Победитель получает ничего.

      Миссис Уолсон крутилась на кухне, пока Мэри пыталась уловить суть ее кряхтений. Пожилая дама готовила настолько искусно, что любое блюдо в ее арсенале казалось произведением Леонардо да Винчи. Молодая девушка, которая занимала в этом доме место гувернантки, сидела и чистила картофель, в сотый раз спрашивая кухарку, почему они не могут воспользоваться магией. На что та отвечала лишь: здесь важен процесс.       Сам дом был украшен в строгости и не единая игрушка не была лишней. Обычно, Локхарт-Минор был переполнен различными рождественскими деталями. Все светилось и радовало жителей своей праздничной красотой. Сейчас же все померкло. Все было выдержано в строгих правилах негласного кодекса аристократов. Единственное, что осталось таким же великолепным и счастливым в этом поместье — это ель в углу гостиной, которая была с роста великана. Зеленые ветки были украшены различными шарами, а мишура придавала дереву большую пышность. Свечи, которые были зачарованы так, чтобы своими длинными языками пламя не спалили главный атрибут Рождества, красовались на кончиках, одаривая теплом.       Приехав вчера в свой отчий дом и заметив, что он не наряжен, как обычно, Элайза заползла в свою комнаты и позвав Мэри, принялась вешать гирлянды повсюду.       Амара с первого же часа пребывания внучки в поместье начала наводить свои порядки. Она указала девушке, что та выглядит слишком неопрятно: одежда не под стать представительнице древнейшего рода, шатенка не следит за своей фигурой, волосы распущены и так далее…       Как и думала Локхарт: старая карга ворвалась в ее храм покоя и блаженства, и затеяла революцию. — Выпрямись, Персефона, — томно произносила свои слова миссис Локхарт. — ты же все-таки леди. — Я Элайза. — язвила шатенка, отпивая свой кофе. — Это имя тебе не принадлежит. — Амара натянув улыбку, посмотрела на внучку, которая прожигала ее искрами в глазах. — Это имя тебе дала твоя мамаша. — Ну а первое ты. — та лишь усмехнулась, продолжая есть овсяную кашу.       Дугал боялся, что его мама сделает все, чтобы испортить Рождество. Со вчерашнего дня он понял, что дочь не намерена молчать и терпеть вечные претензии миссис Локхарт. Она прожигала ее взглядом, отпивая свой напиток, пока женщина пыталась ее задеть. — Матушка, — обратился он к женщине напротив. — вы, наверное, хотите пройтись по окрестностям? Все же давно не были в этих краях. Все сидите в своей Италии… — Лучше бы там и сидела. — фыркнула Элайза, перебивая отца. Дугал строго взглянул на дочь, пытаясь всем своим видом донести до нее, что пора прикрыть рот. — Могу свозить тебя куда-нибудь? — Ездить на маггловской машине? — возразила миссис Локхарт. — Не за что. Есть столько магических способов передвижения, а ты мне предлагаешь эту чушь? — Матушка, — заговорил мужчина, но та перебила его. — Не хочу больше ничего слышать. — она, смотря на сына, вытерла уголки губ хлопковой, расписной салфеткой и поднялась из-за стола. Подходя к выходу из столовой, Амара обернулась, бросив свой острый взор на родственников. — Перед обедом я и правда хочу прогуляться, но пешком. — акцентировала дама на последних словах. — Надеюсь, ты присоединишься ко мне, — Элайза от слов бабки чуть не подавилась кофе. — Персефона? — ошарашенными глазами посмотрев на отца, шатенка хотела найти в них хоть какое то спасение, но мужчина уже развернул свою газету, отворачиваясь от нее. Повернувшись к Амаре, гриффиндорка натянула улыбку, сильнее сгорбившись. — С при великим удовольствием покажу тебя наши окрестности, — протягивая слова, девушка поднялась со стула. — ведь твой старческий маразм не позволяет все в мельчайших подробностях помнить. — и уже искренне улыбнувшись, Локхарт прошла мимо бабушки, под изумленный взгляд Дугала и пыхтящую от злости Амару.

