Гиацинт и сирень

      Всем в Академии известно, что для того, чтобы получить научную литературу, нужно пройти девять кругов ада, либо же, иными словами, преодолеть бюрократический контроль аль-Хайтама. На словах все достаточно просто — возьмите форму для заполнения заявки, внесите в нее все необходимые данные и отдайте секретарю на рассмотрение, а там уж ждите одобрения или же отклонения прошения. Только вот дело в том, что зачастую потоки заявок на столе секретаря огромными стопками отбраковываются из-за мелких огрех каждого студента. Чуть-чуть здесь, немного там, и вот уже затесавшийся между этими косячными заявками отличник не получает запрошенную книгу. Также это зависит от настроения аль-Хайтама. Если оно хорошее, то найти его за рабочим местом просто невозможно, а если плохое, то заявки будут возвращены. Если аль-Хайтаму слишком лениво заниматься неоперившимися студентами, он может пропустить даже не слишком опрятные заявки, но если студенты, осмелев, начнут наглеть, то это может вызвать интерес аль-Хайтама, и уж тогда лучше всем сразу забыть о литературе для проектов и диссертаций.       В последнюю неделю, например, господин секретарь был не в лучшем расположении духа и на месте находился на редкость много времени. Было тому виной окончательное смещение его с поста исполняющего обязанности великого мудреца или жутко прилипчивый приторный цветочных аромат, заполонивший стены библиотеки — все одно, студенты всех даршанов страдали от этого одинаково. И если первое никак не изменить, то найти подлеца, протаскивающего в святую святых Академии запрещенку в виде цветов или какого-то стойкого ароматизатора было можно. Может, это улучшит настроение господина аль-Хайтама? Осуществить задуманное пытались многие, потому что от этого зависела буквально вся Академия, а после того как аль-Хайтам почти стал великим мудрецом, никто не осмеливался ему что-то предъявлять, так что оставалось умасливать. Ненавязчиво, незаметно, чтобы не привлечь его излишнего внимания.       Но там, где заканчивается зона ответственности аль-Хайтама, начинаются рабочие обязанности Сайно и других матр.       — Кое-какие студенты нашли вот это, — Аль-Хайтам не обращал внимания на явившегося к нему Сайно ровно до того момента, как голубой лепесток не упал с чужой ладони на страницы открытой книги прямо ему под нос.       Аль-Хайтам стряхнул лепесток в мусорное ведро, все также спокойно возвращаясь к чтению. Сайно закатил глаза, бросая следом ещё один. Аль-Хайтам поднял на него усталый взгляд:       — И как много их у тебя       — А ты как думаешь?       Он попытался вспомнить, как часто тело сковывали приступы, означающие образование новых зон цветения — раз? два? Гиацинты распускаются пышными соцветиями, так что даже одного приступа хватило бы для возникновения приличной горсти голубых лепестков. Кажется, за последнюю неделю его скручивало от боли где-то раза четыре. Что ж, тогда у генерала махаматры должно быть очень много улик.       — Оставь все как есть, — аль-Хайтам повторил действие, в этот раз откладывая книгу. Сайно положил на стол мешок с конфискованными лепестками.       — Тогда они докопаются до правды, — и сам нагнулся, вытягивая высушенный лепесток из-под рабочего стола аль-Хайтама. — Видишь? А это я отобрал, заметив как студенты буквально по сантиметру прочесывают полы библиотеки своими носами. Картина, конечно забавная, но немного пугающая. Они так и до тебя донюхаются.       И скосил глаза так, как делал, ожидая реакции на шутку. С знакомыми это проявлялось сильнее, тогда как с коллегами по работе он просто безучастно монотонно пояснял суть. Таким образом аль-Хайтам хотя бы мог распознать шутку и как-то избежать пояснений. Но он проигнорировал последние спасительные огни на горизонте, отмахиваясь от Сайно рукой с проклевывающимися из-под перчатки бутонами.       — Даже если разнюхают, додумаются держать языки за зубами.       