Из огня

Бросив взгляд в зеркало, Дик поддёрнул высокий ворот дублета, расправил кружево. Так всё выглядело почти благополучно — если бы он собрался выезжать, набросил бы шарф и выбрал бы шляпу с широкими полями, с пышным сине-чёрным плюмажем, и ничей взгляд не остановился бы на его лице дольше положенного. Но, увы, он направлялся не на армейский смотр, не на прогулку, а всего лишь в кабинет монсеньора, и не было возможности скрыть ни ярко-розовые пятна под мочкой правого уха, на подбородке, спускающиеся к шее, ни тёмные корки на виске, над бровью. Хуан передал распоряжение монсеньора зайти к нему почти полчаса назад, медлить далее было бы не просто неучтиво, но, пожалуй, и трусливо — Дик не мог дать повод заподозрить себя в нерешительности. Одёрнув полы дублета, он тряхнул головой и не стал убирать упавшую на глаза чёлку, решительным шагом направился к двери. Коридор, широкая лестница, ещё коридор. Беззвучно вздохнув, Дик потянулся к резной деревянной панели на двери, стукнул коротко, отрывисто. Кончики пальцев покалывало. — Войди, — донеслось изнутри. Своего эра Дик застал откинувшимся на спинку кресла, вполоборота к письменному столу, привычно потягивающим вино мелкими глотками. Алва не повернул головы, не перевёл взгляда — легонько качнул в ладони бокал и опустил его на подлокотник. — Что скажете, юноша? Дик не нашёлся с ответом, пытаясь понять, что Алва от него хочет услышать — и тот недовольно поморщился, наконец поворачиваясь к нему. Давящий взгляд ввинтился Дику в лицо: — Меня интересует состояние вашего здоровья. — А… всё в порядке, монсеньор, — Дик дёрнул плечом, — я думаю завтра проехаться в город верхом. Лекарь сказал, мне уже не повредит. Он мысленно обругал сам себя: нужно ведь было сначала поблагодарить, Алва вытащил его… наверное, это был Алва, никто, кроме него, не сунулся бы в огонь. Вот только, если бы Алва не влез в горящий особняк Ариго, Дику бы не пришло в голову туда забираться — он сам не понял, что его толкнуло: желание сравняться с эром хотя бы безрассудной смелостью, если уж ничем другим, или стремление быть полезным, или, чем Леворукий не шутит, Дик и впрямь за эра тревожился… Как бы то ни было, слова благодарности всё же следовало произнести, и Дик уже раскрыл рот — но Алва заговорил раньше, тонкие губы слегка скривились: — Я вполне разделяю мнение почтенного мэтра. Вам уже мало что способно повредить, Окделл — учитывая, с какой Закатной изобретательностью вы изыскиваете способы навредить сами себе. Не могу сказать, что я в вас разочарован, вы и прежде давали мне не слишком много поводов составить о вас доброе мнение. Однако после Варасты у меня всё же мелькнула мысль, что из вас может получиться нечто занятное… как я вижу, напрасно. Дик дёрнулся, внутри всё сжалось — туго, болезненно, так, что не продохнуть. Кровь прилила к лицу. Щёки, лоб закололо, кожа натянулась, тонкая, нежная, едва зарастившая ожоги. Её будто снова обдавало нестерпимым жаром. — Ступайте, Окделл. — Монсеньор, я… — Более вы мне не понадобитесь до конца Весенних Ветров, можете проводить время как вам угодно. — Эр Рокэ! — Дик шагнул ближе, смахнул ладонью чёлку со лба. — Я же помочь хотел… — Я разве давал вам понять, что нуждаюсь в вашей помощи? Дик с усилием сглотнул: в горле сохло, будто его вновь разъедало дымом. Или — будто вокруг снова лиловая темнота, глаза не разлепить, слёзы текут не переставая, и лицо жжёт так, будто кто-то невидимый и безжалостный водит пламенем свечи прямо по коже, от виска к подбородку, выжигая бесконечно тянущийся узор. Тогда на плечах Дика, занемевших, вздрагивающих, лежали прохладные ладони, не давали сгореть, рассыпаться золой, и сквозь гарь, сквозь удушливый смрад чувствовался влажный горьковато-свежий запах. «Если хочется кричать — кричи», — голос был тихим и всё же пробивался сквозь темноту. Дику очень хотелось, но он крепче сжимал запекшиеся губы и мотал головой, и ладони осторожно, но крепко придерживали его, не давая сбросить повязки. Медленно, мягко перебирали его волосы, пропускали сквозь пальцы, мерно поглаживали затылок. Дика чем-то поили — он послушно открывал рот и глотал тягучую горьковатую жидкость, и боль притуплялась, размывалась, а потом он засыпал. И сквозь сон слышал тот же голос — настойчивый, спорящий с кем-то, и те же пальцы прикасались к его лбу и щеке едва ощутимо, прикладывая влажный лоскут. И после, когда боль ушла, сменившись почти столь же невыносимым зудом, эти пальцы прижимали его запястье к простыне, не давая дотянуться до лица, и Дик замирал, слыша легковесные, насмешливые слова, ни секунды не сомневаясь в их серьёзности: «Будете пытаться расчёсывать — привяжу ваши руки к спинке кровати, юноша. Вы, что же, желаете поразить вашу даму раз и навсегда, явившись перед её светлые очи исполосованным шрамами?» Дик не решался возражать, но в глубине души был почти уверен: шрамы останутся, что ни делай. Однако срок наступил, повязки сняли — решившись подойти к зеркалу, он увидел своё лицо, бледное, исхудавшее, но не обезображенное. Лишь несколько корок, покамест не отпавших, темнело на гладкой коже, да кое-где она была неестественно розовой — лекарь-мориск, улыбаясь уголками губ, вглядываясь с удовлетворением мастера в черты Дика, твердил, что за несколько недель пятна станут почти незаметны. Алва не пришёл, когда снимали повязки, и несколько дней Дик не видел его, не решался подняться к нему и постучать. И вот — Алва позвал сам, лишь затем, чтобы выказать — даже не гнев, всего лишь брезгливую досаду, парой насмешливых слов напомнить оруженосцу, что он не нужен в этом доме, его лишь терпят — вытаскивают из луж, как обронил однажды монсеньор… Дик поклонился — неловко, деревянно, не чувствуя собственного тела. Сделал шаг к двери, сделал другой, остановился, снова поворачиваясь к креслу. Глотнул побольше воздуха — и выкрикнул резкое, пронзительное «ааа!» Гитара на стене отозвалась недоумённым гулом, Алва потянулся, приложил ладонь к струнам. Убедившись, что гитара смолкла, он перевёл взгляд на Дика. — Как это следует понимать, Окделл? Вы решили отказаться от человеческой речи и подражать моей гербовой птице? — Вы говорили, чтобы я кричал, если больно, монсеньор, — пальцы Дика стиснулись. Алва поднял брови, но заговорил не сразу. — Ты же не хочешь сказать, что тебе больнее от того, что я сболтнул со злости, чем когда с тебя кожа сползала струпьями? — он коротко усмехнулся. — Я не поверю, не трудись. — Я тогда не хотел, чтобы вы меня слышали, — пробормотал Дик. Алва поднялся, подошёл ближе. Колкость ушла из его взгляда, он всматривался Дику в глаза внимательно, изучающе. Жёсткая линия подбородка чуть смягчилась. — Хорошо. Допустим, я… услышал сейчас. Дик уставился на него, боясь поверить, что Алва и впрямь это произнёс, что он, Дик, понял верно — а внутри что-то уже дрожало и выдыхало в восторге, как гитарная струна, поддетая ловкими сильными пальцами. — Будьте любезны и вы услышать меня, — сухо произнёс Алва. — Я обещал вам, что, пока вы у меня на службе, вы не станете чужой добычей. Понимаю, что всякому Человеку Чести было бы приятно поймать меня на лжи. Но вас, Ричард, я прошу не прикладывать к этому чрезмерные усилия — в конце концов, я всё ещё должен вам дуэль. — Я помню, эр Рокэ, — пробормотал Дик. Эр приподнял руку, протянул, кончики пальцев дотронулись до плеча Дика едва-едва, словно пробуя жар раскалившегося металла. У Дика, спустя несколько ударов пульса решившегося накрыть его ладонь своей, пальцы дрожали как у Арамоны наутро после попойки. Руки сжались накрепко.