Свобода и терпение

      Столицы редко спят по ночам. Оказавшись в черте города, Лютик с интересом наблюдает, как кареты развозят вельмож по домам из театра; как разнообразные питейные заведения, будто живые, шумят и привлекают внимание светом из окон; как по переулкам снуют карманники и все, кто привык решать дела под луной. Бард даже оживляется, противясь усталости. Сначала он думает заглянуть в общественную баню, но решает, что дожидаться ее открытия до утра просто нет никакого смысла. Лютик все же немного сомневается, но потом направляется в сторону главного дворца. По счастливой случайности он ловит торговую повозку, которая берет его с собой, и как минимум половину пути Лютик едет, а не идёт.       И когда нарядные башенки дворца показываются из-за крыш домов, бард будто просыпается. Лютик наконец в полной мере осознает, где он, зачем он здесь и с кем очень скоро встретится. Сердце сжимает приятно-неприятная тревога.       Уже пешком Лютик огибает дворцовый комплекс, минуя главный вход. Чем дальше он уходит от центра, тем тише и темнее становится вокруг. Наконец, он добирается до восточного входа, который ведет к особняку принца.       Вполне ожидаемо, у массивных дверей стоят королевские стражники.       Лютик тянется, чтобы приветственно приподнять шляпу, резко вспоминает, что он сейчас не носит шляпу. Чтобы скрыть неловкость, он разводит руками и чуть наклоняет голову. Будто этот странный и кривой жест был так задуман. Он подходит достаточно близко, чтобы рассмотреть их лица, и узнает одного: тот самый усатый гонец повышен до начальника стражи и, судя по выражению лица, очень сильно этим доволен. Бард поздравляет его прямо на ходу, толкает массивную дверь, а после оборачивается и шутливо отдает честь.       — Стойте! Стойте, я обязан доложить о… — спохватывается усач.       — Позвольте скромному барду сюрприз, — поет Лютик и нагло прикрывает дверь прямо перед его носом.       Лютик грустно смотрит на винтовую лестницу — осталось всего лишь пять этажей наверх — и начинает подниматься. Ноги уже даже не гудят. Уже даже не горят. Они онемели.       Вдруг ему в голову приходит, что есть вероятность встретить другую охрану на лестнице или на этаже. Лютик тихо чертыхается и уже было поворачивает назад, но после минуты раздумий делает вывод, что если его поймают как вора, то это будет просто восхитительно экстравагантное появление. Поэтому продолжает идти.       Как ни странно, по пути к покоям принца он больше никого не встречает. ***       Лютик останавливается на последней ступеньке, чтобы отдышаться. Щурит глаза в полумрак коридора, мысленно рассуждая, какая дверь ведет непосредственно в спальню. Замечает, что золотая рама и цветная роспись есть только на одной из них — закатывает глаза и с трудом сдерживает улыбку. Бард тихо проходит по коридору, останавливается у этой двери, решает, что шансы того, что его уже ждут, довольно высоки; но все равно аккуратно стучит по двери кончиками пальцев. Почти что скребется.       — Не сейчас!       Лютик медленно моргает и нервно поправляет чехол от инструмента на плече. И стучит еще раз, но костяшками.       — Я сказал, не сейчас!       Лютик сжимает кулак и стучит от души и с удовольствием. До его ушей доносится шуршание и негромкая ругань. Бард пакостно усмехается, приоткрывает дверь и втекает в помещение.       — Я слышал, вы заказывали музыку, — тянет Лютик и как бы невзначай заправляет прядь волос за ухо, потом театрально оглядывается, — ошибся?       Лютик позволяет себе задержаться взглядом на принце только на одну секунду. Он подмечает, что тот одет как-то по-домашнему, но пока не рассматривает, во что конкретно. Вместо этого он нагло кидает сумку на пол, приставляет лютню к стене и выпрямляется. Чтобы куда-то деть руки, он начинает поправлять кружевные манжеты рубашки, и теперь уже поднимает на Радовида внимательный взгляд.       Радовид стоит у своей кровати и выглядит настолько потеряно, насколько монарх в собственных покоях выглядеть не может. Темно-бордовая рубашка из матовой ткани не пестрит вышивкой и кружевами, скорее выглядит как одежда для сна. Точно такое же впечатление создают бархатные штаны довольно узкого кроя. И… босые ноги.       Лютик понимает, что видел самые интимные места Радовида, а вот пальцев ног — не видел. Не видел он и неаккуратно собранных лентой волос. И заспанного лица.       