***

      Девушка стояла напротив зеркало, которое отражало ее полностью, натягивала на себя зеленый свитер под цвет своих глаз. Заколов волосы крабом и оставляя несколько передних прядей, Элайза оглядела свое отражение: худая и бледная фигура направляла свой взгляд на нее. Сегодня Рождество, но девушка не чувствовала того предвкушения, что окутывало ее обычно. Сейчас лишь ощущала дрожь по телу и отвращение от предстоящей прогулки с любимой бабушкой…       Подтягивая брюки на талии повыше, Локхарт вышла из своей комнаты, спускаясь на первый этаж, дабы встретиться с Амарой. Женщина стояла одетая в шубу у выхода из дома, недовольно поглядывая на Мэри, которая расставляла пуансеттии в прихожей. — Лучше их поставить на обеденный стол. — фыркнула миссис Локхарт. — Дугал сказал, что… — Мистер Локхарт. — поправила она молодую девушку. — Мистер Локхарт, — закатив глаза, Мэри продолжала заниматься своим делом. — попросил, чтобы я расставила их по всему дому, так как их очень любит… — Я. — твердо прозвучал голос вошедшей в прихожую девушки, которая натягивала на себя пальто. — Персефона, — удивленно позвала ее Амара. — Что это за наряд? Ты же леди. — Я должна выйти в платье в такой холод и заморозить все репродуктивные органы по твоему? — от такой нахальности дама закатила глаза и лишь произнесла: — Нам пора. — сделав свой взгляд угрюмым, Амара вышла из поместья, вслед за ней и Элайза.       Как только ноги ступили на каменную плитку крыльца Локхарт-Минора лицо шатенки обдул холодный ветер, щипля нос и щеки. Сильнее укутавшись в пальто, Элайза спустилась по ступеням, не дожидаясь родственницы. Пейзажи Шотландии, как всегда в эту пору были скудными и нагоняли тоску. Если зеленые и широкие луга с горами в летние дни заполняли теплом каждую клетку тела, то прелесть этого времени состояла в том, что можно было задуматься о тех мыслях, которые так долго откладывались на потом. И какое разочарование постигло в этот восхитительный момент девушку, когда услышала фырканье Амары. — Куда изволите направиться, леди Локхарт? — с поддельной любезностью спросила Элайза, устремив на нее свой пронзительный взгляд. — А куда бы ты хотела пойти? — та лишь выгнула бровь, попутно закатывая глаза. — Вы наш гость, — протянула брюнетка, делая шаги по направлению к озеру. — Поэтому вам решать, куда отправимся. — Ну ты уже пошла в сторону вашего лягушатника. — и дама смерено пошла в след за внучки.       После того, как гриффиндорка вернулась из любимого дворца знаний, думая, что помрет от душащего страха, она не ощущала ничего, кроме раздражения и желания вывести родственницу на эмоции. Ее бесила, как Амара держала планку аристократки. Ведь та знает, каким монстром она является. Элайза одаривала бабулю сомнительным взглядом каждый раз, когда с уст старой корги издавалось Персефона…       С неба сыпалось, что-то подобное снегу, мешая полноценно рассматривать виды вокруг. Локхарт любила местность своего дома: она была по истине шотландской. Каждое дерево, трава, а нынче сугробы — повествовали о суровости и грубости этой очаровательной страны. Озеро, к которому они подошли никогда не замерзало. Всегда было синим и бушующим, даже несмотря на то, что не имело выхода к рекам или морям. Виной непонятного поведения воды были обыкновенные ветра, который даже в знойный период продували местность своими незаметными порывами. — Тебе здесь нравится? — неожиданно нарушила молчание леди Локхарт, подходя в плотную к внучке, тем самым дыша ей в спину.       Элайза была низкого роста. Это во многом мешало: она не могла достать до нужной полки на зельеварение, не могла надевать свои любимые брюки клеш, ведь считала, что ей не идет. Бабушка же была высокой и поэтому, когда ее рука легла на хрупкое плечо шатенки, появлялось ощущение, что рядом с ней стоит великан. — Куда лучше, чем в Италии. — съязвила Локхарт, на что Амара лишь рассмеялась. — Это потому что ты там не была. — продолжая улыбаться, женщина обошла девушку, подходя к берегу. — В чем твоя проблема? — неожиданно для самой себя спросила Элайза, пристально наблюдая, как меняются эмоции на лице бабки.       