Ханахаки давно не была проблемой в Сумеру. В Амурте нашли способ излечения от многих типов поражения растениями организма человека ещё пятьдесят лет назад. Больше никто не называл болезнь безответно влюбленных смертельной, а романы с подобной тематикой ушли с полок книжных, канув в лету. Аль-Хайтам то и дело встречал на улицах города людей со стеблями на коже, наблюдал за купируемыми приступами цветочного кашля. Если больные не соглашались искоренять болезнь вместе с невзаимными чувствами полностью, то проводилось замораживание роста растений, чем добивалась полная или частичная ремиссия.       О ханахаки в принципе помалкивали, потому что каждый сталкивался с чувствами, неподвластными контролю и невзаимными. Цветы множились, растения хоть раз, но поражали тело каждого жителя Тейвата. Это стало такой привычной рутиной, что порой люди даже не замечали, что влюбленные в них страдают. То уважение к личной жизни каждого, что было в самом начале, ушло, совсем стеревшись из людского круга интересов. В конце концов если кто-то чихнул, по этикету следует промолчать, а если в коллективе некто простудился, то это только его дело.       Так что в молчании студентов можно было не сомневаться. Они столько времени ходили вокруг да около только из-за предвзятого мнения об аль-Хайтаме — тот ведь попросту не способен любить, верно же? Значит и ханахаки ему не страшна. Значит, это кто-то другой протаскивает в библиотеку цветы или, что ещё хуже, раскуривает внутри благовония!       Сайно расцокался, потеряв возможность позанудствовать. Его шутку вернули ему с абсолютно постным лицом — ну что за разочарование!       — И все же будь осторожнее. Не все любят молчать, но все обожают разносить слухи. Уверен, что они не дойдут до одного нашего общего знакомого? — он сложил руки на груди, начав ходить взад-вперед. — Он конечно может и тогда не понять, но уши тебе прожужжит славно…       — Сайно, — аль-Хайтам встал, захватывая с собой стопку отклонённых заявок — завтра обещают дождь, а это значит, что его в Академии наблюдать не обещает никто, так что все заявки отправятся на стол к нижестоящим работникам. — Я слышал, у тебя много работы…       — Понял вас, господин аль-Хайтам, — Сайно остановился, забирая улики, и просто ушел, резко развернувшись на пятках. Одного того, что аль-Хайтам не послал его как-то вроде «не суй свой нос в чужие дела», уже достаточно, чтобы понять, что их уровень социального взаимодействия заметно повысился.       Только самого аль-Хайтама это не волновало от слова совсем. Покинув Академию, он взглянул на почерневшее небо, и по телу интуитивно пошла дрожь — кажется, в этот раз звёзды не врали астрологам, специализирующимся на погоде. Такая промозглая погода всегда усугубляла течение болезни. Растения любили влагу, а аль-Хайтам любил Кавеха, и это единственное, в чем они сходились, и что провоцировало очередные скачки роста стеблей. Аль-Хайтам не любил дождь, ведь в это противное время даже в самый здоровый ум проникают серые, угрюмые мысли. А ещё тоска. Что ж, это прекрасный повод выпить после работы, выкурить лекарство, смягчающее боль от режущих лёгкие стеблей гиацинта и завалиться спать.       Аль-Хайтам был приверженцем спокойной плавно текущей жизни. Он знал, что необходимо для того, чтобы существовать в этом мире с комфортом, осознавал грань, за которую не стоило переступать ни в науке, ни в жизни, и именно поэтому мог четко расставлять свои приоритеты.       Вот только один странный штрих никак не вписывался в его логичную картину жизни. Штрих, последнюю неделю измазанный грифелем, пропахший всевозможными сортами дерева и всюду в квартире оставляющий черные смоляные следы.       Аль-Хайтам зашел в таверну, занимая самое дальнее местечко на втором этаже и заказал выпивку и кальян. Комбо получается убойное, так как алкоголь вперемешку с отмирающими стеблями гиацинта воистину уничтожает тело изнутри. Но ему нужно лишь замедлить распространение растения, а не полностью изжить его, так что если и придется позагинаться от боли, в этом углу его никто не заметит. Какой кошмар. Гордый аль-Хайтам, и прячется по углам, вдыхая лекарственный дым — скажи это кто-нибудь Кавеху, тот бы и не поверил.       