Комфетюрный

Сону не глупый. Он в меру наивный, доверчивый под гнетом жестокой реальности, и все же далеко не глупый — он чувствует больше, видит дальше, слышит не ушами, а сердцем, что хуже в разы, когда дело касается личного. Третьи сутки с последнего «глаза в глаза» ощущаются донельзя неправильными, когда юноша молчаливо сверлит взглядом мертвенно бледные скулы и обнадеживающе подрагивающие ресницы. Сону не глупый, и потому в который раз шепчет Рики, что тот не виноват ни в чем, а дело в другом совсем, более глубоком и неприятном, ведь по-иному проклятие и не опишешь. Сону, опять-таки, не глупый, а посему безрезультатные попытки снять чужие чары оставляет позади, так как они не приносят ничего, помимо смазанных картин травмирующего прошлого и тающей на языке горечи. Сону, уверяет сам себя, не глупый, и по этой причине находит достаточно подозрительным резко притихшее сборище сектантов, что, несмотря на приближение даты «х», не спешат показываться на горизонте и прикладывать руки к необходимому им антихристу. У них есть план, этот факт неоспорим, с какой бы стороны ни смотреть, и все чаще Ким ловит себя на мысли, что Хисын, не приходящий в сознание более двух дней и ночей, по рукам и ногам связан с их идеей по завоеванию юноши. Но голова пуста, а сказать, что именно в мыслях злоумышленников — заветное, но недостижимое желание. Между делом, трое из их постоянной команды, в противовес самому вампиру, казалось бы, не спят вовсе — Сону бы найти в себе силы поддержать, но всякий раз, видя кого-либо из них, он молчит и кусает налившиеся кровью губы. Сонхун никогда не разговаривает с ним, когда находит себе место в кресле у кровати с противоположной стороны от антихриста, но по глазам читается гораздо больше, чем он мог бы произнести. Ким в очи не заглядывает, начиная со вторых суток, ибо личное, ибо тяготящее. Чонвон же любит поговорить, вещает активнее и расторопнее обычного, однако честности в его словах ни на грамм, а улыбка трещит по швам с каждым новым словом. Сону слушает, но ничего не говорит в ответ. Яну спокойнее. Рики, что ж, отличается от обоих: он говорит, но не много, он плачет, но беззвучно, он обнимает, но обессиленно. Ким обнимает его в ответ, поглаживает по голове, пусть и задыхается в глубокой печали. — Он для меня как отец, — признается как-то Нишимура, невидящим взглядом скользя по одинокому, словно бездыханному силуэту. — И за все, что он сделал для меня, я ответил ему недоверием и вспышкой агрессии. Ким ничего не отвечает ему в тот момент, но неволей задумывается о том, что Чонвон и Сонхун, по сути, такие же: и для них Хисын был если не родителем, то старшим братом. Ли был тем, кто пришел на помощь в нужное время, кто не оставил потерянных и сломленных на произвол судьбы. Важно ли то, было ли сделанное от чистого сердца или же в силу скрытых мотивов? Сону сомневается. А Рики, когда жалобно всхлипывает в чужую футболку, понимает, что нет, не важно — Ли хороший человек, и даже если все они были собраны вместе не случайно, он готов пойти за старшим и в огонь, и в воду. Потому что всем обязан. И, наверное, именно признание Ни-Ки подталкивает юношу к тому, чтобы в полночь оказаться у кровати бессознательного чистокровного и вновь прижаться лбом к чужому, шепча незамысловатое заклинание. Не для того, чтобы снять проклятие, над которым он не властен даже с учетом всего того могущества, что было ему даровано, а для того, чтобы найти ответ на простой вопрос: кем является ведьма, наложившая чары? И он Хисыну обязан. Всем шестерым обязан. Он готов на жертвы, лишь бы люди, ставшие ему родными за столь короткий промежуток времени, смогли вдохнуть полной грудью и остановиться на мысли — все кончилось. — Честно, раньше я подобных чар не накладывала, — шепчет знакомый по отрывкам женский голос, — впрочем, я вовсе не была сильна