Колокольчик в стальной оправе

      Харучиё думает, что с ним что-то не так. Он, наверное, болен, или в его генетическом коде есть какая-то серьёзная ошибка, которая проявила себя только сейчас. Он — альфа. Сильный, быстрый, смертоносный, буквально источающий из себя агрессивный лидерский феромон, и сколько Санзу себя помнит — всегда предпочитал омег, что заложено внутри него самой природой. Внешность Харучиё не портят даже шрамы в уголках губ, придавая всему его виду особый шарм, и приторно-сладкие омеги всегда ведутся на него, впрочем, как и некоторые беты.       Правда, чем больше Харучиё погружается в тёмные кровавые дела банды, следуя лишь за одним альфой, пред которым смог укротить даже свою лидерскую суть, тем меньше времени и сил у него остаётся на личную жизнь. Не то чтобы Санзу ищет себе постоянные отношения — ещё ни разу ни одна омега не вызвала в нём желания сделать её всецело своей, помечая собственным запахом, но со временем от него так громко стало разить кровью и чужой болью, что нежные омежки сами сбегали, боясь тяжёлого взгляда холодных голубых глаз, который давил на их сознание.       А потом что-то пошло не так, потому что Харучиё понимает — слишком часто задерживает взгляд на младшем Хайтани. А этот поганец, по неизвестной Санзу причине, начинает бесить его сразу же, как братья появились в организации. Слишком выделяющийся, слишком надменный, слишком соблазнительный, всё слишком… Когда Харучиё осознает, что думает о Риндо в этом ключе, задерживая свой взгляд на полных губах или густых ресницах, прикрывающих красивые аметистовые глаза, или — того хуже — засматриваясь на упругую задницу, если этот гадёныш расхаживал в офисе без пиджака, ему хочется перерезать себе глотку, до того нереальным кажется происходящее.       Он.       Запал.       На.       Альфу.       А то, что оба Хайтани имеют тот же вторичный пол, что и Харучиё, совсем не вызывает сомнений — слабые омеги не ведут себя так, как это делают братья: нагло, вседозволенно, чувствуя себя абсолютными хозяевами положения всегда и везде. Санзу это бесит до зубного скрежета, до израненных своими же ногтями ладоней, до обкусанных в кровь губ, но он не может не признать очевидного факта — оба Хайтани своё дело знают, и иногда — на общих заданиях — Харучиё позволяет себе засматриваться на то, как ведёт бой Риндо, как плавно и изящно двигается, как дразнит противника, точно нанося удары, не давая ни шанса на победу. Он напоминает Санзу хищника, которого номер два Бонтен хочет приручить; подмять под себя, и плевать на то, что они оба альфы.       Харучиё понимает, что в нём просыпается то, чего он не замечал за собой раньше — ревность, жадность и неутолимый голод, которые альфа никак не может унять. Санзу хочется взять Риндо, втрахать в ближайшую поверхность, оставляя на красивой смуглой шее засосы и укусы; хочется расположиться между ног Хайтани и отсосать ему — это вообще из ряда вон, потому что раньше Харучиё и представить себе не мог, что захочет обласкать кого-то таким способом. Всегда — всегда — минет делали ему, но не он! Санзу хочет вылизать Риндо, хочет ощутить: какой альфа на вкус, как ощущается его горячее нутро, обволакивающее член Харучиё? Он безумно хочет Риндо, понимая — сходит с ума. Даже преданность Сано не была такой подобострастной, как желание Санзу обладать младшим Хайтани.       