«режу»

      Антону было не в первый раз идти через лес домой, но именно сегодня деревья будто раскинули свои ветви, как лапы, готовые утащить за собой, а снег отражал свет от фонарей в поселке так, что слезятся глаза. Ветер воет отовсюду, прогоняя парня, который, укутавшись поплотнее в куртку, двинулся быстрее, отгоняя жуткие наваждения.       Вдруг где-то рядом чиркнул знакомо нож-бабочка. Дыхание сбилось. Антон пошел дальше, царапая щёки о снег, что колючими снежинками спускался на землю. И, наконец, он заметил Рому, но не своего Рому. Его Рома стеснителен и робок, нахален и смел, властен и лишь иногда груб. А этот сумасшедший, со звериным оскалом, как у дикого зверя. Он зловеще поднял нож, тяжело дыша; среди леса было слышно лишь два несмелых сердцебиения.       — Наскакался? А, Тох? — первым подал голос Пятифанов, сунув руку в карман.       — Ты о чём? — в глазах застыли горячие слезы. Антону стано по-настоящему страшно, как зайцу, который выбегает на автомобильную трассу и надеется, что колеса машины смилуются над ним. Сейчас же Петров не знал — будет ли Рома мил с ним.       — Ещё и мурку водиш, — правая рука с ножом сделала выпад вперёд, прямо рядом с Тошиным лицом. — Отвечай: ты был у Полины? Был?!       Вопрос эхом повис над ними. Тучи сгустились, снег посыпался на головы с новой силой. Способен ли Рома причинить Антону зло? Способен ли, сквозь любовь и воспоминания, повалить его на холодную землю, срывая с макушки шапку «Спорт», и вонзить в грудь острую сталь?       Способен.       Антон сам не понял, как очутился в лежачем положении, а его бедра седлает Рома, держа нож в опасной близости возле сердца Петрова.       — Ты был у неё? — прозвучало, будто плевок, сделанный на белоснежную рубашку. — Ты мой! Мой! И ничей больше!       Не успев сказать и слова, лезвие вонзилось в грудь Антона, разрывая кожу. Хлюпающий звук раздался после того, как Рома вытащил нож и сделал тоже самое, что и с грудью, с животом молодого человека, изо рта которого хлынула кровь.       — Только мой! Жалкий ублюдок!       Слезы брызнули из глаз Пятифанова. Им овладела абсолютная жестокость и ревность, которые будто отключили любую человечность и проблески разумного существа. А потом, вонзив оружие ещё несколько раз, прижался своими губами к губам Антона, ощущая на языке вкус металла и чёрного чая, что тот пил у Полины. Кровь брызнула из области солнечного сплетения, окрашивая снег вокруг и Рому в алый оттенок сожеления и скорби.       — Зачем? — в последний раз прохрипел Петров и устремил свой взор на лес. Навсегда.       — Люблю потому что, мудак ты, блять!       Рома упал на безжизненное тело, не стесняясь плакать громко и с надрывом, пока снежинки покрывали его спину тонкой коркой снега…