atooishinjuu

к двадцатому (пятнадцатому, девятнадцатому, двадцать третьему) разу он перестаёт считать, сколько раз казуха умирал на его руках. — мне жаль, — говорит он, когда они в семнадцатый (двадцать первый, тринадцатый, двадцать пятый) раз встречаются там, где бескрайняя пустая ночь, далёкий шёпот звёзд, где они знают все-все прошлые жизни и где ждут друг друга, чтобы войти в новый цикл перерождения (обязательно вместе; никак иначе). казуха помнит его только тут — нигде больше — и нигде больше они не могут разговаривать сколь угодно долго. но в этом месте можно только слышать и нельзя чувствовать тепло тела, нельзя прикасаться и пытаться слиться воедино, нельзя веществовать — только быть. зато здесь казуха не может умирать, а сам он не может убивать себя любыми попавшимися способами сразу после. — останемся здесь? — предлагает казуха после четырнадцато-семнадцатого раза, когда вспоминает прошлые их истории (разные начала, неизменный конец). — не мучай себя больше. здесь мы можем быть сколь угодно… — нет, — обрывает он и прыгает в следующую жизнь: знает, что казуха непременно отправится следом. в этой жизни они соседи: вместе давят муравьёв в песочнице, вместе растут, вместе ходят в школу. он осмысляет прошлые жизни к семи годам, и с этого момента его нынешняя превращается в миссию «не позволь ему умереть». он сковывает себя приличиями до казухиной тринадцатой осени; к четырнадцатой у них входит в правило то, что каждую перемену он вжимает его в стену в тёмной каморке для швабр и выцеловывает из него обещание не умирать. никогда-никогда. здесь воняет хлоркой до рака лёгких, здесь пальцы казухи вездесуще-любопытные, смелые, он так любит их целовать; здесь их застают, рассказывают родителям, скандал, им запрещают видеться и угрожают переехать; они сбегают в ночь, украв все деньги, и на вокзале, когда он ненадолго отпускает занемевшие красные пальцы из своих, казуху кто-то толкает под поезд. — пожалуйста… не мучай себя больше, — снова умоляет казуха, и если бы темнота и бесконечность пространства не высасывали все эмоции, он подумал бы, что — с состраданием. он не отвечает. выбирает идти дальше, потому что знает: казуха непременно последует за ним и в двухсотый, и в тысячный раз. время для них нелинейно: после поездов они попадают в мир антисанитарии и городской вони, и казуха умирает в три года от оспы, обессиленный и обезображенный. пространство им не подчиняется: после оспы они просачиваются в мир-в-скорлупке, мир, закрытый для чужаков, вскрытый в день катастрофы; здесь им не рады: казуху откидывает на пятьсот местных лет, а он оказывается в теле куклы. когда они встречаются; когда для казухи случается привязанность с первого взгляда, а для него — «я дождался», он даже не может как следует понежиться в чужом тепле, не может угробить несуществующее сердце волнением от взглядов-прикосновений, а его бесполезное тело не может показать восхищение телом казухи. — мы найдём способ сделать тебе приятно тоже, — обещает казуха на рассвете, во влажной траве, искусанный комарами и не попадающий из-за дрожи в рукава; казуха обещает, а днём умирает под разрезающим острова ударом другой куклы. когда он узнаёт об этом… в этом мире уничтожить себя оказывается сложнее: приходится вскрывать череп и выдирать ядро, а потом взрывать его ненавистными молниями. в следующем мире он ждёт казуху целую жизнь и не находит. первый раз, когда он угасает от старости. после тридцато-пятидесятого раза казуха уже не просит остановиться. говорит: — смотри, — их переносит к миру-флоту из космических кораблей, — здесь изобрели бессмертие. попробуем? они пробуют. он снова вытягивает золотой билет и обзаводится парой рожек на голове; казуха… истекает кровью на столе его рогатой соплеменницы. — мы найдём нужное место и нужное время, — обещает казуха. — а если не найдём — создадим. такое место, где возможно умереть только по собственной воле. пойдём дальше? если бы у него было тело, он бы кивнул. если бы у казухи было тело, он взял бы его за руку, прежде чем прыгнуть. и не отпускал бы его — так же, как и в первой, и в шестнадцатой, и в тридцать седьмой жизнях.

***

этот мир — пшеничное поле, и поле трав, жужжащее и стрекочущее, и веснушки звёзд в ночном небе, и мёд в вечернем, и океан в дневном. в этом мире у странника есть кто-то ещё: кто-то маленький и такой же потерянный, как он сам, такой же смышлёный не по годам и такой же любитель фиолетовых дынь с деревьев. в этом мире они недолго одни: в этом мире их находят оружейники и ведут к себе, и там, о вселенная, странник встречает казуху; и казуха подбегает к нему при встрече и сжимает, никого не стыдясь, в руках и шепчет: — наконец-то, наконец-то, наконец-то… ждать было невозможно, совершенно невозможно. я не знаю, как ты терпел все прошлые жизни. в это мире казуха помнит его; в этом мире казуха помнит их. в этом мире жизнь зовётся счастьем (даже несмотря на пот, удушающий запах металла в жару и труд, ежедневный и обязательный, из-за которого урвать казуху на полчаса в тупик за мастерской удаётся нечасто): в этом мире [все живы] у него есть семья, у казухи есть семья, у них есть семья. и днём двое соревнуются в быстроте ковки, пока третий следит за порядком, а вечером дедушка долгий-путь казухи рассказывает истории из странствий, а отец весенней-тенью обнимает жену; а ночью они тренируются быть тихими, чтобы не разбудить ребёнка, доверчиво закинувшего руки-ноги на живот казухи. — я тоже так хочу, — обиженно шепчет он, и казуха, отсмеявшись беззвучно, предлагает: — ложись с другой стороны. — я придумал лучше, — он обнимает обоих сразу: самого родного, самого долгожданного. целоваться лёжа боком неудобно, но для них после сотни бракованных жизней нет ничего невозможного. — я люблю тебя, — говорит он как и в первый, и второй, и третий, … и каждый будущий раз. — и даже если эта жизнь окажется поломанной, я запомню всё счастливое, что здесь было, и буду ждать тебя в следующей. неважно сколько ещё раз. — я тоже, — и казуха скрепляет обещание печатью на его губах.