В голову лезут грязные порочные мысли, потому что стоит Харучиё увидеть Риндо, как он перестаёт контролировать свою фантазию. Вот и сейчас: они сидят всем руководящим составом в зале собраний, слушая отчёт Хаджиме. Предстоит решить много важных дел, касающихся расширения их влияния во многих сферах деятельности, а также на чёрном рынке, но Санзу не может вообще сконцентрироваться на том, что говорит Коконой — Риндо сидит напротив, покусывая своими соблазнительными губами карандаш, и каждый раз, как Санзу замечает розовый язык, мелькающий меж губ — всё тело охватывает жаркий спазм наслаждения. Член болит от прилившей крови, а услужливая фантазия подкидывает горячие сцены, как все исчезают из зала, а Хайтани переводит взгляд аметистовых глаз на Харучиё, на которого, кстати, почти никогда не смотрит, и расплывается в улыбке. Он перелезает через стол, забираясь на колени Санзу и обнимая его за шею.       — Папочка, я соскучился, — томно тянет Хайтани, ёрзая бёдрами, заставляя Харучиё сходить с ума, потому что этот поганец ловко проезжается задницей по члену Санзу, дразнясь. — Пожалуйста, папочка, поимей меня, возьми прямо здесь, сделай своим…       Харучиё стискивает зубы, силясь не застонать, потому что в своей голове уже сорвал с Риндо всю одежду, осыпая смуглую кожу болезненными поцелуями-укусами — он хочет пометить Хайтани, оставить свой запах, и плевать, что Риндо — альфа. Он хочет вставить ему, вбиваясь в гибкое натренированное тело, слушать стоны и чувствовать, как Хайтани обнимает его ногами за талию, не позволяя отстраниться.       И вдруг лицо обдаёт жаром, потому что Харучиё встречается взглядом с аметистовыми омутами, смотрящими прямо на него.       — Чего уставился? — сразу же щетинится Санзу, прячась за защитной бронёй, состоящей из злости, раздражения и едкого сарказма. Харучиё сходит с ума, варясь в этом котле из отчаяния, боли и неуместной надежды, потому что Санзу не может избавиться от своего пагубного желания обладать младшим Хайтани.       — Да вот думаю, чего ты всё пялишься на меня? — лениво говорит Риндо, а Харучиё жадно вслушивается в его голос — низкий, красивый. У Хайтани наверняка самые охуенные стоны, а как бы он тянул имя Санзу, пока кончал под ним? Блять… — Никак, нравлюсь?       Харучиё застывает, думая, что его поймали с поличным, однако сразу же видит, как Ран пихает брата под столом, неодобрительно что-то говоря ему на ухо, и Риндо послушно затыкается, снова теряя всякий интерес к Санзу. А тот понимает, что это его злит — долбанный старший брат мешает даже малейшему контакту с младшим Хайтани, словно долбанный дракон, охраняющий своё сокровище. И так было всегда: стоило только Риндо расслабиться и начать хоть как-то взаимодействовать с Санзу, даже парой слов, как старший Хайтани возникал на горизонте, откровенно портя Харучиё всю малину.       Здесь что-то не так, иначе почему Ран так рьяно препятствует их общению? В конце концов, они работают бок о бок, им надо поддерживать хоть какое-то общение, но если возникает диалог с Санзу, то ведёт его исключительно старший Хайтани, не подпуская Харучиё к Риндо. Более того, номер два Бонтен вдруг понимает, что ещё ни разу не видел, чтобы младший Хайтани хоть где-то был один, всегда рядом Ран; стережёт его, как коршун, ломая на корню любое желание узнать поближе.       «Что ты прячешь от меня, малыш Риндо?» — Санзу раздумывает над этим вот уже несколько дней, сейчас провожая взглядом подтянутую фигуру младшего Хайтани, что идёт по коридору, быстро проскакивая мимо его кабинета. — «Беги-беги, чтобы я тебя не поймал, мой сладкий».       Теперь Харучиё всегда называет про себя Риндо своим, потому что не может больше противостоять этой разрушительной жажде; этому ужасному голоду, который проник не то что в мышцы — в кости, разъедая Санзу изнутри. Он хочет украсть Хайтани у всего мира, спрятать себе под кожу, чтобы Риндо понял, кем на самом деле становится для Харучиё — его смыслом, сердцем, душой.       