в колдовском искусстве. Не могу нынче сказать, чем отзовутся последствия. Возможно, ты умрешь на месте — маловероятно, но как сладко. А может, потеряешь себя, став немыслящим монстром. Надеюсь, я смогу лицезреть это. Хисын дышит тяжело, пока чужая нога давит на его грудную клетку, и, кажется, пошевелиться не может под напором силы не менее нечеловеческой, чем его собственная. У ведьмы, д'Арагон, глаза зеленые и яркие с недавних пор, а черты лица донельзя знакомые, напоминающие... Сону хрипло выдыхает, но тут же спохватывается, когда картина перед глазами начинает тускнеть, а видимое изображение искажаться: ему стоит быть аккуратнее, дабы не потерять необходимую связь. В конце концов, скудный опыт показал, что использование одного и того же заклинания дважды без перерыва чревато плохим самочувствием и уже знакомым ранее чернильным месивом на паркете. — Графиня, — окликает мужчина средних лет, восседающий в кругу, стоит предположить, особо значимых людей для собраний «Veritas odium parit». — Где же господин Ли? — Ах, это! — женщина прикладывает правую руку, облаченную в ажурную перчатку пошива наивысшего качества, к измазанным алой помадой губам и притворно жалостливо опускает плечи, портя осанку в жесте глубокого траура. — К сожалению, наш предводитель, Ли Хисын, первородный собственной персоной, предал нас, братья и сестры, предпочитая отступиться от целей «Veritas odium parit» и идти омерзительно праведным путем! По зале разлетается шепот — люди в недоверии, люди недовольны, людям любопытно, а в любопытстве нет ничего хорошего. Робы длинные, но не скрывающие дрожь и нервное постукивание пят по напольному мрамору. Робы те же, что и на злополучной картине; чтоб ее, найденную по нелепости, чтоб самого Сону, предложившего искать нить для распутывания клубка там, где все началось, и чтоб Чонвона, который согласился на авантюру, казалось бы, лишь для того, чтобы воплотить в реальность пакостливое желание увидеть Кима в сомнительном амплуа — то было совсем необязательно, оглядываясь назад, и если бы юноша подумал, допустил вариант другой, он бы не оказался здесь и сейчас. — И что же? — омраченное смесью легкого неверия и просачивающегося сквозь тон омерзения. — Как же быть нам, Мадам? Кто же возглавит собрания, коль чудовище отреклось? — Не стоит волнений, дамы и господа, — режет писком почти что восторженным, но по этикету все же более сдержанным — дворянское воспитание по принципу напоминает дрессировку. — Я, д'Арагон, была избрана и одарена силами, способными сравниться с неоспоримой мощью чудовища-отступника! И, как истинная слуга Церкви Тьмы, а также ныне та, что слышит голос Владыки (стоит предположить — Дьявола, пускай и использование данного термина может быть ошибочным, учитывая то, что вселенское Зло в каждой религии носит свое именование), я лично приму участие в исполнении пророчества — без сомнений отдам в жертву когда-либо любимое и стану той, кто даст жизнь ребенку, рождаемому ради великой цели, ради уничтожения земли обетованной. Словно обжигаясь об услышанное, Ким рефлекторно отступает к стене за спиной, но оступается и скользит по паркету до тех пор, пока не оказывается в горизонтальном положении и с оттенком боли на испуганном лице. Делать поспешные выводы, он готов поклясться, не в его стиле, а если и в его, то только в тех случаях, когда факты неоспоримы, однако даже с учетом отсутствующих паззлов, необходимых для заполнения пустующего пространства в картине происходящего, он неволей тянется к варианту сумасшедшему, и тем не менее, к величайшему сожалению, на языке оседающему правильнее всего. Знакомые черты лица, а именно нос и линия челюсти, видимые в зеркале каждый божий день, и также слова ведьмы о том, что ей дано породить антихриста, пусть и оставляют место для воображения, однако итогом любой попытки восстановить