Выбор и сожаления.

В воздухе стоял трупный смрад, неуловимый запах догорающих надежд, что с каждой секундой тлели, взметались пеплом на свободолюбивых ветрах в безграничные небеса вместе с лучшим, но не возможным будущим. Леви выбрал Эрвина. И это был выбор без сожалений. Однако не для всех. Окромя прерывистого дыхания, воздух разрезала безутешная, временами стихающая истерика, готовая разразиться с новой силой при каждом неосторожном взгляде. Эрвин, возможно, ожидал другой развязки. Он смутно желал покинуть своё место как герой, а не как убийца со статусом героя. Но не вышло. С другой стороны, на что же он рассчитывал, давая ампулу Леви? Все же было ясно, как божий день. Может, Эрвин наивно надеялся, что капитан не поддастся слабоволию и чувствам, на минуту откинет прошлое и простится с угасающим командиром. Но нет, он бы так не сделал. Даже Эрвин в той ситуации наверняка поступил бы так же. Слишком болезненно, слишком резко и неожиданно. Хотя ожидаемо. Разведчики долго не живут. Эрвин не мог избавится от мучающей его совести. Плата за собственную жизнь была высока. Они потеряли Армина, еще молодого парня, способного при должном развитии заменить Эрвина. Но жизнь поставила перед ними не решаемую задачу, в которой любой выбор абстрактен и непредсказуем. Эрвин сильный, он справится с своей должностью. Он нес эту ношу долгие годы. Пускай обстоятельства его спасения неимоверно удручали, но ему не впервой терять ценных людей. Зато теперь у него обе руки, что несказанно радовало, в отличии от исполинских потерь. Никогда еще в разведкорпусе не было так тихо. Некогда живое подразделение стало больше походить на морг. Идеально вычищенное, но пустое пространство, где всюду снует смерть и неупокоенные души. Они погибли за правду. Эрвин понадеялся, что суть этой жертвы дошла до всех сгинувших в лобовой атаке. Он сам видел, какая мука стояла в их глазах, как они не желали подчиняться. Но Эрвин и сам не желал следовать своему слову. Он рассчитывал погибнуть, но жизнь сыграла с ним злую шутку. Эрвин и не догадывался, что будет так тяжело. Новые склоки, желчные сплетни и самые жестокие, неожиданные открытия о внешнем мире, которые Смит прогнозировал, в которые он уверовал, но на поверку оказался повстречать не готов, взвалились на его плечи. Работа и долг, которым он упивался и добросовестно исполнял, стали тяжелы. Корпус, как усталая лошадь, не желающая работать и во всю упирающаяся. С финансированием проблемы кончились, и их структуру наконец всеобще признали незаменимой. Однако мелкие неурядицы все равно выводили из себя и часто стопорили работу, оттягивая время, которого, как оказалось, у них в обрез. Работа кипела, хотя со стороны казалось наоборот. Каждый был занят своим делом, а новые кадеты, загоревшиеся мечтой или жаждой мести, текли ручьем в казармы разведки. И времени обсудить все, расставить точки над И не было. Эрвин, всецело погруженный в работу, знал и понимал, что им с Леви есть о чём поговорить и есть что обсудить, да и ему самому не помешала бы некая терапия. Более того, Эрвин желал исповедоваться, но к священникам, воспевающим стены, он испытывал неясное презрение. Командир слышал, что существуют еретики, верующие в другого бога, не заключенного в клетку из стен. И почему-то в этот свободный дух верилось больше. Конечно, у него было свое собственное божество — Леви, но перед ним, как и перед всяким святым, он испытывал трепет. Мысль, что Леви, пускай не прямо, но вернул его к жизни, казалась безумием. Ведь Эрвин все твердо для себя решил. Но по воле случая другой человек стал распоряжаться его жизнью и будущим, пускай на краткое мгновение. А это безумие. « Каждый сам кузнец своей судьбы.» Но не Эрвин. Он все еще не в