Его королём.       Санзу вдруг выпрямляется в кресле, так резко, что в спине хрустит. Он смотрит в дверной проём на закрытую дверь кабинета Хайтани, а потом тянет носом, сразу же улавливая агрессивный сильный феромон Рана: старший Хайтани пах перцем, грейпфрутом и ледяной мятой. Этот запах неприятно жёг ноздри, и Санзу спешит прикрыть лицо рукавом, чтобы перебить эту вонь. Он знает запах каждого из альф, окружавших его: Сано пах холодом, дымом от костра и ароматом свежей выпечки, Какучё — дорогой кожей, сандалом и корицей, Коконой — кофе, кокосовым сиропом и жвачкой, Такеоми — сигаретами и тупостью, но это скорее личное наблюдение Харучиё. А запах Риндо не отпечатывался нигде, словно его и нет вовсе.       — Что ты прячешь, малыш? — Санзу подходит к двери и закрывает её, прислоняясь лбом к тёмной поверхности, чтобы привести мысли в порядок. Почему Риндо скрывает свой запах? И у Харучиё на этот счёт только одна догадка — с ним самим всё в порядке, просто младший Хайтани — омега. Лучше того, истинная омега Санзу, потому что в противном случае он вряд ли бы смог ощутить хоть какое-то влечение к мнимому альфе. — Хочу знать, как ты пахнешь, Риндо. Хочу смешать наш запах, помечая тебя.       Вариант того, что догадка может быть неверной, Санзу даже не рассматривает, вместо этого решая затаиться, чтобы подгадать момент и прижать Риндо к ногтю — рано или поздно, но Ран проебётся, или же Харучиё очень ему в этом поможет. ***       Весь правильно выстроенный мир Риндо Хайтани смог сломаться за одно идиотское мгновение. Знал бы он тогда, ещё во времена «Канто», что Санзу — его истинный, ни за что бы не согласился на работу в «Бонтен». Сталкиваться каждый день с тем, от кого идут сладкие мурашки по телу, — слишком рискованно. Хайтани понимает, что ещё немного, и он расколется, даст понять Харучиё, что готов на всё, лишь бы оказаться под ним.       Всех остальных смогли одурачить сильнейшие подавители и совсем не типичный для омеги внешний вид, но Санзу — не все. Он — его истинный, который на инстинктивном уровне ощущает тягу к Риндо, и точно так же не может ей противостоять. Хайтани ощущает на себе все его взгляды, особенно те, которые Харучиё пытается скрыть. Они все такие горячие и влекущие, что Риндо приходится прилагать титанические усилия, чтобы не начать дразниться ещё сильнее; на это, буквально, уходит вся выдержка Хайтани-младшего, который терпением не отличается от слова совсем.       Риндо откидывает голову на широкий подлокотник и прикрывает глаза, тяжело вздыхая. Это становится всё невыносимее, а подавители не действуют так, как надо. Плюс ко всему, впереди течка — и Хайтани придётся терпеть сильнейшую боль и отлёживаться в постели, чтобы его не поймали с поличным. Он закусывает губу, потому что запретные фантазии сами лезут в голову. И в них Риндо не приходится скрывать свою истинную суть от Харучиё; в них они жарко трахаются везде, где им захочется. Хайтани чувствует, что Санзу — дикий ревнивый собственник, и эта мысль приносит наслаждение, потому что омега внутри рвётся к своему альфе, хочет быть помеченной им.       На самом деле, если бы не Ран, то Риндо уже давно раскололся бы, сам себя на блюдечке принося Харучиё. На лоб вдруг ложится тёплая ладонь.       — Всё так плохо? — Хайтани-младший встречается взглядом с фиолетовыми глазами брата, стоящего около него с чашкой кофе, что вкусно пахнет карамелью.       — Подавители мне почти не помогают, а если он догадается, кто я на самом деле, то будет достаточно выпустить феромон, и сопротивляться я не смогу, — Риндо садится и берёт чашку из рук брата, отпивая ароматный напиток.       — В нашей деятельности опасно иметь постоянного партнёра, — Ран усаживается за свой стол, беря в руки пачку сигарет, а по кабинету плывёт вишневый запах. — Но и Харучиё не совсем обычный, согласись?       Глаза у брата светятся каким-то слишком хитрым блеском, будто он знает что-то, а до Риндо до сих пор не доходит.       — Он догадался, — как смертельный приговор. — Когда ты понял?       — В последнее время он вообще перестал пытаться хоть как-то взаимодействовать с тобой, если я где-то рядом, — это была их договорённость с самого начала, чтобы Ран всегда присматривал за братом, иначе неизвестно, что бы могло случиться, узнай кто о вторичном поле младшего Хайтани. — Но я постоянно замечаю, как он принюхивается — пытается отыскать твой запах, а Харучиё далеко не дурак. Ему не составит труда сложить два и два.       — И что мне в таком случае делать? — младший брат напоминает сейчас Рану беспомощного котёнка, которого оставили одного на произвол судьбы.       — Ты уже большой мальчик, Риндо. Рано или поздно это должно было бы произойти, мы ведь работаем вместе. И у тебя есть два пути: продолжать прятаться или сдаться. И, кстати, во втором случае ты приобретёшь себе в защитники самую злобную псину Токио, — усмехается старший. — Скажу честно, я от него не в восторге, но Санзу преданный, и этого у него не отнять. Если он вцепится в тебя, то уже не отпустит, но и других на пушечный выстрел не подпустит.       Риндо хмурится, думая, что в нём слишком сильно укоренилась мысль, что одному безопаснее, но с другой стороны — зачем врать самому себе, если Хайтани действительно хочет Харучиё? Их связь обоих делает зависимыми и нуждающимися друг в друге. Возможно, это тоже своеобразный оберег? Выжить любой ценой, зная, что тебя любят и ждут.       — А с чего это ты вдруг такой лояльный? — интересуется младший, но тут же догадливо усмехается. — Мицуя?       — Мицуя. И заметь, Риндо, в моём случае — Такаши действительно моё слабое место, через которое можно на меня воздействовать, а твой истинный — чертила ёбнутая, хуй кто сунется в здравом уме!       — Так мы со здравомыслящими и не работаем, — фыркает брат.       — С ними скучно. Так что ты подумай о своём признании, тем более — скоро течка, легче пережить будет.       Знал бы Ран, чем его слова тогда обернутся! Потому что течка у младшего Хайтани началась на день раньше, а старший в тот день был вызван на другой конец Токио — разбираться с обсосками, гнавшими товар на их территории. И вызван один, чего раньше не случалось, пока в приказы не вмешался один любопытный альфа, дождавшийся своего часа. ***       Когда жар начинает распространяться по телу, Риндо застывает, потому что течка у него была регулярной и раньше сбоев не давала, но, очевидно, когда твой истинный маячит перед носом, все системы в организме дают сбой. Хайтани слабо стонет, укладываясь головой на стол, потому что всё тело охватывает нарастающая с каждой секундой истома, переходящая в сильное возбуждение, и Риндо понимает — свои феромоны сдержать не сможет никак. Он лезет скорее в стол, чтобы достать подавители, но пачка оказывается пуста, и Риндо в шоке смотрит на неё, потому что точно помнит — таблетки были запечатаны, он положил их сюда на всякий случай, а сейчас ни одного блистера!       