А эмоции сменились… Лицо стало вытянутым и серьезным. Таким девушка и помнила его. Карие глаза приобретали черноватый оттенок. Они становились похожи на крыло Перуна в ночи. Дама, сомкнув руки за спиной, устремила свой взор вдаль. — Моя проблема это ты. — твердо отрезала она, непоколебимо излучая строгость. — Ну да. — с иронией в голосе фыркнула брюнетка и на зло родственнице уселась на пушистый снег. — Ты заболеешь. — воскликнула женщина, как только услышала шуршание со стороны внучки. — Это не твоя проблема. — хрипло ответила Элайза, теребя золотое кольцо с изумрудом, которое досталось ей от матери. — Вернее, это будет решением твоей проблемы.       Та снова отвернулась. Молчание воцарилось между ними и никто не собирался его нарушать. Каждый думал о своем и никто не хотел смотреть друг на друга. Но пересилив ком в горле, Амара томно произнесла, опуская голову: — Но если моя проблема будет решена, то появится новая виде сломленного сына, на долю которого и так выпало много испытаний. — и развернувшись, женщина устремилась покинуть общество надоевшей девчонки. — Он и так сломлен. — прошептала Элайза через несколько минут, после ухода бабушки.       Одинокая слеза скатилась по бледно-розовой щеке, обжигая своим контрастом с уличной температурой.       Несправедливо…

***

      Помимо домашней обстановки изменилась и погода. Небо затянуло тучами, которые давили на голову одним своим видом. Снег перестал вальсировать, поддаваясь легким порывам ветра. Вьюга, как будто бы своим звуками проникала в столовую, в которой находилась семья Локхарт. Элайза рассматривала накрытый стол и пыталась найти хоть что-то похоже на прошлогоднее меню. Миссис Уолсон всегда готовила жареную утку с картошкой, теперь на ее месте лежит запеченная индейка фаршированная сельдереем и рисом. Заместо праздничного пирога с вишней стоял расписной шоколадный торт.       «А я думала папа снова будет спорить со мной, что съест больше кусков пирога, чем я».       Все было не так. И дом не тот, и природа тоже…       К рождественскому ужину Локхарт все-таки переоделась в более женственный наряд, сменив свои любимые брюки и свитера на твидовую черную юбку и белую блузку с бантом на горле.       «Аристократка хренова» — проносилось в голове шатенки, каждый раз как она вспоминала свой вечерний наряд.       Амара как всегда выглядела великолепно. Фиолетовое атласное платье в пол облегало ее престарелую фигуру, закрывая недочеты возраста. Темные волосы были затянуты в тугой пучок, и только несколько украшений смягчали остроту и важность этой аристократкой личности. Несмотря на всю свою неприязнь к бабке, Элайза не могла отрицать того факта, что леди Локхарт выглядела бесподобно. Утонченность и женственность проявлялась не только в ее одежде и выборе аксессуаров, но и в каждом движении. Ее слегка змеиная улыбка добавляла загадочности и так зачарованному лицу. В темно карие глаза невозможно было посмотреть, но если заглянуть в них, то можно раствориться.       «Ненавижу» — кричала про себя Элли, каждый раз отводя взгляд от прекрасной родственницы.       Девушка на нее не похожа. Да и на мать тоже. Они обе были само олицетворение красоты и совершенства. И если их троих поставить рядом, то по мнению Локхарт, она бы выглядела гадким утенком.       Мама…       Она знает как мама выглядела только по фотографиям, которые хранились в кабинете отца. Высокая женщина с длинными и прямыми рыжими волосами, с ярко выраженными ключицами и розово-красными губами — вот такая она была на каждом снимке в альбоме. И Элайза совершенно на нее не похожа. Лишь зеленые глаза… «Они, к счастью, от нее». На каждой колдографии, Равенна Локхарт, в девичестве Маккензи, смеялась и обнажала свои белоснежные зубы. Каждое движение на волшебной фотографии выглядело таким легким и поистине божественным.       