самое время сказать

Светофор уже несколько секунд горит зеленым, но черная машина бизнес-класса продолжает проминать шинами дорогу перед чертой, где и остановилась около минуты назад. Сзади кто-то сигналит, но Ким потерял внимание к дороге, пешеходам, заведенному двигателю, ждущему капель бензина, чтобы толкнуть стрелку на спидометре дальше нуля. Вывески вспыхивают монотонно на периферии, а вся концентрация его глаз на зеркале заднего вида. Зрачки улавливают каждый контур на лице пассажира, видящего пьяный сон.  Ким снова его забрал из бара, возле которого какой-то незнакомец передал его прямо в руки и попросил увезти подальше отсюда. Времени разбираться, почему он находится в таком состоянии и кто этот парень, не было, потому что Чонгук вырубался прямо на ходу. И стоило его голове коснуться знакомого плеча — уснул.  Сейчас он на заднем сидении. Лицо освещают огни ночного города, а Тэхён замечает каждый яркий луч, отражающийся на ровной коже его пассажира. Того, на которого нельзя так долго смотреть. Машины обгоняют их, потому что почти заканчиваются секунды, отображающиеся ярким зеленым светом. Засмотрелся.  Чонгук что-то бормочет под нос, когда очередная машина проезжает со стороны, куда наклонена его голова, и морщится сразу же после того, как водитель сигналит, точно раздраженный обстоятельствами. Тэхён не без труда отрывается от разглядывания спящего Чонгука, когда тот сползает по спинке сидения и сворачивается, насколько это возможно, клубком, подтягивая к себе ноги и натягивая на голову капюшон.  Тэхён прикрывает окно и включает обогрев сидений и обдув салона. Заботится как может.  В его положении вариантов не так уж много. Забирать по первому же вызову, греть пьяного пассажира, пока он не способен контролировать сознание или когда вот так просто засыпает, безмолвно позволяя хоть как-то проявить то, в чем Тэхён хочет топить Чонгука каждую минуту каждого дня. Его забота — в мелочах в виде шоколадного батончика в бардачке, в знании расписания пар, с которых Тэхён забирает Чонгука пять дней в неделю, в холодном кофе, который встречает Чонгука каждый раз в подстаканнике, когда на улице жарко, и в какао с маршмеллоу, когда сыро и ветрено.  Все, что нужно было Тэхёну — увидеть короткую, полную тепла и света улыбку, заползающую на лицо Чонгука каждый раз при виде любимых вкусностей, о которых Тэхён помнил всегда.  Запоминал. Выделял. Воплощал в жизнь при любом удобном случае.  Делал то, что не позволяли, но всегда об этом умалчивал.  Он любил.  Как в самых дешевых драмах, на которые никогда не ходят подростки, не оправдывающих ожидания и ставящих под угрозу банкротства кинокомпании. Как в романах с тягучим сюжетом, который забрасывают уже на семидесятой странице, так и не узнав, случился ли у главных героев хотя бы первый поцелуй. Прямо как в хронологии длиною в три года. Пустой и слегка тусклой, иногда освящаемой улыбкой одного из персонажей, играющего особую роль.  Этот персонаж любим другим, но никогда об этом не услышит, потому что Тэхён не позволит себе проговорить давно сформировавшиеся мысли, обрушить чувства, что становятся крепче с каждым взглядом на Чонгука. Он понемногу сходит с ума, но виду не подает. Все в порядке. Было бы, если бы Чонгук кутался не в собственную толстовку, подаренную личным водителем на день рождения, а в его объятия.  С каждым днем все сложнее не цепляться глазами за профиль Чонгука, приказывать рукам оставаться на месте, когда те так и хотят коснуться родинок на шее и под нижней губой, огладить ухо от хрящика до мочки с несколькими проколами. Тэхён ведь сам Чонгука и возил в салон, даже присутствовал, когда делали третий прокол, видел, как Чонгук немного морщится от яркой вспышки секундной боли. Тогда он заметил, как сильно покраснело место прокола, и едва смог потушить желание стереть губами его боль.  Он бы всю забрал себе, лишь бы Чонгуку никогда не было плохо.  — Останови, — сонный голос врезается в лобовое стекло слишком резко и твердо.  