В нос вдруг ударяет сводящаяся с ума волна острого крышесносного аромата: кедр, мята и зелёное яблоко, и Риндо резко захлопывает ящик, поднимая глаза к дверному проёму, где стоит Санзу, лениво привалившись плечом к косяку. В длинных фактурных пальцах зажаты блистеры, а взгляд холодных голубых глаз направлен на Хайтани, и в них такой дикий голод, что Риндо чувствует — течёт, не в силах сдерживать себя. Харучиё жадно тянет носом, а потом заходит в кабинет, захлопывая за собой дверь и закрывая ту на замок.       — Ты так вкусно пахнешь, — говорит Санзу, подходя ближе. Он осторожен, мягок в своих движениях, хотя всё его естество сходит с ума, мечтая взять наконец-то Хайтани, а от его аромата — черника, молочный шоколад и мята — сносит крышу. — Мой истинный.       Риндо не двигается, смотря на Харучиё, что ставит руки на стол, и это сейчас единственная преграда, разделяющая их. Санзу пожирает его взглядом, раздевает, укладывает на стол и трахает, и от этих мыслей в паху всё сводит, а смазка выделяется в невероятных количествах.       — Я чувствую, как ты течёшь, малыш, — усмехается Харучиё, но ласково. Конечно, он злится на Риндо, потому что тот так долго скрывал свою природу, находясь буквально на виду у Санзу, но стоит подумать, что теперь этот роскошный мальчик принадлежит ему — внутри всё сладко ёкает, а вся кровь приливает к паху, делая член твёрдым и болезненным. — Так хочешь залезть на папочкин член?       «Тоже мне sugar daddy выискался», — думает Хайтани, но отрицать очевидные вещи сейчас — пустая трата времени, потому что да — хочет.       — Как ты понял? — голос охрип, а зрачок в аметистовой радужке начинает расширяться, потому что Санзу принимается расстёгивать пуговицы на жилетке и рубашке, оголяя красивое бледное тело.       — Иди сюда, — говорит Харучиё, протягивая руку к Риндо ладонью вверх. Парень какое-то время смотрит на неё, а потом вкладывает пальцы внутрь, и Санзу тянет его на себя, заставляя обойти стол. — Какой ты послушный. Может, поцелуешь меня?       Харучиё в один миг притягивает Хайтани к себе, зажимая между собой и столом, вклиниваясь торсом меж ног Риндо, что хватается руками за плечи альфы, смотря в потемневшие от голода голубые глаза. Возбуждение накрывает с головой, и Хайтани облизывается, с радостью видя, как от этого действия утяжеляется дыхание Санзу, неотрывно смотрящего на омегу.       — Ты меня с ума сводишь, — шепчет Харучиё, кладя руки на бёдра Риндо, крепче вжимаясь в его пах своим. — Я так сильно хочу тебя, малыш.       Хайтани не выдерживает первым, притягивая Санзу к себе и впиваясь в его губы голодным жадным поцелуем, зарываясь пальцами в длинные розовые пряди на затылке. Хватает миллисекунды, чтобы Харучиё перехватил инициативу, кусая Риндо за язык и сразу же втягивая в свой рот, посасывая и лаская. Они целуются долго, жадно, утопая в своём обоюдном желании обладать друг другом. Санзу дуреет от вкуса Хайтани, оседающего мягким покрывалом на всех рецепторах — такой вкусный, отзывчивый, чувствительный. Руки сами тянутся к одежде Риндо, и омега не сопротивляется, позволяя оголять себя.       — Ты мой, — жёстко произносит Харучиё, оставляя болезненный поцелуй прямо под линией челюсти. Через мгновение там расцветает багровый засос-клеймо, чтобы все видели — Хайтани занят. Тот запрокидывает голову назад, обнимая Санзу за плечи и позволяя метить себя. — Ты принадлежишь мне, Риндо. Повтори это!       — Я твой, — Харучиё прикрывает глаза, продолжая вылизывать и кусать красивую шею Хайтани, а по позвоночнику проносится огненная волна удовольствия. — Я принадлежу тебе…       — Хару, — он поднимает голову, смотря в пьяные от возбуждения аметистовые глаза.       — Хару, — получается так мягко, интимно, что у Санзу всё сводит внутри от идиотских бабочек, щекочущих крыльями его нутро. Он влюблён, влюблён так сильно, что уже не может представить своей жизни без Риндо.       — Я обещаю, тебе будет хорошо со мной, — шепчет Харучиё. — Я позабочусь о тебе, мой сладкий мальчик.       И словам альфы хочется верить, потому что такой человек, как Санзу, вряд ли станет разбрасываться подобными обещаниями, учитывая, что ему в обычной жизни плевать на всех окружающих, кроме Сано. Но не теперь, и Риндо готов воспламениться, как феникс, любуясь выражением лица Харучиё: нежным, чувственным, но буквально пропитанным диким голодом и вожделением, которые целиком и полностью направлены на Хайтани.       — И не смущает тебя, что я больше похож на альфу? — Риндо склоняет голову набок, дрожа под ласковыми касаниями Санзу, что усмехается и в одно движение разрывает рубашку на омеге, разводя полы в стороны. Взгляд голубых глаз скользит по красивому телу, по узору татуировки, останавливаясь на сосках. Харучиё облизывается, обхватывая чувствительную горошину пальцами и лаская, от чего Хайтани стонет, выгибаясь и потираясь пахом о член Санзу.       — Как только поймёшь, какой я ненасытный, станет понятно, почему мой истинный именно ты, Риндо, — Харучиё наклоняется, оставляя горячие мокрые поцелуи на ключицах и плечах Хайтани, стягивая с него ненужную вещь. — Сколько длится обычно твоя течка?       — Дней пять, — хрипло отвечает Риндо, а после глухо стонет, когда Санзу вновь его целует, кладя одну руку на пах Хайтани и поглаживая твёрдый член сквозь брюки и бельё.       — Прекрасно, сладкий, — Харучиё снова выпрямляется, ловко расстёгивая ремень и ширинку на одежде Риндо. — Привстань.       Когда Хайтани оказывается полностью обнажённым, Санзу думает, что до этого момента не видел настоящей красоты мужского тела, но Риндо, с его узкими бёдрами, длинными ногами и сочной задницей, определённо, был эталоном. Харучиё облизывается, глядя на внушительный член, истекающий смазкой — хочется отсосать этому гадёнышу, демонстрируя — только с Санзу ему теперь будет хорошо.       — Хочешь мой член, малыш? — Харучиё хватает Риндо за волосы, запрокидывая голову парня назад, а его руку кладёт на свой пах, прикрывая от удовольствия глаза, когда пальцы Хайтани сжимают его плоть, сразу же принимаясь наглаживать. — Блять, как хорошо!       — Хочу, — шепчет Риндо, сходя с ума от вида альфы перед собой. Хайтани заводит мысль о том, что скоро Санзу окажется внутри него, а достоинство у него выше всяких похвал: длинный, толстый, от члена исходит жар, достающий до самых костей в теле Риндо, и омега неосознанно подаётся бёдрами вперёд, ощущая, что столешница под ним вся влажная.       — Мой сладкий, — мурлычет Харучиё, снова целуя Риндо, сплетаясь с ним языками так тесно, что дышать было трудно. — Я с ума от тебя схожу.       Мгновение — и Санзу оказывается на коленях перед Хайтани, оставляя череду голодных поцелуев на внутренней стороне бедра парня, подбираясь к паху. Ладонью надрачивая омеге, что громко, бесстыже стонет, вскидывая таз навстречу ласкам Харучиё. Удовольствие множится в его теле, усиленное течкой и феромонами альфы, продолжающим распалять его. Когда горячее дыхание касается чувствительной головки, Риндо кажется, что он взорвётся, настолько это крышесносные ощущения, но потом Харучиё обводит плоть языком, пробуя и довольно мыча, и Хайтани теряет связь с реальностью.       — Давно хотел тебе отсосать, поганец маленький, — улыбается Санзу, почти мурлыча, когда чувствует руку Риндо в своих волосах. — Ты мой, и я дам тебе много удовольствия, обещаю. Не стесняйся, малыш, покажи, как тебе нравится.       