Когда маленькой Элли было всего шесть, в один одинокий день отца снова не было дома. Миссис Уолсон отправилась к своим родным, а мистер Гибс уже отошел ко сну, шатенка пробралась в кабинет Дугала и первая колдография, которая попалась ей на глаза была с родительской свадьбы. Отец стоял в черном фраке и обнимала маму, облаченную в белоснежное платье, которое подчеркивало ее утонченную фигуру. Атласная ткань прилегала к ее телу и выглядела, как вторая кожа.       Они были до безумия счастливыми… и любимыми друг другом…       Элли забрала эту фотографии, в надежде, что так оставит у себя в подсознании хоть небольшую частичку матери. Этот снимок везде с ней: когда она дома, то он лежит в прикроватной тумбе; когда она в Хогвартсе, то обязательно положит его куда нибудь в скрытое место, чтобы уберечь от посторонних глаз. Когда брюнетке было грустно, она доставала и смотрела на счастливое лицо родителей, чувствуя их любовь…       Локхарт часто думала, а любила ли ее мать? Успела ли она осознать, что маленькое дитя в животе — ее сокровище? Мечтала ли Равенна о предстоящей встрече с маленькой Элли? И ответа найти не могла.        Миссис Уолсон отзывалась о бывшей жене хозяина поместья очень доброжелательно, каждый раз подмечая умение уроженки дома Маккензи веселить и радоваться окружающих. Пожилая дама всегда говорила, что Равенна старалась создать уют в доме, несмотря на злобный взгляд леди Локхарт. Рассказывала, как помогала будущей матери украшать комнату дочурки. Из этого, конечно, можно сделать вывод, что Равенна Маккензи Локхарт ждала и уже на тот момент души ни чаяла в своем ребенке, но Элайзе хотелось, чтобы это подтвердил отец.       Но тот, как партизан молчал…       Каждый раз, когда шатенка затрагивала тему матери, особенно в то время, когда Дугал еще работал мракоборцем, мужчина увиливал и не давал продолжать диалог. Его лицо в считанные секунды становилось поникшим и бледным. А вскоре после этого нежеланного для него разговора, Локхарт могла найти отца в кабинете спящем с пустой бутылкой в руке. — Ну что ты встала, как вкопанная? — ворчала Амара, подходя к столу и поправляя цветы. — Уже все готово и можем садиться.       Ее командный голос вывел девушку из долгих раздумий и заметив, что стоит посреди прохода, поправив юбку, прошла к столу. — Наконец надела на себя, что-то более подобающе твоему статусу. — фыркнула женщина, садясь на стул, который любезно отодвинул Дугал. — Давайте приступим к еде, которая прекрасно пахнет и не будем кидаться друг в друга колкими фразами. — тихо произнес свою торжественную речь мужчины, поглядывая то на мать, то на дочь. Сев за стол, он продолжил: — Приятного аппетита. — представительницы женского пола лишь кивнули, преступив к еде.       Некоторое время они ели в полной тишине. Элайза была бесконечно рада молчанию бабки. Ее голос за сегодняшний день уже надоел. — Отец, — обратилась она к мужчине, пережевывая индейку. «Все таки утка у миссис Уолсон получается намного лучше». — почему мы ужинаем втроем? — Дугал хотел ответить дочке, как раз в тот момент, когда по комнате эхом раздался безэмоциональный голос женщины. — А кто еще должен потревожить наш маленький семейный круг? — закатив глаза, шатенка обратила свой пронзительный зеленый взор на бабушку. — Мы каждый праздник едим вместе с миссис Уолсон, Мэри и мистером Гипсом. — объясняла девушка, из кожи вон лезя, чтобы голос казался вежливым, а не грубым. — Какой стыд, — подняла свои глаза Амара на сына. — И этому я тебя учила? Слуги должны знать свое место. — Матушка, успокойтесь. — Как всегда пытался сгладить углы Дугал, мимолетно взглянув на дочь, пытаясь пристыдить ее. Та лишь ухмылялась. — Давайте просто поужинаем. — повторял он, но уже монотонно.       И снова тишина. Только в этот раз она уже не радовала Локхарт. Наоборот, очень сильно напрягала. Как будто бы их троих сейчас притянули нити, которые бестактно желали порваться. Казалось, что еще одно неосторожное слово и все падет крахом. — Мы так давно с вами не праздновали Рождество вместе. — раздавался в тишине голос Амары. — Ну в этом ты сама виновата. — прошипела Элайза, перебирая овощной салат в своей тарелке, стараясь убрать из него грибы. — Элайза. — одарив дочь злобным взглядом, Дугал взял бутылку вина и поднялся со стула. — Желаете отведать вина, матушка? — Нет, спасибо. — отрезала она, смотря на внучку. — Поубавь свой неуважительный тон, Персефона. — А то что? — с вызовом посмотрела девушка на родственницу, стараясь унять бесконечную дрожь. — Тебе не понравится мой ответ.       