Аменсализм

Два часа сорок пять минут. Часы блестят в полумраке, пустой серый потолок, распахнутое настежь окно, застывшая комната, колышущиеся шторы и громкая музыка за стеной напротив. Какой-то праздник. Как давно уже два часа сорок пять минут? Время застыло так давно, трудно найти какую-то отметку, чёрточку, поставленную мимо проходящим лентяем, которому не всё равно. В углу комнаты так тепло и комфортно. С чего же это всё началось? Простой профессиональный интерес. Карл заинтересовался составом почвы в Зачарованном лесу, давно заинтересовался, желая поставить под сомнение его «зачарованность». Светило науки, совсем зелёное и готовое тратить свои внимание и любовь на исследования любой категории, даже если это не несёт никакого практического смысла, даже если знает, что его отчёт так и не дойдёт до широкой аудитории, но это в любом случае утешит его эго, словно билетик на несколько сотен бесплатных «а я говорил». Территория была токсична — и это манило: кто же сможет ступить на эти земли без риска отравления, кто же сможет сделать это лучше него, стального и непоколебимого токсинами робота? Решение было принято давно, нужно было просто выделить немного времени, хотя бы неделю. Именно поэтому, выдрав себе отпуск с боем, не выгорающий и влюблённый в своё дело геолог поспешил заняться индивидуальными исследованиями, сделав первый шаг в сторону неизведанных территорий. Изначально рассчитывалось, что уровень токсинов настолько высок, что он не встретит в лесу ни одного разумного существа. По крайней мере, шахтёр думал так до тех пор, пока не увидел странные мелькающие тени, которые изначально насторожили его, а затем пока вовсе не убедился, когда в процессе анализа на него не напали, наставив садовый инструмент. Этот момент до сих пор во мраке расплывчатых и повреждённых воспоминаний робота, но он до сих пор помнит первые впечатления от снаряжённого респиратором, плащом из листьев и защитным костюмом безумца, похожего на гриб, который, блестя суровым взглядом под маской, пытался прогнать и так напряжённого геолога. Ему определённо не стоило идти одному. Таинственный незнакомец оказался гораздо интереснее, чем почва и минералы. Карл помнит поток разнообразных вопросов с обеих сторон, свой никуда не девающийся научный интерес, подкреплённый любопытством и симпатией к этому существу, не покидающему токсичный лес, долгие разговоры о настоящем, которые медленно перетекли в разговоры о прошлом, опушку, на которой они разместились, мягкую траву, странноватый фиолетовый блеск, отражаемый деревьями. Тревога покинула его, когда садовник принял его намерения и, кажется, в какой-то момент упомянул, что может предоставить свою помощь — на данный момент Карл это уже не помнит, может быть, это просто очередные бредни, которые посещают его голову и терроризируют процессор больше, чем разумные мысли. Когда пришло время уходить и прощаться, робот совсем забыл про свою изначальную задачу, что было совсем на него не похоже. Очнулся из неведомого транса уже дома. Хоть его новый друг и постоянно отвлекался от разговора, начиная что-то хихикать и бормотать, хоть и мог резко подскочить и начать распылять окружавшую их местность каким-то веществом, хоть и его ответы на половину вопросов были «я не помню», Корделиус был его самым лучшим собеседником за всё время. Не может вспомнить только, когда всё пошло не так. Почему он сейчас сидит здесь, слушая идиотскую попсу за стеной, едва ли не дрожащий от окружающего его кислорода и пожирающего его душу одиночества? Может быть, когда привычка ходить в Зачарованный лес стала постоянной? Нет, наверное, в этот момент он зашёл уже слишком далеко. Может, когда слова Корделиуса заставляли его по-дружески улыбаться, пока румянец на его щеках едва ли не выдавал неадекватное смущение? Может, когда в голове щёлкнула мысль, что его бормотания звучат загадочно, а перепады настроения вызывают какую-то глубинную нужду успокоить и заземлить. Может, когда Карл решил пропустить работу, проведя всю ночь напролёт под открытым прекрасным небом со своим новым знакомым, со своим близким другом, который всегда знал, что сказать, как подколоть, чем отвлечь, даже если их диалог мог перетечь