отсутствующие знания личными доводами в любом из случаев приводит к одной мысли — она, ведьма, заколдовавшая Хисына и являющаяся нынешним врагом всего человечества, по совместительству является ему, Сону, родной матерью. И даже допущение, что все это лишь клубок нераспознаваемой лжи, ведь внешность ее более европейская, никак не помогает, потому как отец его не человек вовсе и, в целом, слепить из него мог все, что угодно. Хоть кентавра, захоти он! Юноша ожидает, что на образовавшийся после падения шум отреагирует Джейк или же Джей, вызвавшиеся караулить его у двери «на всякий случай», однако за пределами комнаты и шороха не слышно, что не может не волновать — зная их, а Сону, сильный в эмпатии, неволей изучил каждого, с кем контактировал прямо, оба бы сорвали с петель единственное препятствие, лишь бы убедиться, что с младшим все в порядке. Этого не происходит. Подозревающий неладное, Ким медленно поднимается на негнущихся ногах, силясь оставить размышления о важном до того момента, пока не убедится, что с друзьями все в порядке, и семенит к двери. Медленно поворачивает ручку, отворяет и осматривается — пусто. Оглядываясь на вампира, скрытого за пухом увесистого одеяла, купленного Джеем по случаю, юноша шумно выдыхает и ступает в коридор, прикрывая за собой дверь настолько тихо, насколько это возможно — не страшно разбудить, он уверен, что это в целом невозможно, и все же душа шепчет быть тише, нерасторопнее. Размеренными шагами он направляется к одной из общих комнат отдыха, где они с Чонвоном играли в карты около трех часов назад, но не находит никого, а в других помещениях, проверенных в спешке из нарастающей на сердце бури, ситуация не сильно отличается, что уже не настораживает, а пугает. Последняя догадка о местоположении знакомых — кабинет Хисына. Мало ли, решились все же осмотреть чужие вещи в попытках найти разгадку к тому, что и кто послужил причиной страданиям первородного. Маловероятно, но выбор невелик. Только находит юноша там не желаемое, но до поры до времени вполне достаточное, ведь: — Хосок-хен! — с ощутимым облегчением. — Боже, я так испугался, когда понял, что один на этаже! Они вышли куда-то? Не в кафе, я надеюсь, иначе я обижусь. Нехрен без меня идти! Сону пытается звучать радостно, ведь, честно, понятия не имеет, в курсе ли старший того, что происходит с его другом в последнее время, однако к концу своего монолога резко затихает, впадая в небольшой ступор. Чон, кажется, выглядит слегка... иначе? И улыбка его, ранее светлая, почти что солнечная, напоминает более хитростную, нежели искреннюю. — Не волнуйся, они в порядке, — комментирует старший чужую заминку, интерпретированную по-своему, — в отличие от бедняжки-чистокровного. Ну и ну, до чего же доводит неуверенность взглядов! Останься он с нами, сейчас бы не расставался с человечностью. Хосок тянет уголки губ выше, словно делится чем-то по-настоящему забавным, а после, похлопав по дереву стола, присаживается на его край, при том сметая стопку пылящихся документов. Они разлетаются по помещению пухом, медленно опадая к белесым половицам, и некоторые теряются под диваном или же в щелях между полом и навесными полками, что волнует где-то на затворе сознания — Хисыну не понравится это, надо будет помочь собрать. Только сейчас это настолько же важно, насколько и покалывание в глазах, рождаемое собирающимися у уголков слезами. Все происходит слишком быстро, чтобы Сону мог осознать и обдумать, отчего он теряется и попросту не знает, как именно реагировать и что отвечать. — «С нами»..? — недоверчивое; нет, Ким не хочет верить в то, что видит и даже слышит. Хен, бывший близким другом Хисына долгое время, и хен, не раз баловавший его самого — один из сектантов, посланный годы назад ради одной-единственной цели? Бред! — Не можешь поверить? — Хосок дует губы в миловидном