Поток машин, объехавший их на предыдущем перекрестке, снова остался позади, Ким их обогнал, чтобы Чонгук не скручивался в комок на заднем сидении, а смог нормально выспаться на своей огромной кровати дома. Будто играя в шашки, Тэхён обгонял одну машину за другой, а сейчас снова сбавил скорость, потому что им скоро сворачивать. До дома осталось недолго. — Вам плохо, Чонгук? — нотки встревоженности не удается оборвать на корню, но Тэхён надеется, что Чонгук завтра об этом не вспомнит, потому что сейчас знатно выпивший. Хоть немного и проспавшийся.  — Ты оглох?  Педаль газа остается в привычном положении, а Тэхён коротко смотрит на Чонгука через зеркало заднего вида. Не может понять, что случилось с практически всегда улыбчивым и добрым Чонгуком. Волнение жалящими волнами ползет по пищеводу, покрывая все внутренности колючими мурашками. Внутри становится неприятно. Ким понимает, что не может лезть не в свое дело. Он просто водитель. Но и позволить выйти своему не просто пассажиру посреди скоростного проспекта не может.  — Останови. Машину, — Чонгук снова пытается, и Тэхён вынужденно сбавляет скорость, проверяя, заблокирована ли задняя дверь.  — Вы хотите прогуляться? Здесь есть недалеко парк, я бы мог… — Хочешь быть уволенным?  Ему плевать. Не страшно быть уволенным. Страшно потерять возможность видеть парня, отбирающего все внимание и способного поселить внутри чувства. Тэхён молчит и ждет. В какое-то мгновение даже сам не понимает, чего именно, но, посмотрев на Чонгука, видит на его лице твердую уверенность. Это даже не звучит как просьба, скорее как приказ.  — Я не могу вас отпус… — Заглуши мотор и открой гребаную дверь, — он хрипит, угрожающе прожигая взглядом затормозившего Тэхёна. Выпускать Чонгука — не то, что он должен сейчас сделать, но тот, видимо, разговаривать не намерен.  Что ж. Тэхён сворачивает на обочину и глушит мотор. В салоне становится тихо, на проспекте ни одной машины, на улице поздняя ночь, из-за чего звуков снаружи совсем нет. Щелчок от ручки мгновенно оглушает, и Тэхён почти дергается на громкий звук, но по-прежнему сдерживается, смотря на Чонгука в небольшое зеркало.  — Дверь, — напоминает.  Одно нажатие кнопки на панели управления, и дверь тут же распахивается, впуская в салон автомобиля холодный воздух, до этого согретый печкой, чтобы Чонгук не замерз. Тот выпрыгивает наружу, хлопая дверцей, и Тэхён хочет выскочить следом, но снова удерживает себя на месте, давая время, чтобы успокоился, сделал то, что задумал. Проходит несколько минут, а снаружи ни звука. Чонгук стоит недалеко от машины, повернутый спиной и иногда запрокидывает голову назад. Двигатель, кажется, оказывается совсем ненужным и брошенным, потому что Тэхён вытаскивает ключ из зажигания и, решая, что он просто спросит, не холодно ли Чонгуку, и сразу же сядет обратно, выходит из машины.  Желудок неприятно скручивают спазмы, а Тэхён давит в себе желание громко выдохнуть, когда видит, что Чонгук цел и невредим. Он будто не видел его целую вечность, а теперь видя, как тот стоит и пинает камни на окраине дороги, немного успокаивается. Осознание, что парень младше его на девять лет настолько сильно стягивает его нервы в тугой ком, почти удивляет.  Но кое-что опережает.  — Что ты… Он не успевает даже сформулировать фразу, отражающую его возмущение и ярко выраженный шок. Чонгук держит большим и указательным пальцем сигарету. Когда видит, что за ним наблюдает пара карих глаз, хранящая на обратной стороне песочных заливов отпечатки его профиля, месторасположение каждой родинки, спелую насыщенность его губ. Он показательно тянет сигарету к губам, обхватывает фильтр, не выпуская из рук почти выкуренную медленную смерть. Для Тэхёна — личную. Затягивается со вкусом, показывая, что это не первая и даже не пятая во второй пачке, далеко нет. И выдыхает вверх, устремляя расслабленный взгляд своих глаз в небо.  Там звезды горят яркими точками, наверняка отражаясь в его глазах. Тэхён видел такое не раз и каждый бережно хранит внутри, запомнив. Там на дне находится отпечатанная Галактика, точно скрывающая в себе не один миллион неоткрытых уголков и прячущихся звезд и планет.  — Хочешь?  — Я не курю, Чонгук, и вам не советую, — это неправда. — Ты выкуриваешь две сигареты в день, когда я трезвый, и минимум шесть, когда пьяный. Я замечаю все и знаю куда больше, чем должен, по твоему мнению. Повторю еще раз, хочешь? — и эту неправду Чонгук быстро крошит в мелкую пыль, смешавшуюся с той, что налипает на ботинки, потому что начинает подниматься ветер, а на проспекте по-прежнему ни души.  Только две. Особенно глупые и жаждущие поговорить настолько сильно, что молчат целую минуту, а потом и вторую. Так продолжается, пока сигарета в руках не тлеет до фильтра, облизывая тонким оранжевым ободком пальцы Чонгука. Тот не шипит, не морщится, просто выкидывает окурок и смотрит за тем, как от него разлетаются яркие оранжевые искры.  Тэхён тоже это замечает. Прямо в его глазах. Позволяет себе лишнее и засматривается.  Чонгук замечает. Улыбается и выбивает весь холодный воздух, вмиг раскалившийся в легких до хруста ребер от запредельной температуры, из Тэхёна. Жар смешивается с колючими мурашками, впитываясь в каждую клетку высокоградусным коктейлем. Ноги становятся ватными, а глаза с трудом отлипают от профиля, на который хочется смотреть часами.  — Давай, — Чонгук снова улыбается, только уже немного иначе. Без подтекста о том, что знает все и даже намного больше. О том, что весь Тэхён — раскрытая книга. Бери и читай. Хочешь, разрисуй ручкой, вычеркивай слова, выдирай страницы и вклеивай новые. Чонгук смотрит так, будто уверен, что ему позволили бы что угодно. Только вот менять ничего не хочется. Его все устраивает. Ему все нравится. Он любит книгу в единственном экземпляре от первого издательства с родными шрифтами, потертыми уголками и твердой обложкой, скрывающей эмоции и чувства.  Они точно есть. Просто в защитной оболочке, спрятанные от чужих рук.  — Так бы сразу, — он протягивает сигарету и случайно касается кончиком пальца руки Тэхёна.  Взгляды пересекаются, а сердца оказываются на грани клинической смерти, но удерживаются, потому что знают — им есть ради чего биться. Ради кого.  Характерный звук сжигаемого табака и бумаги лопается на барабанной перепонке, разбавленный редким дыханием Тэхёна и слишком громким взглядом Чонгука, скользящим по его профилю. Тэхён не тушуется, не опускает взгляд, хоть напрямую и не смотрит. Не решается. Просто делает затяжку за затяжкой и позволяет никотину обволакивать нейроны, заглушая волнение. Оно бушует резвым потоком ветра, перемешивая все в животе, оставляя после себя хаос. Тэхён немного расслабляется.  — Не расскажешь? Чонгук на произношение двух слов тратит не больше полутора секунд. Тэхён за это время чувствует, как все мышцы разом напрягаются и тут же устают, будто находились в постоянном напряжении несколько часов. Тело изнутри засыпается камнями, и даже делать простые вдох-выдох становится до скрипа костей тяжело.  — Что вы хотите услышать? — старается звучать как можно ровнее, но получается обрывисто, невнятно и совсем не похоже на него. Тэхён надеется, что Чонгук все спишет на ветер, поднимающий пыль с пустого проспекта. — Правду, которую ты скрываешь ровно столько же, сколько и я. Почти. Я на день больше. Непонимание.  — В каком смысле? — нужна эта деталь. Хочется узнать все, если его просят выбросить козыри, лишиться всех карт разом, чтобы выйти из игры, в которую играют вдвоем. Оказалось, что вдвоем. — Ты ведь пришел на собеседование к моему отцу, но в тот день меня не увидел, зато я видел тебя. И уже тогда все понял, — рука тянется к карману, куда пару минут назад закинули пачку сигарет и зажигалку. Тэхён прослеживает, как резко дергается рука к нему, а потом от него, задерживаясь в воздухе. Он поднимает глаза выше. Плавно, размеренно, неспеша. Просто боится врезаться в хранилища Галактик, но силы сопротивления оказывается недостаточно. Глаза Чонгука будто магнитом тянут. Тэхён отказывается дышать. Просто не может. Просто боится. Еще один вдох может стать последним, потому что выдохи становятся тяжелыми, осознанными, наполненными соединениями понимания.  — Вы не могли… — кто-то обрезает голосовые связки одну за другой, кромсая мышцы. Голос подводит. Не скачет до высоких нот — наоборот. Понижается так сильно, что Тэхён сомневается в том, его ли он.  — Хочешь доказательств?  Не хочет. Он может поверить и без них, но характер противится. Разум тарабанит о стенки черепной коробки, пытаясь убедить в нереальности происходящего. Подкидывает мысли о сне, бреде, очередной фантазии, которой не суждено покинуть пределы подсознания. Но ничего не рассеивается: картинка выдерживает фокус, глаза Чонгука магнитом тянут, а рука висит в воздухе, и Тэхёну до ощутимого головокружения хочется к ней прикоснуться.  Почувствовать тепло, шершавость грубой кожи и понять, что он касается его. Человека, которого любит. Чонгука.  — Могу? Его глаза опускаются на губы.  Тэхён их поджимает, ощущая, будто на них осталось фантомное касание тех, что напротив, которые облизывают прямо сейчас.  — Не понимаю. — Могу помочь понять, — вся уверенность Чонгука берется из градусов алкоголя, умножаясь, рассеиваясь по телу, развязывая язык и толкая вперед. Ближе к Тэхёну, у которого случается аварийная остановка всех жизненных процессов.  Чонгук. Парень, который бежит к фургончику со сладкой ватой каждый раз, когда видит его в парке. Парень, решивший, что пять подушек вокруг себя — главное, что нужно для хорошего сна. Парень, который отворачивался от сигаретного дыма, а теперь стоит и курит при Тэхёне. Кажется, Ким его совсем не знает. Но он уверен, что хочет узнать абсолютно все. О нервных привычках, о страхах, что закрадываются по ночам в его сны. Хочет знать не только о любимом соке, фильме и музыкальной группе, а еще о том, на какой стороне кровати Чонгуку удобнее спать, где он первый раз поцеловался и понравилось ли ему. Хочется знать, нравится ли вообще ему целоваться? — Это отказ? — Чонгук заметно поникает, опускает до этого твердо державшиеся плечи и все-таки запускает руку в карман, вытягивая пачку.  — Нет. Просто хотел сделать это сам, — все переворачивает. Прямо сейчас. За несколько мгновений до того, как губы касаются губ Чонгука и по телу растекается общий протяжный выдох.  Тэхён обвивает его шею длинными пальцами, надавливая бережно, аккуратно, ощутимо, но не до боли, а до мычания, которое тут же сцеловывает. Глотает, смакует, растягивает. Мнет напряженные мышцы, второй рукой обвивая талию. Чонгук позволяет делать с собой, что угодно. Он тоже книга. Закрытая, с шифрами, коряво написанная, но над ней хорошо постарались богатые родители. Вложили в нее много денег, мало любви, заботы и поддержки. Все снова как в дешевых драмах, которые никто не смотрит. Когда их тела соприкасаются, Тэхён не сдерживается и лижет языком по влажным от их общей слюны губам, на что не просил разрешения. Чонгук расслабляется еще больше, поворачивает голову и мажет в ответ. Собственные руки так и застыли с пачкой сигарет и зажигалкой в руках, но когда Тэхён прижимает его к себе, когда Чонгук чувствует, насколько сильно его хотят, то разжимает пальцы и хватается за широкие плечи, сминая ткань рубашки. Они Тэхёну безумно идут, настолько, что прохожие часто облизывают его взглядом, а Чонгук в такие моменты сгорает от ревности и переполняющей злости, потому что этот мужчина не может ему принадлежать.  Потому что возраст, страхи. Потому что Чонгук — просто сын богатеньких родителей, вечно ищущий, в какую бы неприятность влезть, а Тэхён — просто его водитель.  Просто человек, который его сейчас целует. Просто человек, к которому он что-то почувствовал за день до того, как он увидел взгляд карих глаз, пересекшийся с темными.  — Хочу еще, — ловит носом воздух и сбивается на каждом слоге, но выговаривает, все также вцепившись в ткань рубашки и чувствуя, как сильные руки поддерживают его за спину и шею. — Целуй. — Буду. Каждый день, — он задыхается, но не может позволить себе отдышаться. Потому что мало. Боится, что завтра не повторится, что сегодня был единственный раз, когда они отпустили себя. Боится, что Тэхён снова будет молчаливо бросать взгляды на зеркало заднего вида, выискивая там его глаза. Снова и снова. Так надоело. Хочется его губы на своих. Так, как сейчас. Чонгук целует. Скользит мягко, нежно, признаваясь. Тянет руки к лицу, будто хочет удостовериться в реальности происходящего, касается шеи кончиками пальцев. Они холодные. На Тэхёне появляются приятные мурашки и захватывают все тело, распространяясь даже по щекам. Там оказываются руки Чонгука и гладят, шуршат по медовой коже к местечку под ухом, где так сильно чувствуется ответ на признание.  