В Радовиде столько всего, что Лютик бы хотел увидеть.       — Лютик?       — Надеюсь, ты больше никого сегодня не ждешь, — резко округлив глаза, бард дергает плечом, на ощупь находит ручку двери и приоткрывает ее. Потом на секунду выглядывает в пустой коридор. — Было бы жутко неловко.       — Ты можешь расслабиться, — совсем тихо просит Радовид. Лютик кожей чувствует его обжигающий взгляд.       Не ясно, говорит принц про то, что никого не ждет; или про то, что бард может перестать паясничать — но Лютик расслабляется. Делает шаг вперед и с сомнением тянет “сюрприз”, крутя кистями рук в воздухе. Радовид наконец отмирает, шагает навстречу и тянется за поцелуем.       И едва их губы соприкасаются, Радовид отшатывается и гримасничает так ярко — Лютик даже не знал, что принц так умеет. Радовид тяжело сглатывает, возводит очи горе и честно сообщает барду, что тот воняет.       Лютик смеется легко и громко. И рассказывает, что перед тем, как прийти сюда, думал заглянуть в баню — но, во-первых, он не знает ни одной бани, которая работала бы посреди ночи; во-вторых, он не видел никакого смысла в промедлении. И саркастично предполагает, что у принца найдется пару ведер горячей воды.       Радовид обходит его по дуге, будто невзначай снимает ленту со своих волос, выглядывает в коридор и громко дает распоряжение наполнить ванну.       Ванну. Лютик мечтательно вздыхает. ***       Принц стоит, привалившись к большой ванне бедром и скрестив руки на груди. И изучает Лютика пристально, голодно. Сначала внимательно смотрит на волосатую острую коленку, не скрытую мыльной пеной. Потом переводит взгляд на заросшую щетиной шею Лютика.       Лютик вертит в руках мочалку с ракушками на петельке, очередной раз намыливает ее и продолжает тереть кожу, все глубже и глубже соскальзывая в воду.       Бард поднимает взгляд. По телу пробегают мурашки. Принц вопросительно наклоняет голову.       Лютик думает, насколько же Радовид сейчас, должно быть, доволен. Лютик — в его замке. В его покоях. В его ванне. В его, черт побери, воде. Моется его мылом, его мочалкой. Бард видит во взгляде принца эйфорию обладания — и нынешнего, и предстоящего. И, погрузившись под воду уже до носа, спохватывается и садится нормально.       Радовид откашливается. Теперь смотрит на плечи.       — Ты похудел.       Лютик дергает бровью и ничего не отвечает. Пробегает кончиками пальцев по ряду баночек, как по клавишам, и останавливается на одной из них.       — А это что?       — Смесь для полоскания десен.       — О! Это я люблю. Можно? Думаю, можно, — паясничает бард и уже откручивает крышку.       — Расскажи мне какую-нибудь… историю. Хорошую и интересную.       Лютик сосредоточенно полощет десна. Дольше, чем надо.       Сначала бард, удивляясь самому себе, выдавливает слова. Те не складываются в предложения, язык заплетается, а интонации теряются и не находят окончаний. Но буквально через минуту Лютик расслабляется и тараторит в привычном темпе, попутно комментируя все, что вокруг. Радовид не только видит его насквозь — он будто знает все колки, которые нужно подкрутить; будто знает каждый рычажок, за который можно дернуть. И, попавшись в ловушку, Лютик рассказывает и про коня, и про разбойников, и про башню, в которой оказался заперт на долгие два дня. Крутит все, что попадается ему в руки, растирает пену между пальцев, пересаживается в широкой ванне и так, и эдак.       Лютик не сразу замечает, как вода начинает убывать. И когда обнаруживает отверстие на дне, шокировано замолкает.       Почему-то вспоминает сеновал с дырами в крыше. Отгоняет образ.       В этот раз Радовид сам наполняет ванну. И даже ведра в его покоях… роскошные.       (Лютик никогда не думал, что использует это прилагательное для этого предмета.)       (В голове барда всплывает мысль, что он еще не видел ни одной служанки. Он гадает, потому ли это, что Радовид никому не хочет показывать своего гостя. )       Пока Лютик отвлекается на подвешенную за медную цепочку затычку для ванны, а также на то, чтобы организовать в воде еще пены, справа от него появляется передвижной стол с закусками, а слева — какая-то большая тень, которая мешает обзору на сыр и пахлаву.       