Амара начинала закипать. Это было отчетливо видно по ее бледным костяшкам, которые покрылись багровыми пятнами. Она сжимала свой бокал, стараясь всю свою злость на эту несносную девчонку перевести на несчастный фужер. А Элайзе приносило огромное удовольствие видеть такие эмоции бабки. Она столько лет жила, проявляя страх и ненависть к ней, и вот настал черед старой корги вопить от злобы. — Не знаю, бабуля, не знаю, — дразнила она ее. — что может мне не понравится еще больше, чем твое присутствие. — Несносное отродье. — завопила женщина, соскакивая со стула. — Вся в свою безродную мать пошла. Такая же неугомонная и скверная. — Куда лучше быть как она, чем быть похожей на такую аристократичную жабу, как ты. — кричала Элайза, стараясь не расплакаться, как делала это всегда. — Хватит. — заорал Дугал, все еще стоя около своего стула. — Элайза, извинись перед бабушкой.       Сейчас отца шатенка узнать не могла. Даже в прошлые разы, когда леди Локхарт посещала их уютное гнездышко, Дугал не смотрел на дочь так, как сейчас. Его глаза перестали быть синими и походили больше на звериные. Все его нутро олицетворяло злость, который он направлял на дочь. — И не подумаю. — отпиралась Элайза, пытаясь найти в отце хоть одну каплю поддержки. — Она смеет такое говорить о маме, а ты молчишь. — Извинись. — продолжал стоять на своем Дугал. Но дочь лишь помотала головой. — Либо ты извиняешься, либо прочь из-за стола.       Слова отца ударили сильнее, чем высказывания Амары о матери. Элайза даже представить была не в силах о том, что он будет защищать бабку, прогоняя свою дочь. Сердце неугомонно забилось, а слезы предательски хотели показаться публике. — Отлично. — фыркнула девушка, поднимаясь из-за стола. — Счастливого Рождества. — крикнула она, силой задвигая стул. Не желая и секунды более находится в их обществе, маленькие каблучки застучали по каменному полу и удалились из столовой. Ноги Элайзы уносили ее прочь оттуда, пока она сама из последних сил старалась сдержать слезы.       Как только дочь скрылась за дверь комнаты, обессиленное тело Дугала упало на стул. Прикрыв глаза рукой, он пытался понять, когда позволил себе выйти из себя и наорать на дочь, которая является его главной опорой и поддержкой. — Неугомонное создание. — ворчала Амара, садясь за стол и продолжив свою трапезу. — А я тебе говорила, что из нее ничего не выйдет. — Не забывайся, матушка, — отрезал мужчина, убирая с глаз ладонь, чтобы взглянуть на собеседницу. — она моя дочь и даже если сейчас я наорал на нее, это не дает тебе повода вмешиваться в нашу жизнь. — опешив от слов сына, та хотела возразить, но мистер Локхарт поднялся и поправив галстук, направился к выходу. — Добрых снов, матушка.       И ушел, оставив леди Локхарт в полном одиночестве…

***

      Возможно надо было пойти на уступок отцу и извиниться перед этой каргой, но так бы Элайза упала в своих же глазах. Она просто не могла позволить себе молчать, а после еще и просить прощение у Амары. Гордость не позволяет.       Обида…       Ее очень остро сейчас ощущала шатенка. Она душила. Пожирала изнутри. Дрожь все не унималась, а слезы продолжали стекать по покрасневшим щекам. Голова болела от угнетающих мыслей и хотелось спать. Элайза просто сидела на кровати, стараясь успокоить свое тело и привести разум в порядок. Но как бы она не старалась, сколько раз не утирала нос, новая волна злости и боли накрывала с большей силой, чем в предыдущий.       В голове не укладывалось поведение отца. Ладно бабка, от нее другого ожидать не стоит. А он? Дугал всегда старался сгладить заостренные углы взаимоотношений своей дочки и матери. Стыдил Элайзу, если та заходила слишком далеко. Но никогда не повышал на нее голос и не заставлял признать свое поражение. Почему сегодня он решил полностью встать на сторону мамаши? Даже одной ногой не стоял на стороне шатенки. Что такого сказала Элайза, что задело не только самолюбие Амары, но и душевное равновесие отца?       