Ах, Кавех. Да, этот упрямец даже смотря в лицо аль-Хайтама со следами от погибших бутонов, умудрялся не замечать очевидного. Для него существовал свой собственный аль-Хайтам, приютивший его забавы ради, насмехающийся над каждым действием, абсолютно безразличный и непробиваемый.       Вдохнув лекарственный дым, аль-Хайтам прекратил думать о Кавехе. Внутренний монолог в таком ключе неизменно вел к диссонансу, ведь с одной стороны, он находил это в Кавехе весьма забавным: тот мог ходить вокруг нужной ему вещи кругами и не замечать ее, как старички, теряющие очки, запрокинутые на волосы, — а с другой это начинало жутко бесить уже через пять минут окриков «Хайтам, твою мать, куда ты дел мою рейсшину?», пока та лежала на столе под чертежами.       Только вот, кажется, Кавех покидать его мысли не желал. Ядовитый для растения и дурманящий для аль-Хайтама дым проник в лёгкие, лишая гиацинт кислорода, высушивая его, оплетающего бронхи. Вслед за дурманом пришла боль. Аль-Хайтам закашлялся кровью, проникшей в лёгкие сквозь освободившиеся от корней раны. В тумане боли, согнувшись пополам, он стёр кровь с губ ладонью с лепестками, мешая голубой с бордовым. Вдруг на периферии зрения мелькнуло что-то желто-красное. Размытый силуэт, знакомый скрежет механизмов Мехрака — гиацинт вновь взвился, пуская корни глубже, а цветы ближе к коже.       Бездна, Кавех однажды убьет его.       Острая боль в левом глазу, и вот уже спина Кавеха исчезает в алой пелене, а подошедший официант отскакивает в ужасе:       — Г-господин, у вас…       Аль-Хайтам бесстрастно разгибается, пальцами осторожно касаясь голубо-красных соцветий и срывая их один за другим. По щеке потекла алая слеза. Любить Кавеха всегда так больно. А цветы всегда одинаковы. Потому что аль-Хайтам не изменился.       — Принесите счёт, — он взял салфетку, на которую были выставлены кальян и алкоголь, смочил ее в крепком настое и стёр кровь с лица также легко, как ранее сделал это с губами. Прижечь край глаза — там кожа треснула от напора растения, — чтобы взглянуть на Кавеха, выпивающего с каким-то учёным. Инвестор? Заказчик? Гиацинт норовил вновь зацвести в самом видном месте. Неужели цветку тоже надоела невнимательность Кавеха? Или почуял запах ревности? В любом случае смотреть на это не было сил.       Аль-Хайтам оплатил счёт, поднимаясь, и первым же твердым шагом срезал внутри все оболочки полуправд — да, он ревновал. Ревновал Кавеха, который жил в его доме, но не считал его даже за друга. Хотел остановиться у столика, забрать и Кавеха, и Мехрака, бросить в лицо незнакомого человека мору и утащить их из таверны.       Но он просто прошел мимо, даже не задержав на Кавехе взгляда. Услышал, как Мехрак узнал его, приветственно журча механизмами, но не оглянулся.

***

      — Я уезжаю на неделю по работе, — Кавех распахнул дверь, радостно взмахивая подолами плаща, чтобы после вспомнить, что никто не должен знать, где он живёт, и прикрыл ее уже аккуратно, даже нежно.       Аль-Хайтам сидел в своем кабинете, подрёмывая с книгой в руках. Он приоткрыл здоровый глаз на шум в коридоре и встретился взглядом с Кавехом, отдающим Мехраку простые вычислительные задания.       — Хэй, аль-Хайтам, ты не слышал? Радуйся, я не буду капать тебе… стой, что с тобой? — он прошел в кабинет, сваливая новые чертежи на свой стол, а затем бесцеремонно подошёл к аль-Хайтаму и сдвинул его челку, открывая вид на воспалённый глаз. — Это ты как так? Книга на глаз упала что-ли?       От осторожных касаний боль уходила — аль-Хайтам прикрыл глаз, позволяя Кавеху осмотреть рану, в которой уже не было видно бутонов.       — Эй, я тебя спрашиваю, почему не пошел в Бимарстан? — Кавех убрал руку также резко, как коснулся — он вообще был весьма непоследовательным и резким в действиях. Аль-Хайтам поморщился, открывая оба глаза. Кавех ушел за лекарствами. — Вот вроде такой весь из себя самостоятельный и независимый, а как получишь ранение, так раз, и всё, бес-по-мощ-ный-ный!       — Уже пошел дождь, не было смысла идти в Бимарстан на перевязку. Бинты бы намокли и весь эффект бы сошел на нет, — на самом деле аль-Хайтам уже привык к боли ханахаки. Он не любил боль в принципе, не стремился причинять ее себе намеренно, ведь это противоречило его пониманию комфорта и ухудшало качество жизни. Но с этой болезнью, как и с Кавехом все шло наперекосяк. Логические цепочки не работали как должно, хаотично разваливаясь под давлением внешних факторов, чужих эмоций и проблем. Аль-Хайтам хотел помочь Кавеху, но тот считал это издёвкой бывшего друга, хотел признаться прямо, но каждый раз убеждался в том, что Кавех ещё не готов к изменению взглядов на него. Каждый их разговор заканчивался ссорой, каждый довод принимался в штыки. Это выматывало.       — Но тогда тебе стоило озаботиться хотя бы обработкой раны, блин, — Кавех вернулся со склянкой обеззараживающего средства и пластырями. — Давай сюда свой глаз. И как это все же случилось?       Аль-Хайтам позволил обработать рану, замечая, что они все же способны говорить и без ссор.       — Неважно.       — Я слышал, в Академии кто-то раскладывает по библиотеке цветы, это ты так с виновником дрался, что аж в глаз получил? — Кавех мягко рассмеялся, заклеивая край глаза пластырем. Аль-Хайтам чуть поморщился.       — Да. Кто не соблюдает правила поведения в библиотеке, предстает передо мной.       Кавех замер, отпуская челку аль-Хайтама на место, и залился хохотом, присаживаясь на рабочий стол.       — Бездна, ты серьезно? Это что, шутка была? Ты у Сайно чувством юмора заразился? — он отдышался, приходя в себя, стирая выступившие веселые слезинки с глаз. Аль-Хайтам следил за ним одним глазом, чувствуя, как гиацинт внутри вновь разрастается. — Ладно, хорошо, это лучше шуток Сайно, но лучше так больше не делай. Кстати, о Сайно, — Кавех спрыгнул со стола, поправляя смятые бумаги, — он занесет деньги за ту карту на этой неделе, а меня не будет. Примешь их за меня, хорошо?       — Хорошо, — аль-Хайтам закрыл глаза на разворошеные документы и на критику его попытки смягчить ситуацию. Он же не Сайно, чтобы пояснять свои шутки. — Погасишь ими часть долга? Сайно верно поступил, оплатив карту, хотя ты тот ещё умелец дарить дорогие вещи.       Кавех тут же замолчал, улыбка исчезла с его лица, а в глазах мелькнул опасный огонек.       — Я дарю друзьям подарки и помогаю людям по соображению совести и собственных идеалов, а не из корысти, как некоторые — он нахмурился, складывая руки на груди — защитный жест, что неизменно проявлялся в начале их ссор. Носком ботинка Кавех стал нервно выстукивать нестройный марш. — И нет, я не буду пока гасить долг на всю эту сумму. Сниму себе дом, чтобы более не слышать твоих излишних комментариев.       Аль-Хайтам усмехнулся:       — Это глупо. За дом придется платить больше, чем беру я, а ещё и долг — ты не потянешь таких сумм.       — Ты суешь свой нос теперь и в мой кошелек? Не хватает души? — Кавех сделал шаг вперёд, нависая над аль-Хайтамом. Старался казаться больше, чем есть на самом деле. Сильнее, чем есть на самом деле. Как примитивно. О прошлой спокойной атмосфере можно было и не вспоминать — все пошло по обычному сценарию, где они никак не могут отойти от своих принципов, уступая друг другу. И если аль-Хайтам стоял на своем, придерживаясь исключительно логичных доводов, то Кавех действовал импульсивно, поддаваясь эмоциям. Не мог объективно оценить собственные возможности. Не мог попросить помощи. И если он не хотел этого, аль-Хайтам не смел мешать. В конце концов они оба взрослые люди. — Просто прими деньги. Тебе я тоже заплачу, можешь не беспокоиться. После командировки я больше не буду тебе досаждать.       Кавех закончил свою тираду, поставив жирную точку, а аль-Хайтам принял это, как принимал каждый раз. Зря он надеялся на то, что Кавех повзрослел. Он все ещё не научился жить в мире со своими идеалами и реальностью, не смог найти компромисс.       Кавех развернулся, резко взмахнув лентами плаща, и грубо приземлился на подушку у своего рабочего стола, разворачивая чертежи.       — Разве тебе не нужно собирать вещи? — аль-Хайтам поднял книгу, возвращаясь к чтению. Кавех не ответил, а Мехрак расстроенно зашелестел шестерёнками. Идеальная ссора и обида. Пластырь отклеился с одного конца под давлением вновь проклюнувшихся бутонов, а аль-Хайтам сжал твердый переплет, сдерживая боль от болезни и собственных чувств внутри.