Потом Радовид опускается в воду. Лютик всего пару сантиметров не донес кусочек сыра до рта.       — Ты не отвлекайся, — фыркает Радовид и вытягивает ноги. И когда Лютик, еле дыша, дергается вперед, останавливает его ногой: упирается ступней в грудь барда. Потом стреляет глазами на тарелку с едой и по-хозяйски вытягивает руки на бортиках ванны.       Бард, больно вписавшись лопатками в край, громко выдыхает.       Лютик уверен, что если бы их гляделками можно было подпалить что-то, дворец бы горел.       Потом его внимание все-таки привлекает еда. Бард не медля закидывает в рот горсть сыра, наконец вспоминает, насколько он голодный, и без всякого стыда сметает сразу половину подноса.       — Там внизу горя́чее, — как бы между делом говорит Радовид и перекладывает ногу на его плечо. Вторую ставит на бедро.       Лютик хватает принца за щиколотку; берет стакан вина, осушает его, смотря Радовиду прямо в глаза. Перспектива горячего ужина, конечно, манит. Но не настолько сильно.       Он резко подается вперед — четверть воды выливается за бортик — и крепко целует Радовида. Не сдерживает довольный стон и кладет ладонь на затылок принца.       Принц шепчет, что барду не хватит сил. Принц усмехается и напоминает о недопитом вине. Наконец, принц прямо указывает, что у барда грязная голова.       Вот тут Лютик согласно вздыхает, покорно отстраняется и оглядывается в поисках мыла. Радовид, тем временем, пересаживается на его бедра, берет блюдо с горячим и поднимает крышку. От одного только запаха у Лютика скручивает желудок.       — Я попросил сделать что-то простое.       Лютик смеется, но отрицательно качает головой в ответ на вопросительный взгляд. Если тушеное со специями мясо, сливочный соус и несколько мягких кусков свежего хлеба с ореховой крошкой — что-то простое… Лютик иронизирует в мыслях, но ничего не говорит.       Пока он намыливает голову, принц берет вилку, накалывает кусочек мяса и приставляет к губам Лютика.       — Вольная птица ест у меня с рук, — шепчет Радовид.       Если раньше Лютик только предполагал, то теперь он абсолютно точно уверен, что принц получает особое извращенное удовольствие от всей этой ситуации. И он рад позволить ему это. ***       Когда тарелки пустеют, за окном начинает светлеть.       Радовид втирает в волосы Лютика смесь, пахнущую вишней и мятой, и поясняет, что она нужна для объема и мягкости волос — бард смотрит на роскошную шевелюру принца и верит.       (От массажа кожи головы бард не на шутку заводится, но он будто погрузился в состояние медитации, из которого совершенно невозможно вынырнуть на поверхность.)       Принц смывает остатки смеси с рук, тянется за вином и ищет взглядом стаканы. Лютик весело фыркает, забирает бутылку и отхлебывает прямо из горла. Не очень аккуратно: несколько капель стекают по подбородку.       Взгляд Радовида не просто темнеет — чернеет.       (Лютику даже становится немного страшно.)       Радовид забирает бутылку и прикладывается к ней просто по-варварски: запрокидывает голову; глотает, не разбирая вкуса и запаха; чуть не давится. Лютик весело смеется, а в следующую секунду целует. Бутылка забыта и отставлена неаккуратно: на пол выливаются остатки вина. Вода в ванне давно остыла, пена почти пропала.       Лютик берет Радовида под бедра и приподнимается, чтобы встать.       (Уж очень хочет повыпендриваться.)       Но бард не берет в расчет сразу несколько очень важных моментов:       Его ноги полностью исчерпали лимит силы за сегодня.       От вина в голове туман и вата.       Теплая вода расслабила мышцы.       Все вокруг покрыто скользкой мыльной плёнкой.       Радовид тяжелый мужчина, а не молодая девица.       Эти пункты Лютик не спеша перечисляет, пока летит на пол.       “На мраморный пол”, — истерично добавляет Лютик в мыслях.       Благо, падение не заканчивается ничем трагичным. Около пары минут мужчины приходят в себя и трут ушибы, лениво ругаясь на мрамор и на гравитацию. (Радовид — на мрамор, Лютик — на гравитацию.)       Потом, скользя и запинаясь, смеясь, снова скользя, они переплетаются руками, ногами, пальцами, коленями, языками — хаотичное безобразие, скрип мыльной кожи по мрамору, мокрые шлепки и вскрики. Кое-как они ползут, перекатываются, тащат друг друга в спальню. Волосы путаются, колени в синяках, у Лютика сломаны два ногтя.       