Там пульс Тэхёна колотится, как сумасшедший. Чонгука все ощущает. Его сердце откликается на рвущий грудную клетку напротив ритм.  Он прижимается еще сильнее к Тэхёну, чтобы дать почувствовать. Сказать без слов: «Я тоже, как и ты».  Обхватывает шею с двух сторон и поворачивает его голову вбок, чтобы толкнуться языком, слизать с языка Тэхёна неозвученные слова. Проглотить его тихие хрипы и громкие выдохи. Насытиться хотя бы немного. Позволить себе то, что думал никогда не будет разрешено сделать. — Ты замерз, — Тэхён отрывается от губ напротив и смотрит на них, стараясь не податься вперед. Мало. — С чего ты взял? — его язык скользит по мокрым губам, и это пускает новые трещины по хваленой выдержке Тэхёна. Она сейчас на глазах рассыпается, а Чонгук за этим наблюдает и ждет, когда Тэхён сорвется окончательно. — Тебя трясет. — Это от чувств, — Чонгук говорит, и Тэхён его понимает, потому что с трудом усмиряет дрожащие руки, до сих пор лежащие на пояснице Чонгука.  Тэхён почти смеется. Они такие идиоты. Хочется это сказать вслух, но стоило ему прикрыть глаза, чтобы набрать побольше воздуха для долгой речи, Чонгук обхватывает его губы своими и снова целует. Ему действительно мало. Он правда хочет еще. И будет целовать столько, сколько Тэхён позволит. Он уже давно не пьян, но, кажется, опьянил Тэхёна, и далеко не алкоголем. Собой. Это видно по поплывшему взгляду, рукам, которые с силой надавливают на поясницу, прося прогнуться, приблизиться, впечататься. Остаться рядом навсегда. И Чонгук гнется. Поддается любым манипуляциям рук, в которых хотелось оказаться сильнее всего. Губы начинают ныть, а в легких — пожар, обволакивающий все тело. О последствиях губ Тэхёна на своих, о звуках, которые Тэхён позволял ронять, редко, но так громко звучащих в голове, он старается не думать. В паху тянет, но сильнее жжет в груди, от этого теплее, это отбирает куда больше внимания.  Тэхён отрывается от Чонгука.  — Мы так не можем, — звучит иронично, растекаясь по воздуху, окрашенному в утреннюю прохладу. Начинает светать.  — А еще нам нельзя, — поддерживает Чонгук. — Ты прав. Прости. — Я тебе сейчас вмажу, если ты не скажешь, что это шутка, — он начинает злиться, а Тэхён на него даже не смотрит. Шутка становится не смешной. Она пропитана жизнью, дешевой драмой и сырым от росы асфальтом. Чонгук дергает себя за нервы, чтобы не сделать глупость. Мужчина старше его на девять лет ведет себя, как глупый мальчишка. Боится потерять работу? Боится себя? Чонгука? Чего он боится? — Пока ты будешь в голове решать все свои взрослые дела, хочу сообщить, что у меня есть отдельная квартира, а у тебя работа, я учусь и скоро тоже куда-то устроюсь. Мы сможем жить вмес… — Остановись, Чонгук, — переход на неформальное общение произошел слишком неожиданно. Чонгука это заставило оцепенеть, как бы он ни старался до этого выглядеть уверенно и сдержанно. — Дело не в жилье или деньгах, дело в… — У тебя кто-то есть, — слова вырываются сами, теряя форму, значение, приобретая вес и осознание уже в воздухе, на пути к ушам Тэхёна. Чонгук перестает слышать собственный голос, все за спиной Тэхёна становится размытой картинкой без цвета и звука. Он теряется. Тэхён все замечает и прижимает к себе, срывая с губ Чонгука едва уловимый всхлип.  — Нет. Никого у меня нет, глупый. Он глупый, а еще уязвимый. В конце концов он двадцатилетний студент, признавшийся в любви человеку своего пола с перечнем обязанностей, одна из которых — сам Чонгук. От этого становится кисло и хочется отвернуться. Но Чонгука прижимают плотнее, укутывая в кокон тепла и парфюма, которым хочется дышать часами напролет. Чонгук расслабляется и слушает, как Тэхён дышит, как за ребрами неровно стучит сердце. Это дарит шанс на существование «них», а не каждого по отдельности. — Просто… Ты уверен?  