Харучиё обхватывает член Риндо губами, обводит головку языком и играется с уздечкой и щелью, слушая загнанные стоны своего истинного, что — на счастье Санзу, — совсем не умеет себя сдерживать при сексе. Хайтани выгибается, хнычет и скулит, подаётся бёдрами навстречу умелому рту, так любовно ублажающему сейчас его член, и Харучиё думает, что убьёт любого, кто покусится на его омегу. За один вид на лицо Риндо, объятого наслаждением, можно душу продать, и Санзу готов заплатить эту цену.       — Пожалуйста, папочка, — зрачок расширяется, оставляя после себя тонкую кайму. — Глубже.       Харучиё про себя ухмыляется: «Запомнил же, засранец такой», а после расслабляет шею и послушно берёт глубже, встречаясь взглядом с пьяными от удовольствия глазами Риндо, что ухмыляется, обводит губы языком, а пальцами обхватывает свой сосок, лаская.       — Надеюсь, тебе всегда нравились развратные омеги, папочка, — Хайтани запрокидывает голову назад, буквально насаживая глотку Санзу на свой член, а тот закатывает от экстаза глаза — его маленькая грязная блядь. — Да, вот так, ещё, папочка…       Терпения не хватает, и Харучиё вскакивает на ноги, врезаясь в ухмыляющийся рот Хайтани жадным голодным поцелуем, а Риндо покорно раскрывается ему навстречу, утягивая в страстный дикий поцелуй. И пока Санзу хозяйничает у него во рту, Хайтани расстёгивает на парне брюки, выпуская на волю настоящего зверя. Пальцы обхватывают толстый ствол, размазывая по тонкой коже обильную смазку, и надрачивают. То же самое проделывает Харучиё, а потом обнимает Риндо за талию, приподнимая и заставляя оплести свою талию ногами.       Санзу, не прекращая целоваться с Хайтани, перемещает их на широкий диван, наваливаясь сверху на довольного собой Риндо, вплетающего пальцы в волосы Харучиё, не позволяя ему отстраниться от себя ни на миллиметр, но это последнее, что хочет сделать номер два Бонтен. Он наконец-то получил в свои руки того, кого так долго желал, и теперь ни за что не отпустит от себя.       — Хочу тебя вылизать, — говорит Санзу, и у Риндо закатываются глаза, когда ловкие пальцы легко раздвигают ягодицы и ласкают сфинктер, пачкаясь в смазке. — Как сильно ты течёшь, я от этого завожусь ещё сильнее.       — Пожалуйста, Хару, — Хайтани выгибается, шире разводя ноги, когда один из пальцев оказывается в нём. — Блять, нет, мне нужно больше!       — Какой жадный, — с восхищением произносит Харучиё, а потом заставляет Риндо перевернуться на живот и встать на колени. Санзу застывает, чувствуя, как член начинает пульсировать от возбуждения и голода. Хайтани под ним изгибается, смотря прямо в глаза, но Харучиё сосредоточен на пульсирующем красном анусе Риндо, истекающем смазкой, которая пахнет слишком сладко, являясь катализатором для альфы, издающего рык. Он хочет немедленно вставить Хайтани, ощутить жар и узость этого тела, созданного для него. — С кем ты спал до меня?       Омега отчётливо слышит в голосе Харучиё неприкрытую ревность и ярость от мысли, что кто-то мог касаться Риндо раньше него. Это… льстит.       — Ни с кем, — щёки заливает жар, но у Хайтани никогда не было подобного опыта — привык скрывать свою суть. На поясницу ложится тяжёлая ладонь, и Риндо выгибается сильнее, умоляя.       — Хороший мальчик, — удовлетворённо говорит Санзу, наклоняется и осыпает спину нежными поцелуями, медленно спускаясь к ягодицам. Он мнёт их, шлёпает, сжимает, пока язык и губы ласкают сфинктер Риндо, не перестающего громко стонать и просить ещё и ещё, а Харучиё хочет дать больше, потому что вкус омеги нереальный: нежный, сладкий, самый вкусный. Санзу обводит колечко мышц по кругу, проникает внутрь и усмехается, чувствуя ответное движение навстречу.       — Папочка, ну пожалуйста, — хнычет совсем разомлевший от ласк Риндо. — Возьми меня.       — С удовольствием, малыш, — Санзу приподнимается, вставая на колени и потираясь членом между ягодиц, заставляя Хайтани почти подлететь на месте от ярких ощущений. — Твоя жадная дырка так хочет меня, правда?       — Да я тебя хочу, придурок бешеный, — Риндо начинает злиться, потому что низ живота сводит не только от возбуждения, но и от боли. — Трахни меня уже, Харучиё!       — Хочу слышать от тебя эти слова каждый день, — произносит Санзу, размазывая по члену смазку, пахнущую персиком. Он подставляет головку ко входу, мягко толкаясь и пробуя. Мышцы легко принимают её в себя, но Харучиё всё равно рад, что поласкал малыша пальцами, растягивая для себя. — А тебе я буду говорить другие, Риндо.       — Удиви, — хмыкает Хайтани, прикусывая костяшки — даже от легкого проникновения всё тело сводит жаркой судорогой.       — Я люблю тебя, — он входит резко, на всю длину, но разморённый и подготовленный зад Риндо легко принимает в себя член Харучиё, а сам Хайтани громко надрывно стонет, чувствуя себя заполненным до краёв. Харучиё наклоняется, обхватывая шею Риндо пальцами и снова шепчет: — Я люблю тебя.       — Чёрт, — стоит Санзу начать двигаться, как все связные мысли оставляют Хайтани, и он тонет в огромной волне наслаждения, которая обволакивает всё тело, которое прямо сейчас имеет его альфа — Санзу Харучиё, до синяков сжимающий пальцы на смуглых бёдрах. Он двигается часто и мощно, выходя на всю длину, а после вгоняя член обратно, смешивая в унисон их стоны.       — Предпочитаю «любимый», — усмехается Санзу, запрокидывая голову назад и дурея от жаркой узости тела Риндо. Такой тесный, влажный, шёлковый внутри, идеально сжимающий своими стенками член Харучиё. — Как же в тебе хорошо, малыш.       — Ещё, пожалуйста, — пальцы с силой сжимают обивку, когда толчки усиливаются, а перед глазами пляшут золотистые звёздочки. — Мне так хорошо с тобой… любимый.       Харучиё зажмуривается, опускается вперёд и поворачивает голову Риндо к себе, целуя и продолжая трахать. Он совершенно теряется во времени, слушая стоны своего истинного и влажные звуки секса. Удовольствие разлито в пространстве, а они — две ягоды, плавающие в нём, пропитывающиеся насквозь, и это — охуенное чувство, их полное единение.       Ладонь обхватывает член Риндо, лаская в том же темпе, и омега громко стонет, изливаясь в руку Санзу, а потом чувствует, как альфа наполняет его собой. Они валятся на диван, сплетаясь в тесном объятии. Некоторое время молчат, наслаждаясь моментом, а Харучиё осыпает макушку Хайтани нежными поцелуями.       — Поедем ко мне, малыш? — говорит Санзу. — Я не хочу тебя теперь никуда отпускать.       — Забавно это теперь от тебя слышать, — но Риндо подаётся вперёд, оставляя поцелуй на подбородке Харучиё. — Сначала в аптеку, а то дети в мои планы не входят.       — В мои тоже, не хочу тебя ни с кем делить, — ухмыляется Санзу, а потом чувствует ласковые пальцы на своём лице. — Что?       — Это правда?       — Что правда, малыш? — Харучиё приподнимается, внимательно глядя на свою омегу.       — То, что ты сказал про каждый день?       Санзу ласково усмехается, притягивая Риндо к себе. Он смотрит ему в глаза какое-то время, наслаждаясь моментом их первого дня вместе.       — Я тебя люблю.       — В аптеку, живо, — и Харучиё смеётся, точно зная — совсем скоро он услышит то же самое от своего истинного.