Наконец добравшись до мягкой кровати, они ложатся, крепко прижавшись к друг другу, и целуются, не двигаясь. Просто переводят дыхание. Отдыхают, упиваясь долгожданной близостью. Держат друг друга дрожащими от нежности ладонями. Радовид отстраняется всего на немного, прижимается лбом ко лбу Лютика и шепчет прямо в его губы:       — Я хочу тебя сегодня. Быть внутри тебя. Сам.       Лютик даже не дослушивает до конца, коротко кивает и целует. ***       Лютик не находит в себе сил на движение. Он только отвечает на ласки; держит лицо Радовида в ладонях и то прижимается губами к щеке, то проводит языком по шее, чтобы потом оставить легкий светлый засос. Лютик не знает точно, но предполагает, что принц не привык к физическим нагрузкам даже в постели: несмотря на то, что Радовид лежит, он явно напряжен — вены на руках вздулись, а на коже выступил пот. Бард подается навстречу, упирается локтем в подушку и немного приподнимает себя. Он хочет предложить еще более ленивую позу — на боку — но понимает, что тогда не будет видеть лицо принца. Не будет видеть его золотые волосы, зацелованные губы и мутный взгляд. Поэтому Лютик решает, что монархам иногда очень полезно перенапрячься.       Радовид резко подается вперед, переворачивает их, то ли стремясь удивить, то ли впечатлить. Лютик сдавленно охает, не сдерживает улыбку и вдруг вспоминает кое-что. Призывает остатки сил, собирает волю в кулак и снова возвращает их в предыдущее положение.       (Кровать даже не скрипит. Даже не шатается. И изголовье не бьется навязчиво об стену. Лютик в восторге от этой роскоши.)       Бард хватает запястья принца одной рукой, заводит за голову; другую руку тяжело опускает на его живот, мешая толчкам; и теперь двигается сам, но медленнее и с большей амплитудой. Лютику до невозможного нравится наблюдать, как Радовид теряет голову от этого.       Лютику до невозможного не нравится, что оргазм принца приходит неожиданно. Радовид не предупреждает, и Лютик не успевает отстраниться. Мрачные перспективы завтрашних последствий проносятся в голове барда. Но то, как принц несдержанно и громко кричит, скрашивает невеселые мысли. В принципе, даже нивелирует.       Радовид высвобождается из хватки, прижимает Лютика к себе и просовывает руку между ними.       — Я могу…       — Не останавливайся, — с надрывом шепчет Лютик в его волосы.       И слишком поздно вспоминает, что тоже имеет право поорать. Бард кончает с хрипом, вцепившись в подушку, а потом вдруг начинает посмеиваться от комичности ситуации: так привык быть потише, что нужно заново привыкать быть погромче.       Лютик соскальзывает с Радовида, падает на простыни и закрывает глаза сгибом локтя. Потолок кружится.       — В прошлый раз ты был активнее, — без претензии констатирует Радовид. Лютик устало фыркает. Он уже проваливается в сон.       — В прошлый раз я не шел полдня пешком. И вообще — ты живешь на пятом этаже. Принцесса в башне, — заплетающимся языком дразнит бард.       Радовид шутливо толкает Лютика под ребра, а потом пристраивает голову на его груди и прижимается к боку. Еще какое-то время он переводит дыхание, а Лютик благополучно проваливается в дрему.       — Почему ты шел? У тебя же есть лошадь.       — Конь, — поправляет Лютик, выныривая из дремы, — его зовут Ураган. Отвратительное животное. Я отдал его. Скатертью дорожка, хрен с копытами, — лениво, беззлобно и совсем тихо ругается бард.       — Отдал?       — Долгая история, — история не очень долгая, но Лютик почему-то не хочет рассказывать про ту талантливую музыкантку. — Шел пешком.       — И сколько ты шел?       — Ну… от… Озеро южнее от города, там еще заброшенная усадьба. И корчма прямо у дороги.       Радовид приподнимается на локте.       — Оттуда же день пути.       — Полдня пути, — поправляет Лютик.       — Ты не мог пройти столько пешком.       Лютик смеется. И ласково кладет руку на золотую макушку Радовида: гладит и снова прижимает к своей груди. И проваливается в сон. ***       Лютик просыпается от навязчивого солнечного света. Зевает, прижимается к теплому телу рядом и хочет провалиться обратно в сон, но организм требует, чтобы бард проснулся. Он еще немного сопротивляется, но сдается и перекатывается на спину.       — Уже утро?       — Вечер, — поправляет Радовид. Шуршит бумага. Лютик приоткрывает один глаз и осматривается.       