Шутка снова становится шуткой, все такой же несмешной.  — Что ты сказал? — злость в теле набирает обороты так стремительно, что темнеет перед глазами, хоть на горизонте и появляется солнце. — Ты уверен, что чувствуешь что-то ко мне?  — А для тебя поцелуи ничего не значат? Ты целуешься с каждым встречным, давая почувствовать, как сильно хочется зайти дальше? Ты можешь просто так собирать с кожи мурашки, когда не хочешь себе человека целиком и полностью?  Чонгук не разочаровывается. Он просто злится и не может поверить. Неужели правда?  — Чонгук, я не это имел в виду. — Тогда, будь добр, объясни глупому мне, что же именно ты имел в виду, — кричит. Громко, до оседающего голоса к концу фразы. До упершихся рук в грудь Тэхёна и начинающих влажнеть длинных ресниц.  — Я не имею права такое спрашивать, — Чонгуку хочется закричать, что он имеет право на что угодно, когда дело касается него. Он готов принадлежать всецело, до последней клеточки тела. — Но это сейчас важно. Ты целовал когда-то парня? Был с ним? Ты понимаешь весь объем проблем, когда два человека одного пола вступают в отношения? Возможно, Тэхён перегибает. Возможно, Чонгук вовсе не хочет с ним отношений, но нужно спросить и узнать все сразу. Если не сейчас, то потом может быть слишком поздно. Со слезами не слепой надежды, которые почти срываются с ресниц, обрамляющих темные угольки глаз напротив, а со слезами разочарования и боли, которую Тэхён никогда не причинил бы Чонгуку намерено.  — Да, целовал. Минут семь назад и хочу еще столько же каждый раз, когда буду видеть того, кого хочу целовать. А это только один. Знаешь, у него ужасный характер, но самые теплые руки и, как оказалось, мягкие губы, о которых не получается не думать, даже когда он говорит какой-то бред, — Чонгук обижается. Совсем по-детски, но Тэхёну хочется улыбнуться. Он первый. Первый, кто поцеловал, кто касался его губ, и первый, кто услышал тяжелое дыхание от легкого возбуждения.  Чонгук у Тэхёна тоже первый. Нет, он раньше целовался. Но никогда не любил. Для Тэхёна Чонгук первый, кто смог пробраться в самое сердце и затопить там каждый уголок своей яркой улыбкой и громким смехом.  — Ты хочешь? — больше в вопрос нет смысла вставлять дополнительные слова. И без них все понятно. — Хочу. — Мне нужно задать вопрос полностью? — Тэхён обхватывает слегка влажные щеки, отделяя голову Чонгука от своей груди. Рубашка помялась, а под ней ребра распрямились и выпустили сердце из клетки. Свободно.  — Нужно. Чонгук смотрит в глаза Тэхёна и шмыгает носом. У него первый раз. Ему нужно официально. Со всеми лишними словами, глупыми звуками и ненужными вопросительными интонациями. — Ты будешь моим?  — Буду. И подается вперед, чтобы поцеловать. Один раз попробовал и хочет еще, еще, еще и еще. Солнце уже светит над горизонтом, затапливая своими лучами проспект, где иногда появляются машины, быстро скрываясь в перекрестках и улочках. Они стоят и обнимаются, даря тепло, которое так необходимо сейчас разделить на двоих.  Пусть Чонгук хоть десять раз будет ребенком богатых родителей, это ни за что не изменит тот факт, что Тэхён для него стал не просто личным водителем.  Он разделит с ним тысячи поцелуев, первые эмоции от концерта любимой группы, впервые в жизни испечет печенье.  Тэхён впервые будет учить кого-то водить машину и станет послушным пассажиром, сидящим рядом с личным счастьем, которое больше не нужно в очередной раз забирать из клуба, где Чонгук пытался заглушить громкие мысли о любви к одному личному водителю, а нужно лишь долго-долго обнимать, покрывая теплые щеки поцелуями, полными любви и обожания. Теперь нет нужды смотреть в зеркало заднего вида, потому что Чонгук сидит рядом и смотрит пристально в ответ, не способный налюбоваться своим человеком.  Мужчиной старше него на девять лет, но любящим впервые, как самый настоящий ребенок. Главное, что его любят также по-детски необъятно в ответ.  Правда ведь?