Этого девушка понять не могла. Сколько не старалась.       «Наверное надо поговорить с ним» — думала она, в сотый раз вытирая соленые дорожки. «Что-то слишком часто я стала плакать?» — неожиданно пробежала мысль в ее голове, от чего рыдать уже не хотелось.       Стараясь дышать глубоко, Элайза поднялась с кровати и направилась в ванную комнату, дабы привести себя в порядок.       Зайдя в ванную и взглянув на себя в зеркало шатенка усмехнулась, сама не понимая чему. Глаза были опухшими, а волосы растрепаны. Бант, который красовался на горле часом ранее - был развязан. Весь ее вид свидетельствовал о буйном вечере, который заканчивался для нее головной болью.       Умываясь, Элайза решила, что пойдет к отцу и извиниться за свое поведение за ужином. Поэтому выйдя из ванны и переодевшись в более удобную одежду, она направилась в кабинет, будучи убежденной, что отец как всегда там.       Постучавшись и не услышав ответа, гриффиндорка вошла в темную комнату, не обнаружив признаков жизни. Отца не было здесь и потухшие полена в камине сообщали о том, что этим вечером он не заходил сюда.       Подойдя к столу, волшебница обнаружила огромные стопки писем и различных бумаг. «Бардак» — думала она, начиная бестактно поправлять вещи. Отец никогда не впускал миссис Уолсон или Мэри в свой кабинет. И каждый раз, когда Элайзе удавалось сюда зайти, она обнаруживала полный хаус.       Сложив все документы и письма в две аккуратные стопки, шатенка уже намеревалась уйти, как ее взгляд привлек открытый конверт на краю стола. Взяв его в руки и перевернув, чтобы посмотреть имя отправителя, Элайза оторопела. — Бофорт Блейн. — прошептала она, доставая само письмо.       Читать такое не хотелось, ведь не ей предназначено. Но волшебница жутко хотела узнать, что связывает отца и профессора. «Друг мой, Могу лишь сказать, что в министерстве, как и в аврорате неспокойно. Все недоумевают, почему участились нападения на магглорожденных, да и на маглов. Все это жутко. При чем, почти все жертвы были убиты либо смертельным непростительным, либо замучены насмерть магией. Минчум взволнован тем, что это может быть какая та группировка магов. Меня просят вернуться к должности мракоборца. Но я отказываюсь. Хочу довести дела в Хогвартсе до конца, раз взялся. Но учитывая слухи о проклятье должности преподавателя Защиты от Темных Искусств, думаю, что к осени вернусь в аврорат. Смутные времена начинаются, мой друг, и я боюсь, что ваша помощь тоже может понадобиться министерству. Поэтому, ждите от них письма. Вы спрашивали, как Элайза. Что могу сказать: она умна и отлично владеет оборонительными и нападающими чарами. Превосходная волшебница у вас растет. Я был крайне разочарован, узнав, что такой талант собирается связать свою жизнь с врачебным делом. Неужели вы позволите ей это? Она могла бы стать вашей хорошей заменой. Но дело ваше. Мое дело научить отведенной пятому курсу программе. Но если вы хотите, друг мой, я мог бы помочь ей развить талант. Как вы на это смотрите? Даже если Элайза не собирается становиться мракоборцем, нынче пригодятся умения себя защищать. Буду ждать вашего ответа. С глубочайшим уважением, ваш друг, Бофорт Блейн».       «Убийства? Проклятье? Они обсуждают меня?» — вопросы крутились в голове гриффиндорки и никак не могли найти нужного ответа. Все становилось интересней, чем предполагалось. Элайза понимала еще в школе, что Блейн общался с ее отцом, но чтобы так тесно. «Он называет его другом?».       Продолжая думать о письме, Локхарт совершенно забыла о ссоре и уже не могла вернуть мысли в нужное русло. «Надо вернуться в комнату и все обдумать» — говорила себе шатенка, пытаясь обуздать свои эмоции. «Сейчас надо разобраться с отцом и бабкой, а о профессоре…» — закрыв за собой дверь кабинета, Элайза направилась в свою комнату. — «о нем я подумаю завтра».