в артхаусный монолог противостоявшего обществу безумца. Может, когда идеи внутри черепной коробки этого парнишки с грибной шляпой на голове перестали казаться даже на самую малость абсурдными и слишком запредельными и начали завлекать, манить своей интригующей сладостью под соусом хаоса, который они оба так благополучно разделили, словно торт. Может, когда садовник внезапно взял его за руку и, что-то напевая и иногда прерывая это теперь всецело понятными возгласами, привёл в свой ветхий домик, показал самое дорогое, свои самые любимые грибы, по сути, открыл себя, и, пока шахтёр был очарован манящей хрупкостью, красотой дома и его хозяина, снял с себя маску и респиратор. Может, когда Карл был очарован красотой нетронутого химикатами лица, глазами, в которых блестело то же безумие с розоватым оттенком, когда губы Корделиуса соприкоснулись с чужими. Всё произошло чересчур быстро, словно просмотр плёнки, в которой склеены миллиарды фильмов, робот попросту не успел понять, когда именно он начал слышать цвета, когда металл начал ощущаться, словно его родная кожа, которую ласкали со всех сторон, когда голоса начали шептать мерзкие соблазны, когда галлюцинации на секунду смешались с реальностью, когда губы начали ужасно жечь, когда в груди начали трепетать чувства, испытывать которые он не может. Он оказался в чужом и абсолютно новом мире. Корделиус был настолько нестерпимо хорош, что был нестерпимо ужасен и отвратителен. Эгоистичный ребёнок, безразличный циник, озабоченный своим делом трудоголик, агрессивный псих, гений с манией величия и просто заядлый наркоман — всё это так идеально сочеталось в нём, словно грани идеально отполированного бриллианта, однако, в отличие от него, отражающего лишь больше грязи и темноты, что это манило, заводило до чёртиков, вводило в состояние эйфории, раздражало и заставляло ловить себя на воспалённой сильными токсинами мысли, что его хотелось ударить лишь потому, что они до неотвратимого ужаса похожи. В любом случае, когда они полностью открылись перед друг другом и Корделиус перестал даже пытаться скрывать свой букет психологических расстройств, от которого бы любой психиатр ужаснулся, вопросы совсем отпали. Ответы на вопросы, на которые садовник ранее отвечал «я не помню», возникли в едва работающей и толкающей шестерёнки голове сами по себе, правда, чересчур поздно, когда шахтёр в этом уже не нуждался. Да, было жалко, хотелось помочь, но Карл, как некогда добрый малый и светило науки, знал, что это дело гиблое, что если он попытается, то он уйдёт на дно вместе с этим психом. Он этого не хотел, хотел лишь приятно проводить время со своей любимой персоной, при виде которой желание помочь куда-то исчезало, отдавая контроль животным желаниям, дрожащим от какой-то дряни конечностям, пустой голове и страсти под веществами. На деле же, дно было выбито из-под его ног, он не знал, на какой глубине он находится сейчас, насколько скоро он достигнет Корделиуса в плане его безумия или же насколько он уже его обогнал, не хотелось никуда возвращаться, не хотелось никуда уходить, прикосновения садовника жгли кислотой и словно прожигали металл насквозь, его внимание и любовь были такими сладко-болезненными, от горячих слов всё плыло перед глазами, но это было хорошо. Слишком хорошо. Слишком хорошо, чтобы поверить в то, что когда-то было иначе, до этой роковой встречи, чтобы поверить в то, что Карл на старых фотографиях — настоящий. Слишком хорошо. Кстати, эта мысль о фотографиях появилась прямо сейчас в плавающих и тающих мыслях робота не просто так! У них на работе был и, наверное, есть и по сей день такой способ поощрения или унижения, у каждого своё мнение, как «работник недели». Банально и полностью заимствовано из каких-то комедий, только с уменьшенным циклом, однако век шахтёра в любом случае короток, поэтому решение было не самым ужасным. Карлу нравилось рассматривать свою фотографию, иронично, полную какой-то человеческой жизни, на которой он был чист и счастлив. Даже вызывало в нём и так привычную для него гордость — если бы его человеческие коллеги хотя бы пытались быть такими же усердными и трудолюбивыми работниками, как он!.. Тем не менее, когда он