жесте, но в глазах, непривычно чернильных, Сону не находит ничего, кроме омерзительной издевки. — Признаю, я был хорош в отыгрываемой роли. Настолько, что Хисын, привыкший сомневаться во всем, и глазом не моргнул, соглашаясь называться моим другом, а ты, одаренный способностью чувствовать больше, не обратил никакого внимания на то, что во мне не видишь ничего кроме того, что я показываю. Глупость или наивность? Даже не знаю. — С самого начала, — язык заплетается, в горле пустынная буря — хочется пить, но Ким не уверен, что сумеет проглотить необходимую жидкость, находясь в подобном состоянии, — ты дурачил нас. Я думал, что мы друзья. Ты всегда поддерживал меня... ты всегда поддерживал хена! — Все ради благих целей, — пожимает плечами Чон, а юноша перед ним всхлипывает в ответ. — Однако, справедливости ради, не буду спорить, что я к вам успел привязаться. Думаю, именно поэтому твои друзья живы. И именно поэтому я надоумил госпожу Арагон заключить небольшую сделку, от которой ты не сможешь отказаться, а не брать тебя более грубым методом, раз предыдущие не сработали. Сону сглатывает. Сделка? Согласится? Черта с два он позволит сектантам помыкать собой! Но это мысли поспешные, излишне самоуверенные, потому что: — Она снимет проклятие с Хисына, — на одном дыхании, а Ким, кажется, дышать и вовсе перестает. — К тому же, не тронет никого из твоего близкого круга. Включая того паренька, Таки, которого я все-таки решил придержать в заложниках для ускорения переговоров. — Я согласен, — цедит сквозь зубы до того, как Хосок переходит к требованиям — они, если так подумать, очевидные, да и не имеют значения, когда Ким знает, что на кону. Исцеление Ли — это одно. Тоже немало важное, и тем не менее и рядом не стоящее с сохранностью Такаямы, который никак не относится к происходящему — господи, да он жертва обстоятельств, и Сону готов жертвовать всем, лишь бы его, абсолютно невинного, не коснулось ничего по-настоящему пугающего или смертельного. В конце концов, Ким знает, как предотвратить исполнение пророчества. В чем-то Сонхун с Джейком были правы. Лишь бы близкие остались живы. Лишь бы отражение, или же второе «я», не перечеркнуло планы. Но об этом задуматься можно и после.

***

Ким ощущает себя непривычно в помещении, напоминающем религиозное сооружение по своей структуре, но, очевидно, служащем для целей слегка иного рода, однако не опускает головы, проходя мимо потрескавшихся скамей, и не отводит взгляда, упираясь в мягко подрагивающее пламя свечей и несколько перевернутых крестов, что, по его скромному замечанию, являются не больше, чем декорацией — едва ли Злу есть дело до подобных мелочей, имеющих смысл разве что в дешевых фильмах ужасов. Он, признаться, был уверен, что никто не будет с ним церемониться, несмотря на весомое предназначение, и тем не менее оказался не совсем прав — люди, сектанты, не кланяются в ноги, и все же смотрят с неким благоговением, словно бы видят в нем, щуплом и практически беспомощном перед судьбой, яркое будущее. И им, кажется, нет дела до того, как отчаянно Сону сопротивлялся и убегал от, по всей видимости, неизбежного; его это не то чтобы ошарашивает, но слегка напрягает, потому как совсем нелогично превозносить того, кто самолично выступал против и даже, вспоминая битву последнюю, убивал, лишь бы не оказаться там, где он стоит здесь и сейчас. Впрочем, собрания «Veritas odium parit» в целом лишены какой-либо логики, если углубляться. Ближе к стене, там, где в церквях обыденно алтари стоят, облаченная в черный бархат фигура наполняет два вычищенных до блеска бокала вином, и Ким понимает, что один из них — для него. — Я несовершеннолетний, — его голос звенит подобно колоколу в двенадцатый час, но юноша и бровью не ведет. Вся ситуация вводит в ступор, а сердце делает кульбиты не из страха, но из волнения — Сону понятия не имеет, где именно он находится, ведь плотная повязка на глазах не давала обзора, а связанные за спиной руки не позволяли стянуть мешающую ткань, пока внедорожник покидал пределы притихшей организации и держал свой путь в неизвестное направление. Хосок не был груб с младшим, не связывал запястья между собой до глубокого синего оттенка на коже, и тем не менее оттого условия лучше не становятся. — Полно, дитя, — тот же голос, что и в видениях, отчего мурашки ползут по спине противно. — Не имеет значения, сколько тебе лет — коль женщина предлагает тебе выпить, было бы грубостью отказаться, не думаешь? Капюшон сползает с поседевших волос медлительно, словно удерживаемый одним лишь желанием накалить обстановку до невозможных ста градусов по Цельсию, но стоит шуршащей ткани коснуться плеч, а лицу обнажиться, как Ким съеживается, отступая на шаг. Он упирается спиной в широкую грудь Чона, улыбающегося ярче при взгляде на главу, и запоздало понимает, что сам загнал себя в ловушку, пускай и выбор его был невелик. — В современном мире вполне нормально отказывать в том, чего делать не хочешь, — храбрится; в конце концов, смелость — последнее, на что он может надеяться. Хосок упоминал сделку, и Сону должен быть холоден и рассудителен, чтобы не позволить обвести себя вокруг пальца. — Ты не подходишь современности, — фыркает женщина, заправляя прядь серебристых волос за ухо. Она, знает юноша, намного старше видимого, но выглядит на пятьдесят, отчего в голове возникает вполне разумная мысль — она стареет медленнее, ее век дольше человеческого, однако при том она вовсе не бессмертна, какой хочет казаться. Иначе бы не было седины, иначе морщины не обрамляли ранее молодое лицо. И... — В конечном итоге, ты ведь тоже д'Арагон. Будь здесь твоя сестра, она была бы счастлива разделить с тобой заморские истории, ах!.. лишь будь она так же бессмертна, как и я... Mais c'est si rare... malheureusement! Он, разумеется, слышал об этом ранее, стоит вспомнить одну из причин его нахождения здесь, и тем не менее словно задыхается, когда пропускает сквозь себя чужие слова. Миллионы вопросов застревают в горле, теряясь среди водоворота противоречивых эмоций, и Ким без сомнений отрекается от желания задать самый значительный: каким образом он появился на этот свет? Каким образом она, ведьма, забеременела от чего-то неведомого? Магия — слишком просто и очевидно. Правильно, без сомнений, однако далеко не так однозначно, как ему необходимо. Сможет ли юноша спросить позднее? А будет ли это иметь смысл? Ему, между делом, хочется усмехнуться с шальной мысли о том, что его отражение и само могло бы поведать подобное, чтобы посеять раздор и добиться своего гораздо раньше, но он упрямо молчит. Не время, не место. — Я не принимаю себя за вашего сына, — Сону честен настолько же, насколько и сама Мадам. Он считывает эмоции, не скрытые за злосчастным отваром, и лишь сильнее напрягается, так как странность отсутствия чар на его так называемой матери не может не волновать — было бы логичнее скрываться, не так ли? Чего она добивается? — Ах, дитя, — сетует она, — знал бы ты, как тяжело слышать подобное от родного ребенка! Впрочем, я могу понять тебя — я была ужасной матерью, позволила тебе расти вдали от родной крови. И я жалею об этом, клянусь, но на то была воля твоего отца! Это что — сожаление? Ким вздрагивает, отворачиваясь, и сжимает меж пальцев ткань помятой толстовки. Может ли он доверять ведьме? Может ли поддаться чувствам? Может ли, самое главное, поверить в то, что она — его родная мать без всяких сомнений — действительно питает к нему любовь и сожалеет о том, через что пришлось ему пройти за столь короткий промежуток времени? Это бред! Он не должен поддаваться, так ведь? Он не хочет следовать пророчеству, не хочет становиться причиной бедствия. И даже узы, коим