своей тарелке, не в своей клоаке, не сам в себе. Свое тело ему осточертело. Теперь, когда он способен обращаться, оно ощущается по другому, обманчиво слабым. Воспоминания Бертольда, необузданная сила и мерзкое ощущение чего-то противоестественного медленно сводили Эрвина с ума. Странно было среди картинок своей жизни находить чужие. Словно до этого он видел в рекрутах, как бы прискорбно это не звучало, лишь инструмент, а у них, оказывается, есть и чувства. Он, конечно, не показывал, что ощущает скорбь об утраченной возможности уйти на покой и тяжесть в груди от инородных печалей и эмоций, но Леви, знающий в некоторых аспектах Эрвина лучше него самого, не мог не замечать кардинальные изменения в привычках и повадках командора. Эрвин старался оставаться во всем прежним. Но допустил главную ошибку, от которой все прежние уставы и неоглашенные правила полетели в тартарары. Эрвин ничего не рассказывал Леви. Ему было противно от одной мысли, что он — часть того, с чем боролся до победного долгие годы. Хотя иногда Эрвин ловил себя на том, что его нынешнее поведение противоречит всей скрупулезно выстроенной сути их отношений. Леви всегда мог забрать часть его груза, мог безмолвно понять по одному взгляду. Но в этот раз Эрвин изменил себе. Он больше не доверял Леви, как прежде. Это было странно, во многом противоречиво. Ведь кому доверять, если не Леви? Бок о бок, душа в душу многие годы, и Эрвин не смог открыться вновь. Виной этому чужая, позорно несмелая личность, тесно сплетенная с его настоящей. Бывало, он сам не узнавал себя, а его речь, до этого не лишенная человечности, казалась ему скупой и жестокой. Только сказать он никому об этом не мог. Никто бы не отверг его, как от зачумленного. Но какое будущее может ждать легион с предводителем психом? С неуверенным и потерянным человеком. Естественно, только гибель. В тяжелой политике с людьми, выступающими в качестве оружия, надо иметь стальной стержень. Они все еще делили одно ложе, только больше не вели задушевных долгих разговоров перед тем, как заснуть. Иногда, всегда серьезный, Эрвин позволял себе дурачиться и глупо шутить, но и это ушло. Все больше вместо сна он погружался в протяжную меланхолию, мешающую здраво мыслить. А ведь во многом общий юмор был главным связующим. Хотя в их работе обычно не до шуток. Да и со сном не ладилось. — Эй, Эрвин. все хорошо? — полушепотом, будто на пробу, спросил Леви. — Да. — Эрвин аж вздрогнул, ощущая привкус легкой лжи на языке. Со стороны все действительно хорошо, но внутренне он испытывал борьбу, не чувствую себя таким уж превосходным и справедливым лидером как раньше. — Точно? — осведомился Леви. — Да. — Леви редко был так навязчив, видимо сам ощущал, что Эрвин с ним не до конца честен. — Хорошо. Тогда спи. — Леви дождался поцелуя в висок, затем повернулся к Эрвину спиной и вроде как даже уснул. Сам же Смит не смог. Как же не по себе ему стало от этого диалога, словно за него говорил кто-то другой, а не он сам. Это был не первый непростой вечер за последнее время, но впервые Леви в лоб, а не огородами спрашивал Эрвина о его самочувствии. Значит, все чувствует. А это, конечно, не к добру. Хотя его переживания на лице написаны. Тосковать по человеку, когда вы в шаговой доступности - ну не вселенская ли глупость? Зацикливаться на чужих наблюдениях и предрассудках времени нет. На носу очередная экспедиция, а это всегда лишняя морока, нервы и ненужная суета. Эрвин на затворках сознания сохранил этот разговор, который противно въелся в кору мозга, как грязь под ногтями. Но в остальном день проходил так же, хотя Леви, несомненно, перестал частить с внезапными визитами и столь же неожиданной влажной уборкой. Кабинет все еще блистал, но его