бархатные гробы, дробовик во рту и пальцы в шоколаде.

Пока горизонт облизывается несчастным холодным клочком закатного света, Нил медленно вбивает гвозди в крышку гроба. Скорее, это даже не гвозди — так, кнопки, которыми закрепляется бархатная драпировка. Почему-то все гробы в памяти Нила были отделаны винным или синим бархатом. Мода? Возможно. По последнему писку дизайнеров похоронного бюро. Шик разложения. Шоколад тает на пальцах, но Джостен всё равно смотрит вперёд и немного вбок, где с пустой зажигалкой чертыхается Эндрю. Этот предпочитает упрямо палить бархат посмертного ложа — живое воображение рисует медленно вызгорающие лёгкие и сереющую кожу. Тычки окурками в ладони. Бычки на лестницах. Только всё равно оба они в конце окажутся в одной дыре. Эндрю швырнул опустевший пластиковый корпус за край, снимая с себя ответственность за дальнейшее существование уже бесполезной зажигалки и текуче полуобернулся к Нилу. — Чего угараешь? Джостен наконец почувствовал застывшие в едва заметной улыбке губы и лишь махнул ладонью в ответ, наконец съедая несчастную дольку молочного шоколада с карамелью и отклоняясь на спину. Локоть послужил отличной опорой, а закатный Эндрю вскинул бровь, как снимают предохранитель с пистолета и взводят курок. — Ты не ответил. — Просто представил, как твоя зажигалка срабатывает, а только сегодня заправленная машина вспыхивает. Славное зрелище, я бы посмотрел, — Нил пододвинул обёртку от шоколада к Эндрю, чтобы тот стряхнул на неё пепел, и принялся за следующую, отламывая дольку и парню. — Ясно, — Эдрю давит ухмылку в левую щёку и это уже выстрел. Из дробовика. В рот. — Было бы не менее славно представить, как ты умираешь от сахарного диабета, Джостен, но оставим фантазии как твой исключительный способ самовыражения. Двоих психов эта крыша не выдержит. Касание губ оказывается не менее огнестрельным, особенно когда к ним прибавляется рука в волосах на затылке. Это всегда длится достаточно недолго, чтобы Нилу не наскучило, и недостаточно долго, чтобы Нил смог насытиться. Но он не против.