не дано оборваться, не станут причиной его повиновения судьбе. — Хосок утверждает, что вы готовы к сделке, — это важнее, точно; и не имеет значения, что говорит д'Арагон, пока она является лидером противных сектантов и той, кто посмел навредить Хисыну, повинному лишь в том, что не желал следовать навязываемому. — Давайте заключим ее — я вынесу свои требования и приму ваши. Если сейчас вы отступитесь от своих прежних слов или же мы не сумеем прийти к соглашению, можете быть уверены, я убью каждого, кто здесь находится, включая вас, матушка. Смех ведьмы противным эхом разносится по помещению, но Сону и бровью не ведет с подобной реакции — он знает, что звучит глупо и несуразно, будучи семнадцатилетним мальчишкой с мимолетным опытом за спиной. Но также он знает, что если в его силах снести все существующее к пустому «ничего», то и принести смерть всем здесь присутствующим он способен. В конце концов, он уже убивал. Это отвратительно, это неправильно, но это неизменимая истина, с которой ему следует смириться, если он хочет продолжить свое существование. — Добро, — кивает она спустя мгновения веселья. — Избавить Хисына от проклятия, оставить твоих camarades в покое, верно? — Сперва, — он поворачивается к Хосоку, словно ответ ему нужен с его уст и ничьих более, — где они? Что ты с ними сделал? — Ничего пугающего, — пожимает плечами старший, — они там же, где и были — в здании организации; это ты в час нашей встречи был в иллюзии, очаровашка. А Таки, что ж, действительно находится у нас в руках, пусть и в другом месте, подальше. Но и он в порядке, клянусь честью. — И дорого стоит твоя честь? — Уж не дешевле тебя. — Прекратите, — рубит сплеча д'Арагон, и Сону отчего-то затихает, отступая от распаленного начинающейся словесной перепалкой Чона — он и сам не может объяснить собственное послушание, но упрямо сводит все к мыслям о том, что это было его решением, независимым от прямого приказа ведьмы. — Я согласна на твои условия. Большой роли пешки организации для нас не играют, а Ли, что ж, так и быть, заслуживает помилования, коль этого просишь ты, дитя. Полагаю, ты прекрасно знаешь, что я попрошу взамен. — Просветите, — звучит на выдохе; он, как и предполагается женщиной, представляет ее требования, однако решается уточнить больше из вежливости и, разумеется, желания получить однозначный ответ. — Ты останешься с нами, Сону, и станешь частью «Veritas odium parit». Также, когда наступит время, а впрочем, осталось уж без малого два дня, ты исполнишь свое предназначение. Это все, чего я прошу. Без малого два дня. Ким ощутимо напрягается, ведь дата не сходится с той, что была увековечена устами вампира и помечена самим пророчеством сквозь прозрачную пелену метафор — как оказывается, в древних письменах — по крайней мере, в наистрашнейших — читать между строк легче, чем интерпретировать текста некоторых писателей. Женщина улавливает его замешательство: — Пророчествам свойственно меняться. Ким лишь кивает, пряча взгляд в винтажных рамах, украшающих стены обжитого извергами помещения. Он, верит, понимает прекрасно, во что ввязывается и чем именно для него это закончится. Но действительно ли все настолько просто?

***

Начало конца всегда ощущается на языке горечью.

Не смотри в зеркала, не сталкивайся взглядом с отражением.

Отчего же?

Происходящее кажется сюрреалистичным, когда он, сидя в том же кресле и у той же кровати, что и последние дни, вглядывается в острые черты и царапает верхним клыком обветренную кожу нижней губы — возникает мысль, не причудилась ли ему встреча с родной кровью (а родной ли, коли привиделась?), но она тонет в мерцании перекатывающегося между пальцами бутылька. Способ снять проклятие и принести себя в жертву бьется о тонкое стекло с каждым неаккуратным движением. Но, повторяясь, действительно ли все настолько просто?