преображение происходило незаметно в эрвиново отсутствие, что он не мог не подметить. Перспективы были не радужные, и собственные душевные терзания стоило бы спешно уладить, пока они не перетекли в нечто более серьезное. Не хотелось променять всю страсть и безграничное доверие на простое скупое сожительство. Однако из этих тяжелых дум его вывела Ханджи. — Эрвин! Скучал? Ты уж прости, что я тебя так редко навещаю. Но я с хорошими новостями, если они у нас бывают. Без приукрас скажу: Весь отряд — мои поклонники. Хотя есть один аномальный. А помнишь этого, ну как его рыжий такой! — Без стука обыденно ворвалась Ханджи, сразу с порога вываливая все скопившиеся сплетни и прочую ерунду, которой была полна ее голова, помимо фундаментальных знаний. Мозг Ханджи напоминал бардак, вызванный синдромом Плюшкина, где сочетались конфетные фантики, баянистые анекдоты и изъеденные молью алхимические догматы. — Ханджи, потише. Я сейчас занят. У тебя что-то срочное? — оборвал её Эрвин, рукой пригласив сесть. — Старина, что с тобой? Ты же всегда рад послушать мои рассказы. А то в своем кабинете, точно в вакууме. — Чуть удивленно отозвалась Ханджи, уже не так весело, как прежде, попутно раскладывая карту на столе и занимая все место. — Я работал… Хорошо, что у тебя? Только побыстрее, ладно? — чуть устало отозвался Эрвин, попутно массируя виски. Пускай его тело теперь и было способно на регенерацию, однако спасение от головных болей в этот набор плюшек не входило. — Мм, да. Я вообще о построении хотела поговорить, но ты какой то сегодня и впрямь зашуганный. — Ханджи щелкнула пальцами у него перед носом. Эрвин отпрянул. — Сам не свой. Что, с коротышкой поругались? А то и он тише воды, ниже травы. Я уж голову недельки две не мыла, а ему хоть бы хны. Терпеливый стал. — Дело не в этом, давай о построении. Об остальном не сейчас. — излишняя навязчивость Ханджи сейчас действовала на нервы и Эрвин не мог себе это объяснить, ведь в обычное время он стоически выдерживал её поток мыслей, а бывало и сам охотно поддерживал. — Хорошо-хорошо! — Ханджи принялась объяснять, что ей не понравилось и почему Хьюго лучше перевести в другой отряд, например к Леви, где дисциплина строже. Но на середине Эрвин её оборвал. Вновь потерев виски и чуть остудив кипящую голову он изрек странную мысль: — Ханджи, не могла бы ты съездить со мной в Митру? Все как обычно, можно сказать формальность. Через 2 дня. — Погоди, я? А коротыш! Э! Ну вы точно поссорились. Вы как подушка и пододеяльник, а тут такое. Да и ну, неподготовленная я, сам же знаешь, асоциальный элемент, все такое.- уверенно начала Ханджи и стушевавшись закончила. — Я не хочу нагружать Леви лишний раз, к тому же он не фанат подобных визитов. Более того, сейчас он нужнее здесь. — не поддавшись Эрвин приводил аргументы. — Хах!.. Не фанат! Ну умора. Сам хоть понимаешь, что несешь? Врет он все, любит же все эти балы зараза, только скрывает. — заговорщически сказала Ханджи. — Так ты согласна? — с надеждой спросил Эрвин. — Не знаю! Надо подумать. Я так Леви предаю! Еще подумает чего. Ну не, Эрвин, не глупи. — напористо ответила Зои и чуть отодвинулась, по новому взглянув на друга. Вроде Эрвин как Эрвин, а ересь несет. — Даю тебе время до завтра. — С этими словами он отпустил Ханджи восвояси, вернувшись к отчетам, правда не надолго. Правда, не надолго. Совесть замучила от таких радикальных мер. Но оставаться наедине с Леви ему было все более неловко и стыдно. и может в какой то мере больно от воспоминаний, что в момент единения обрушивались лавиной. А ведь Леви не виноват, в том, что выбрал Эрвина. Хотел же как лучше, Ведь правда, сейчас нет достойной ему замены, а подрастающий Армин пускай и подавал надежды, но был еще слишком