В окно бьют оранжевые лучи закатного солнца. Радовид сидит на кровати с книжкой в руках. Лютик понимает, что спал, обняв его бедра.       Не отрываясь от чтения, Радовид сообщает, что бард спал весь день. Лютик сползает с кровати, с трудом выпрямляется, тянется, морщится и тихо ругается. И бредет к двери.       — Это кабинет. Купальня напротив.       Лютик поворачивается. Покачивается. И бредет в сторону купальни.       (Не только выложенная плиткой ванна, из которой вода уходит сама. Но и нужник со сливом. Бард видел много роскоши, но такой технологической роскоши не видел ещё никогда.)       Он рассматривает узоры на мраморном полу, задерживается взглядом на белой плитке с золотой окантовкой, и наконец обращает внимание на большое окно-витраж. Потом приводит себя в порядок и возвращается в спальню. Падает на кровать и стонет.       Видит поднос с завтраком.       (То есть, с обедом. Или ужином?)       И озвучивает свое непонимание: каким образом еда просто материализуется в покоях Радовида сама. Лютик не видел ни служанок, ни горничных, ни поваров. Таким образом бард узнает, что кухню и покои принца соединяет подъемник. И Лютик никак не может объяснить, почему, по его мнению, это безумие какое-то. Старается, но не может.       Закатное солнце подсвечивает искреннее и немного наивное недоумение Радовида.       Пятиэтажный особняк имеет две основных и одну боковую лестницу. На пятом этаже покои принца: купальня, два кабинета (Лютик недоумевает, зачем нужно два кабинета; Радовид отвечает, что один — личный, другой — для приема личных гостей), спальня. И, разумеется, отдельная комната под гардероб. На четвертом этаже — кухня и столовая. На третьем — хранение. На втором — гостиная, на первом — зал.       (Лютик прикидывает, что здесь может жить сотня человек. И каждому хватит места.)       Оказывается, во всем здании сейчас никого, кроме них двоих, повара, горничной и двух стражников.       Лютик молча вспоминает покинутые людьми деревни. Пустые дома, заросшие дороги и покосившиеся заборы. В таких местах ему редко было жутко. Но здесь… Лютик также молча приходит к выводу, что ему просто нужно привыкнуть.       — О чем задумался?       — А крыша? На нее есть выход? — лжет Лютик. Радовид понимает. Видит насквозь. Но ничего не говорит.       — Никогда не залезал туда, — хмурится принц. — Кажется, да, есть.       — Обязательно нужно туда залезть, — подначивает Лютик и устраивается под боком Радовида, целует его ребра прямо через рубашку. Поднимает взгляд: рыжее солнце путается в волосах принца, бликует в серых глазах. Радовид закрывает книжку, но бард его останавливает: — Ты не отвлекайся.       Радовид еле заметно дергает уголком губ, щурится, но принимает правила игры. Возвращается к чтению и мажет по губам кончиком большого пальца, чтобы перелистнуть страницу.       (Лютик никогда не позволял себе так обращаться с книгами. Радовид не видит ничего особенного в том, чтобы испортить края бумаги.)       Лютик медленно расстегивает пуговицы его рубашки, припадает губами к бледной коже, сминает бока пальцами.       И просит читать вслух.       — Вслух? — принц медленно моргает. — Что за игра?       — Тренируй концентрацию. Посмотрим, кто быстрее сдастся.       Радовид откашливается, вздрагивает, когда Лютик проводит кончиком языка по его животу, и начинает читать. Сначала запинается на каждом слове, но постепенно его голос начинает звучать увереннее.       — Это что, политология!? — негодует Лютик уже на пятой строчке и отстраняется.       — Ну… да?       — Я сдаюсь. У-ужас какой, — бард искренне возмущен. Он поднимается и смотрит на маленький прикроватный столик. — Есть что-то нормальное? Повесть? Любовный роман? — Лютик рассматривает две книги, обе открытые и лежащие корешком вверх. — Так… Это что? “Государство” Платона? Мое сексуальное желание под угрозой. А… вот та, без названия? Которая побольше?       — Подробная история континента.       — Ты читаешь по-эльфийски?       — Перевод, разумеется.       — Оксенфуртский, надеюсь?       — Понятия не имею, — честно признается принц и тянется за “историей”. Перелистывает в начало и ищет информацию. — Нет, не Оксенфуртский.       — Отвратительно, — Лютик забирает большую толстую книгу, гримасничает и начинает листать её. — Я знаю, кто это переводил. Поверь мне, этот человек даже не посрёт по-эльфийски. Нет, ну ты послушай, — от сосредоточения бард прикусывает кончик языка, пока бегает взглядом по страницам. Наконец, он находит то, что хотел, громко фыркает и зачитывает пару предложений. Потом по памяти цитирует эльфийский оригинал. И во всю громкость поставленного на опору голоса возмущается обо всём: и о компетенции переводчика в частности, и об образовании в целом, и об издательстве, которое пустило этот позор в печать.       Радовид смотрит на него, даже не моргая. Выслушивает до конца. Лютик поднимает голову и заглядывает в глаза принца, явно ожидая, что тот поддержит недовольство. Но Радовид молчит. А потом по слогам выговаривает:       — Твой хер. У меня во рту. Сейчас же. ***       Только к ночи Лютик вспоминает, что у него нет никакой одежды. Весь день до этого он ходил то голым, то завёрнутым в простыню. Но бард всерьёз хочет затащить принца на крышу, а для этого нужно хотя бы чем-то прикрыть зад. То, в чём бард приехал, было отдано прачкам. Да и то, что он носил в качестве запасного комплекта, требовало хорошей стирки. Радовид спокойно достает из сундука темно-синий комплект по размеру Лютика и никак не комментирует это.       Лютик вытаскивает из рубашки блестящий шнурок, отстегивает от штанов золотые защипы и одобряет новую одежду. Потом находит свой блокнот и вешает лютню на плечо.       — Можно? — просит Радовид, глядя немного снизу вверх, почти с просящим благоговением, и тянет руку к блокноту.       — Нет. То есть… Ну, вообще-то… Хотя? Да. Можно.       Радовид хватает блокнот быстро, будто Лютик может передумать, и аккуратно открывает на самой первой странице. Листает, не вчитываясь, только пробегается взглядом по каждой записи, пока не добирается до места с криво вклеенной подпаленной, грязной и мятой страницей.       — Н-да, — тянет бард и упирает руки в боки. — Твои люди нашли даже вырванную страницу. Не знаю, как они это сделали. Ощущение, будто они достали её из огня. Ну… Я вклеил, как смог.       Радовид аккуратно проводит кончиками пальцев по подпалённому краю, смотрит на свою руку, хмурится.       — Споёшь эту?       — Спою другую. На крыше! Веди, монарх.       Радовид нехотя закрывает блокнот, но не отдаёт его, пока Лютик сам не просит. Радовид выходит из спальни и поворачивает направо. Лютик кидает взгляд налево — в сторону главной лестницы — но спохватывается и следует за принцем. Тот ведет его в противоположный конец коридора. С сомнением останавливается перед поворотом, стучит пальцем по подбородку, явно припоминает что-то. Потом безошибочно выводит их к винтовой лестнице из простого тёмного дерева. Лютик смотрит на люк в потолке и первый начинает забираться наверх.       Радовид сначала идёт за ним, но вдруг останавливается, хватается за поручень и с силой шатает его. Лютик вздрагивает и панически прижимается к опорной стойке.       — Её же давно пора менять, — шепчет Радовид недовольно. Потом кидает на Лютика нечитаемый взгляд и обгоняет его.       Радовид первый вылезает на крышу, да так и остается стоять. Лютику приходится просить его отодвинуться, чтобы вылезти самому. Бард отряхивает руки, оглядывается, тянет восхищенное “вау”. Внизу — сверкают огни города. Над головой — полная луна светит так ярко, что под ней можно читать. Лютик хватается за хлипкую кровельную оградку и тыкает пальцем в сторону.       — Во-от там хорошее место, — и указывает на прямой участок крыши. К которому, правда, нужно пройти по узкому козырьку.       — Я не… — начинает Радовид. Он держится обеими руками за дымоход и ошалело глядит вниз.       — Да успокойся, тут же карниз по периметру, — отбивает Лютик и хлопает его по спине. И идёт к приглянувшемуся участку первый.       Потом ему, правда, приходится вернуться, чтобы взять Радовида за руку и повести за собой. Лицо принца ещё бледнее, чем обычно, но он упорно шагает за ним. Правда, медленно.       Наконец, когда они устраиваются на ровном участке, Лютик перебрасывает лютню вперёд. И перед тем, как начать играть, запрокидывает голову и смотрит на звёздное небо.       — Ты когда-нибудь думал о том, что в пасмурный вечер птицы могут видеть звезды, а люди — нет?       — Никогда, — честно отвечает Радовид. — Как это пришло тебе в голову?       — Зря, — отвечает Лютик. То ли указывает, что зря принц никогда об этом не задумывался; то ли шутит, что всякая мысль приходит в голову барду зря. Потом он берёт несколько вступительных аккордов и начинает перебирать струны.       “Мы, как трепетные птицы       Мы как свечи на ветру       Дивный сон ещё нам снится,       Да развеется к утру.       Встаньте в ряд, разбейте окна       Пусть всё будет без причин       Есть, как есть, а то, что будет,       Пусть никто не различит.       Нет ни сна, ни пробужденья       Только шорохи вокруг,       Только жжёт прикосновение       Бледных пальцев нервных рук.       Бейте в бубен, рвите струны,       Кувыркайся, мой паяц       В твоём сердце дышит трудно       Драгоценная змея.”       Когда Лютик замолкает, Радовид ещё долго смотрит на его пальцы. А потом тихо шепчет “да развеется к утру” и “бледных пальцев нервных рук” и, будто осознав что-то, прямо заглядывает барду в глаза.       — Прошу не принимать отсылки близко к сердцу. Все совпадения случайны, а персонажи — выдуманы, — отвечает Лютик на невысказанный вопрос. Радовид усмехается и качает головой. ***       — А если бы ты исполнил её…       — Нет, я бы не стал исполнять её на публику. Она слишком личная. Я бы написал что-то более… торжественное. И хвалебное.       — Например?       Лютик падает на кровать, не выпуская лютни из рук, откидывается на подушку и сочиняет прямо на ходу, с запозданием подбирая аккорды к каждой новой строчке:       “Я жёлтая пыль, я пустыни мираж,       Полынь и ковыль я сплетаю в витраж.       Но в вихрях пустыни, в песчаных зыбях,       Всегда и отныне я вижу Тебя.       Ты ликом прекрасен, ты светел и горд,       Тебя ликованием встречает народ,       В гармонии линий ты жрец и король,       Я – ветер пустыни. Я – жажда и боль.” ***       Следующим утром они пробуют всё, что много месяцев назад Лютик предлагал в качестве альтернативного варианта, и даже больше. Чему-то Радовид удивляется; а в чём-то оказывается даже более опытен. Сексуальный марафон увлекает их в том числе умственно: какие-то сценарии (Лютик всерьёз их так и называет; Радовид раньше предпочитал говорить более конкретно, но быстро подхватывает новую терминологию) они отмечают, как наиболее удачные. Другие описывают, как “для разнообразия неплохо”. И некоторые вызывают только смех и недоумение.       Основная физическая нагрузка, разумеется, ложится на плечи Лютика. Но он не жалуется; прекрасно понимает, насколько выносливее принца. И всё же, вся простыня под Лютиком мокрая от пота — хоть выжимай; мышцы спины ноют, руки не сгибаются; а легкие сигнализируют, что не способны перекачивать столько воздуха, сколько бард требует.       Вдобавок Радовид, довольный и румяный, нависает над ним, опирается руками на грудь и заглядывает в глаза. Лютик ласково спихивает его и усмехается, но закашливается.       — Давай ещё так…       — Помилуй, — стонет Лютик. — Я всего лишь человек.       Радовид вздыхает, садится, берёт его руку и начинает растирать от кончиков пальцев до самого плеча. Он совсем не знает, как делать хороший массаж, но компенсирует это энтузиазмом. Поэтому Лютик доволен.       Правда, бард не сразу замечает, что ладони принца постепенно спускаются от плеча к животу. Лютик останавливает его в последний момент.       — Ты же еще не…       — Да. Но дай отдышаться.       Принц кивает. Лютик любуется им и гадает, должен он проклинать королевские аппетиты Радовида или восхвалять.       — Я мог бы никогда не выпускать тебя из постели, — мечтательно, но немного иронично шепчет Радовид. Слегка улыбается, глядит влюблённо и тянет ладонь барда к лицу, чтобы поцеловать.       — Не мог бы, — тут же фыркает Лютик, довольно жестоко разрушая фантазию Радовида.       — Мог бы, — упрямится Радовид.       Лютик понимает, что этот диалог — не более, чем попытка подразнить друг друга. Конечно, всё что они сейчас говорят — несерьёзно. Но отчего-то Лютику кажется, что он более несерьёзен, чем принц.       — И как бы ты это осуществил? Привязал бы?       Радовид дергает бровью, хватает Лютика под коленом и сильно подтягивает к себе — Лютик удивленно охает. Принц разводит его бедра коленями и нависает сверху, но пока что не прикасается. Заглядывает в глаза.       — Я принц, ты — виконт. Ты находишься в моем прямом подчинении. Я имею право просто приказать, разве нет?       Лютик подхватывает этот агрессивный флирт с воодушевлением. Он нарочито медленно осматривает Радовида снизу вверх.       — О, милорд. Сэр, — бард тяжело опускает руку на его задницу и сжимает, — если вы хотите перейти к прямым приказам, мы можем перевести наши отношения в контекст “принц-виконт”.       Радовид сдерживает улыбку, вздрагивает, когда Лютик шлепает его, и не моргая смотрит на его губы.       — В таком случае я бы даже мог поклониться, встать на одно колено и поцеловать руку, — продолжает мурлыкать Лютик.       — В прошлый раз ты не смог, — дразнит Радовид, заправляет за его ухо выбившуюся прядь каштановых волос. Лютик даже примолкает. Он не ожидал, что принц так легко парирует. Но бард продолжает гнуть свою линию, пропустив эту шпильку мимо ушей.       — В таком случае меня придется принимать в кабинете. Одетым, — интонацией Лютик как бы подводит черту, толкает Радовида назад и усаживается на его бедра. Притирается, но не двигается.       — Было бы затруднительно, — шепчет Радовид и опускает голову, чтобы насладиться видом того, как соприкасаются их тела. Крепко обхватывает барда под ребрами, большими пальцами щекочет волосы на его груди.       — Если ты хочешь быть мне любовником, — начинает Лютик, прижимается совсем близко, обхватывает плечи Радовида и наклоняется к уху, — тогда, видишь ли, какой парадокс… — он нежно убирает золотые пряди, чтобы поцеловать мочку уха, — придется быть мне любовником, а не командиром.       Чуть позже Лютик делает вывод, что если он хочет заставить принца как следует напрячься, нужно его перед этим (кто бы мог подумать?) как следует раздразнить. ***       Вопрос, так сильно важный принцу, зреет в воздухе несколько дней. Лютик чувствует это. Но он ждет, пока Радовид спросит сам: решает не портить им прекрасные рассветы и не менее прекрасные закаты. Еда — вкусная, постель — мягкая, ванны — горячие. Лютик отдыхает и душой, и телом, забыв о существовании всего остального мира за пределами особняка принца.       — На сколько ты останешься? — шелестит Радовид. Лютик пристроил голову у него на животе, лютню — на своей груди, и вот уже полчаса подбирает какую-то мелодию.       Лютик прекращает играть, тихо вздыхает. Но не поворачивает головы.       — Учебный год скоро начнётся. Я должен быть в Оксенфурте.       — Я освобождаю тебя от работы. Могу подать официальный запрос.       — Нет, — морщится Лютик. — Я читаю несколько курсов лекций каждый год.       — Тебе нужны деньги?       — Нет же, — бард хмурится и откладывает лютню. — Я люблю преподавать. Мои студенты меня ждут.       — Любишь преподавать? — эхом отзывается Радовид и замолкает.       — М-хм, — Лютик тоже замолкает. Тишина давит.       Наконец, принц будто что-то понимает. Даже приподнимается на локтях.       — Погоди. Тебе… Тебе просто нравится каждый день плясать и паясничать перед полной аудиторией молоденьких студенток?       — И студентов, — поправляет Лютик. Потом фыркает и спрашивает: — Откуда ты знаешь, что аудитории полные?       — Предполагаю, — Радовид закатывает глаза и снова ложится. А потом вплетает пальцы в волосы Лютика, поднимает лютню и настойчиво суёт ему в руки. ***       Радовид явно не привык вставать в такую рань: он недовольно морщится на каждый звук и постоянно трёт глаза. Лютик тоже не очень любит ранние пробуждения, но предвкушение даёт ему хороший заряд энергии. Он собирает вещи, лютню, чистит новые сапоги и насвистывает под нос мелодию баллады про полынь и ковыль.       Радовид наблюдает за ним, но в сборах не помогает.       — Когда ты ещё… заглянешь? — как бы невзначай спрашивает Радовид, стоя в дверном проёме.       Лютик глубоко вдыхает, закидывает потяжелевшую сумку на плечо и разводит руками. Потом сам себя ругает за этот жест и закусывает губу.       — Зимой я преподаю. Летом я путешествую. Но, может быть, если весной дороги рано подсохнут… Отсюда до Оксенфурта не так далеко, — тянет Лютик, не обещая, но и не отказываясь.       Радовид понимающе качает головой. Потом усмехается. Не целует на прощание.       — Тогда до встречи, перелётная птица.       Лютик усмехается, кивает и уходит.       И по пути вниз с пятого этажа Лютик перепрыгивает по две-три ступеньки за один шаг.