познакомился с садовником, его всё чаще и чаще начали смещать другие люди, а затем он и вовсе пропал с сымпровизированной доски почёта, он был стёрт даже с её многолетней памяти. Это расстроило геолога, но не так сильно, как случайная находка этой фотографии в архиве, как осознание, что он не узнаёт себя. Этот улыбчивый и светящийся от любви робот совсем не то, что он видел в зеркале каждое утро, когда собирался на работу. Джеки, словно услышав его шокированные и немного несвязные мысли, добавила язвительное, но такое наивное и даже искреннее «посмотри на себя, весь посерел и глаза потухли, как нарик выглядишь». Шок перерос в ярость, словно ослепляющая яркая вспышка, затуманившая рассудок. Чем он похож на наркомана? Как, по её мнению, он вообще может что-то употреблять, будучи роботом? Она снова пытается высмеять его? Безумный от возмущения и ярости взгляд мелькнул в полутьме, пока фотография комкалась в руке. Но нет, он не будет стоять и молчать в тряпочку, когда его так ужасно клевещут! Никто, никто не понимает его чувства, лишь Корделиус смог открыть ему глаза и показать ему то, что больше никто не смог! Кулаки сжались, и дверь архива скоро хлопнула снаружи. А фотографию он сжёг. К тому моменту его уже никогда не покидало чувство, что внутри него проросли грибные споры, эти волшебные грибные споры, которые распыляет Корделиус вместе с другими токсинами. Они мешали мыслить здраво, они мешали дышать нормальным воздухом и мешали даже поймать себя на мысли, что он может попытаться вернуться к прежней жизни. Но в этом и была вся прелесть этого неведомого, но такого разумного организма — он помог роботу забыть всё, чтобы он мог думать только об этом невероятном безумном садовнике, чтобы он никогда не забывал и не переставал чувствовать, как же с ним невероятно хорошо. Только с ним Карл мог забыть всё, прикоснуться к защитному костюму и пройти сквозь него, пройти сквозь всё тело и теплоту, утонуть в наводнении бредовых идей, попробовать эйфорию на вкус, бросить вызов здравомыслию и функционированию своего процессора, прикоснуться ко дну пропасти и оттуда увидеть фиолетовые звёзды. Даже не смог заметить, когда перестал ходить на работу. Названия минералов и драгоценных камней, которые он когда-либо находил в этой местности, давным-давно выученная на зубок геохронологическая шкала, расположение тектонических плит, причина, по которой он однажды ступил на территории Зачарованного леса — всё это стало для него пустым звуком, лишь имитацией каких-то знаний и воспоминаний, от которых он решил отречься. Грибы, грибы, грибы и Корделиус — это всё, что было на его уме ежедневно, то, ради чего он переехал в маленькую потрёпанную комнатку, лишь бы быть ближе к своему возлюбленному и полностью избавиться от тех, кто мог хотя бы в теории встать на пути к их счастью и экзальтации, то, ради чего он жил и дышал серостью будней, чтобы как можно скорее вернуться в лес, который стал ему родным, чтобы увидеть Корделиуса и услышать его очередной безумный монолог о грибах, токсинах и власти над миром, которую они разделят пополам, — всё это, пока шахтёр тонул в удовольствии и собственных галлюцинациях, держа руку садовника; чего уж греха таить, он жил и дышал даже ради ссор с ним, которые происходили почти каждый день, потому что именно они напоминали ему о том, что он почти как живой человек, что он испытывает гнев, праведный гнев со смесью неадекватного состояния и вечного опьянения этими эмоциями, что удары по лицу настоящие, что оскорбления настоящие, что обещания наконец прикончить настоящие, что они любят друг друга по-настоящему, что страстно целуют друг друга по-настоящему, что его собственные руки обхватывают шею Корделиуса по-настоящему, чтобы скоротать время и не испытывать выжидавшую лучшего момента тоску. Всё было идеально, и Карл был готов прожить всю свою искусственную жизнь именно так, до последнего вздоха и последнего импульса. В какой-то момент он просто исчез. Без слов, без объяснений, без предупреждений, без каких-либо намёков и тенденций — он очень любил свой «сад» и охранял его ценой своей жизни и своего рассудка от всех незваных гостей, и от Карла однажды в том числе. Самое жуткое зрелище — видеть место, в котором кипела жизнь ещё вчера, совершенно пустым, заброшенным без объяснения причин. И в голове что-то щёлкнуло со страхом — это больше не то, так не должно быть. Где он, куда он убежал? Вина ли это Карла? Неужели он воспринял все слова робота серьёзно, которые тот уже не мог даже вспомнить? Чувство вины пожирало целиком, но не так сильно, как нужда найти Корделиуса, вернуть всё так, как было прежде, потому что геологу не нужен был лес, в воздухе которого витали сводившие с ума токсины, не нужны были растения и чувство изолированности и одиночества, ему нужен был он, Корделиус был главным наркотиком, и механизмы в теле робота не могли больше работать без него. Захватила паника, мысли захватили гнев и обида, но он уже в этот момент прекрасно чувствовал — где бы не находился его возлюбленный, цел ли он, какие бы попытки шахтёр не предпринимал, чтобы найти его, он больше не вернётся, это конец. Да, так всё и было. Может, теперь Карл скуп на подробности, но они не имеют никакого значения, пока так невыносимо больно от пустоты как в комнате, так и в механическом сердце. Ничего больше не имеет значение. Два часа сорок пять минут. Песня сменялась другой песней, триумф и радость за стенкой, возможно, раздражали бы раньше, но сейчас робот обессилен и пуст, он не может сдвинуться с места, его примитивный аналог нервной системы окончательно убит страхом, гневом и отсутствием незаменимых токсинов в воздухе. Может, он сидит так уже несколько дней, может, недель, может, месяцев. Он не может есть, он не может спать, он больше не может функционировать ни как робот, ни как любой другой живой организм — он был заколдован и полностью разрушен. Секунды, словно песчинки, пересыпающиеся через горловину песочных часов, складываются в минуты, часы, дни, долгие тяжёлые года, пока в голове пролетают деструктивные мысли, словно с громким рокотом пролетают машины за окном, вскоре не оставляя после себя и следа. Единственное, о чём он мог теперь желать, когда всё было кончено, когда он безвозвратно оказался в плену своих былых желаний, чувств и зависимостей, — чтобы машины перестали мелькать за окном и песчинки в верхнем сосуде наконец закончились. Всё плыло перед глазами, всё давно ушло в небытие и ничего целого вокруг него не осталось, но Карл до сих пор видит перед глазами и чувствует, как рука садовника хватает его, как его тело плывёт вдоль многочисленных волн и они попадают в царство теней, карманное измерение и безопасное пространство Корделиуса, о котором они так много мечтали. Робот пробивается сквозь заросли, задыхается от паники и эйфории, его тело дрожит от тяжёлого летального заклинания, от которого он, вероятнее всего, не протянет и более двух минут, ноги подкашиваются, он упадёт с высоты сотен километров, он разобьётся, он утонет и умрёт — но заросли исчезают, он видит лицо своего возлюбленного везде, куда бы он не посмотрел, он слышит его звонкий и по-детски невинный смех, сейчас режущий слух до экстаза, но он не чувствует его прикосновения и тяжёлого дыхания сквозь респиратор, он не чувствует никакого тепла и любви, и от этого до глупых слёз страшно, которые не идут, как бы сильно Карл их не выдавливал. Он окружён, голоса не покидают его голову, руки тянутся со всех сторон, холодные потоки отрицания и ярости, которую он когда-либо испытывал, обвивают шею и держат на месте, но даже сейчас он ничего не чувствует. Когда он понимает, что ничего не чувствует головой, он перестает чувствовать и телом, словно его единственный свет, его единственное солнце потухло, и, поскольку он оцепенел, захлебнулся токсинами, поскольку контроль над его разумом, телом и душой был давно захвачен, поскольку он давным-давно был подчинён, поскольку даже сейчас Корделиус был везде, в каждом пикселе, в каждой клетке, в каждом атоме, он мог лишь сдаться, уйти, раствориться, потерять землю под ногами и уйти на дно, в ад для роботов сквозь строки двоичного кода и многочисленных библиотек. Скоро это произойдёт, в два часа и сорок пять минут праздник за стенкой будет окончен и, рано или поздно, его безжизненное и почти неопознаваемое металлическое тело обнаружат, обладателю которого когда-то было так хорошо.