мал. Как Эрвину было неприятно от себя самого. От своих слов и поступков временами. Захотелось побежать, найти Леви, сгрести в собственные объятия и не отпускать. Пускай без слов, но объяснившись действиями. Но он так не сделал. Хотя потом нашел Ханджи и сказал, что все-таки наверняка поедет с Леви. Та хитро улыбнулась и, пролепетав что-то, юркнула вглубь лаборатории. День, ночь - все одинаково, по крайней мере, для Эрвина. Он как машина, пачками отписывает приказы, отчеты, мобилизует кадетов и всех желающих, выписывает больничные, делает все, что бы задержать этот день и не уйти в потуги сна. Леви обычно не тревожил его в такие вечера, понимая, что экспедиция - дело серьезное и очень трудоёмкое. Он же пол часа назад промелькнул на периферии зрения в спальню, из которой, однако, не доносилось ни шороха с того момента. Эрвин. — Эрвин. Смит с вопросом повернулся к источнику звука. Это был Леви, в ночной сорочке. Видимо, ждал в постели, но не дождался. Сейчас, в это непростое, даже странное время, он был одним из немногих, кто мог вывести командора из мнимого сомнамбулического состояния. — Ты в порядке? — твердо спросил Леви, в этот раз уверенно. Но этот вопрос как-то неосознанно раздражал Эрвина, хотя он виду не подал. — Я, конечно, прости. Правда засиделся. Идем спать? — устало улыбнулся Эрвин и поманил к себе. — Да. Почему ты не попросил меня о помощи? Я весь вечер был свободен.- Леви поддался и подошел ближе, оказываясь в объятиях. Обычно он был против таких милостей, но сегодня, видимо, не только с Эрвином что-то не то. Он вообще стал более покорным с того дня, словно чувствуя свою вину за выбор, который он, естественно, сделал из чистых побуждений. Выбор, не заслуживающий сожалений. Однако и Эрвин понимал, что Леви будет не просто отмыться от этой грязи. Непрямое, пускай косвенное, но убийство по его вине такой чистой, амбициозной души. Потери Леви всегда переживал болезненно. Каждого солдата, оказавшегося под его командованием, он пропускал через самое себя, впускал, пускай и на самый порог, в свою жизнь, запоминая мелочи, как всякий отвественный родитель. С Армином они не были близки, но он знал о нём больше, чем хотелось, из рассказов Эрена, что не умеет держать язык зубами. Но в той ситуации шаг, сделанный Леви, был единственно правильным, пускай и эгоистичным. Смерть Армина была бессмысленной. Смерть Эрвина была бы еще более безрассудной. — Не хотел тебя нагружать. — тихо сказал Эрвин и прижал Леви к себе ближе, утыкаясь тому куда-то в солнечное сплетение. — Я не фарфоровый, тебе нужна помощь. — все с теми же стальными нотками ответил Леви. Он неосознанно, но злился. Пускай сам не до конца понимал на что. Но так же бесконтрольно он запустил пальцы в все такие же золотистые пряди на знакомой макушке. Эрвин с удовольствием вдыхал родной запах Леви. Он пах хозяйственным мылом, чаинками и чем-то еще. И как ему было приятно вновь теряться в этих волнах ностальгии и блаженства. Эрвин неосознанно сжимал полы сорочки, чем нервировал Леви. Это было понятно по тому, как он напрягается. . — Эрвин, спать. Я помогу тебе завтра с документами. Только попробуй сказать нет — язык вырву. — приказным тоном сказал Леви и отстранился. — Он у меня быстро восстановится. — шутливо ответил Эрвин, хотя лишний раз вспоминать о собственных новых возможностях не хотелось. — Значит будет тебе секир башка. Бегом спать. — чуть игриво сказал Леви и скрылся в потёмках спальни. Эрвин быстро расфасовал бумажки по стопкам и сбегал в душ. Спать грязным - кощунство. По крайней мере, так считает один привередливый капитан. Эрвин вновь почувствовал себя прежним. Таким, как раньше. Упорным, человеколюбивым командиром с мечтой. Пускай сейчас мечты, достойной