя и жизнью это назвать совсем нельзя. Мрачное и бессмысленно одинаковое существование, что давит своей серостью и печалью. Что-то в сердце так больно щемит, хотя с чего вдруг так, если оно не бьётся, от чего-то бьёт сильная тревожная тоска, щиплет в мёртвых блестящих глазах. Страшно. Очень. И так же больно, но это лишь иллюзия. Он не может испытывать этого чувства.       В голове мелькает тусклым светом и приятной мыслью всё тот же тёплый и знакомый образ, заставляющий невольно улыбнуться так искренне и по-доброму. Образ мелькает и глядит своими добрыми глазами, будто и в жизни зла не захочет сделать. И всё и правда было так! Хотелось жадно прильнуть к нему, накрепко сжать в объятиях смеясь, скромно поцеловать в щеку под какие-то утешающие тихие бормотания, сказанные на ухо, словно великая тайна. Вся их жизнь была сплошной умершей и уже начавшей гнить тайной.       Губы немного дрожат, но слёз совсем не видно. Они не идут больше, не польются скромным ручьем по щекам, скатываясь медленно вниз. Чувствуется разве что странный колющий и до жути неприятный холод, перекатывающийся медленно по лицу вниз. Кажется, что ноги совсем не могут держать и немного подрагивают от нарастающей в душе паники и чувства безысходности.       Хотелось бы успокоиться, в трезвом рассудке обдумать план дальнейшего вечного одиночестве, но даже мысль о подобном в этот момент вызывает очередную волну страха, от которого всё внутри противно холодело. В голове всё мигала и пульсировала красными большими буквами фраза «я не хочу этого» без остановки повторяясь на фоне какого-то черного месива пролитых чернил не менее тревожных фоновых мыслей.       Родион отворачивается от окна и смотрит вглубь родной старенькой квартиры. Солнце, что уже начало выглядывать где-то на краю горизонта, оставляло свои скромные нежные лучи на полу, игралось по грязным от следов запекшейся крови простыням, бегло проходилось по скатерти стола и всем предметам, что небрежно лежали на нём, скользило по кремовым занавескам с каким-то лёгким чуть блестящим узором и мятому белоснежному длинному кружевному тюлю. Казалось, будто это место совсем и не забыто, словно сейчас в дверях появится кто-то родной и приятный душе. И этот кто-то подойдёт поближе, приобнимет по-родному крепко, приглашая на ранний завтрак или прогулку перед началом суетливого яркого дня. Он не придёт.       Но всё равно, не смотря на проскальзывающее светлые и мирные мысли и юный солнечный свет, комната была темна и выглядела сонно. Она внушала о какой-то летней ночи, не смотря на кроваво-алый конец апреля. Будто все сейчас крепко спят, видят прекрасные сны, похожие на фильмы, которые по вечерам крутят в кино. И в этом страшном мраке Припятский хотел увидеть именно его глаза, чуть прищурившиеся от широкой улыбки и добрые, похожие на по-сентябрьски осенний лес, что только-только начал желтеть и терять свою невинную и столь яркую изумрудную зелень. Ну и всегда какая-то наглая ржавого цвета прядка, что всю красоту испортит. Хотя к чему её винить, если можно куда-то и убрать, чтоб не портила ничего. Да и даже с ней тоже хорошо, ведь это всё тот, кто очень нравился.       Сейчас, вероятно это и невозможно, но пусть хоть через несколько дней, месяцев, лет или веков. Пусть на миг, без того лёгкого и доброго сияния, но увидеть и утонуть в этом томном немного тускловатом цвете хотелось. Этого хотелось больше всего на свете, сильнее желания вернуться к жизни.       Он отходит и медленно бродит по комнате, желая себя чем-то занять, но в голову совсем не идут никакие приятные идеи. Ничто не могло остановить, на первый взгляд, бесконечный поток странных смешанных чувств. Кажется, сознание достаточно быстро начало свыкаться с мыслью о вечном одиночестве среди мертвых серых зданий и высоких пушистых тёмных деревьев. Да и вдруг это всё временно и совсем скоро он очнётся на этом чёртовом холодному полу, жадно вдыхая и выдыхая кислород. Вдруг люди не уезжали и всё ещё спят, а затем пойдут по своим делам.       Слышатся какие-то отдаленные гулкие шаги где-то совсем вдали. Удивительно, ведь это был первый звук вообще за всё время ночной и ранней утренней тишины, помимо звона в ушах конечно. Шаги, медленно идущие по железобетонным ступеням совсем не пугают и кажутся совсем-совсем знакомыми. Родион по инерции бежит в прихожую, надеясь, что это тот, о ком он думает, совсем забыв о свой же смерти.