стать путеводной звездой, не было. ей обязательно стоило бы в скором времени появиться. Может, увидев море, ему захочется покорять новые высоты, погружаться на глубины и исследовать неизведанное. Эрвину даже захотелось рассказать об этом открытии Леви. Тот точно поймет и не осудит. Может, расскажет, что у самого на уме. А Эрвин сам виноват, что образовал такую грубую недосказанность. Они обнимутся, и все будет как прежде. Оказавшись на пороге спальни, он словно ступил в новый мир. Прежняя нерешительность вернулась, хотя он боролся с ней. Не маленький мальчик уж, надо бы и посмелее быть. — Я тебе твою сторону нагрел. — Леви перелез к стене. Эрвин благодарно плюхнулся на край кровати. Леви подтянулся выше и положил голову Смиту на грудь. Эрвин погладил бритый затылок и самозабвенно вздохнул. — Эрвин, еще не поздно, а мы с той самой экспедиции не… У Эрвина кольнуло в сердце. Почему - то прежние муки нахлынули именно в этот миг. А ведь ему было так хорошо мгновение назад, и он был готов провести с Леви бесчисленное количество ночей, дразнясь и нежась в лунном свете. Но сейчас одна мысль об обладании Леви была ему противна. Так противоречиво и неправильно. Но он отстранился от поцелуя, резко отвернувшись. Упертый, как баран. Он понимал, что совершает глупость, но словно своим телом руководит не он. Даже в темноте Эрвин увидел, как Леви непонимающе на него взглянул, пару раз моргнув. — Прости, я устал. Давай завтра хотя-бы завтра. — извиняющимся тоном проговорил Эрвин. Леви кивнул и вновь повернулся к Смиту спиной, выражая так согласие и обиду одновременно. Эрвин почувствовал себя мерзким. Как Леви сейчас должно быть неприятно из-за отказа и его странного поведения. Такой горячности, контрастирующей с холодностью. Утром он на удивление проснулся один. Вспомнив все события этой ночи, Эрвин больно ударил себя рукой по лбу за собственную глупость. Леви обиделся, вот и сбежал спозаранку. Но какая-то инородная сила сдержала его в тот момент, а может страх из-за необузданной новой крови. Вспомнился инцидент с ложкой, когда возбужденный донельзя Эрен прикоснулся и обратился. И Леви, правда, было неприятно, но обижался он только на себя, коря своё существо бог весть из-за чего. С того дня на крыше Эрвин переменился. Сначала это было незаметно. Только знающий смог бы уличить командира в несвойственных его нутру привычках и повадках. Всегда учтивый и предусмотрительный, он таким и оставался. Но Леви был ему не чужой. И знал, как облупленного своего. Эрвина, порой изучив значение каждого взгляда настолько, что иной раз им не приходилось переговариваться, что бы с точностью понять друг друга. Хотя формально Эрвин даже не был с ним груб или не весел. Но это поверхностное отношение доводило до белого каления. Изначально Леви скидывал все странности на шок, вызванный находкой в подвале. Потом стал думать, что потеря практически всего боевого состава так ударила по Эрвину. Все же собственной рукой подписать приговор трусящимся детинам непросто. Но это же сущая глупость! Командор сам неоднократно, как мантру проговаривал, что чужие смерти не напрасны, что рекруты погибли за дело. И ведь так и оказалось. В той атаке они, конечно, провалились. Совсем юнцы сгинули по воле Рока. Но кто не допускает ошибок? К тому же это был отнюдь не первый раз, когда их план терпел полнейший крах. Возможно, убить звероподобного и не вышло, но Леви серьезно того искалечил. Иного выхода не было. Титан бы так и донимал их, пока в конец не размозжил бы их головы камнями. Раз за разом, сверяя все факты и перематывая события, он убеждался, что дело обстоит иначе. Но Эрвин, гаденыш, молчит в тряпочку и никак не хочет делиться с Леви своими душевными терзаниями. Пришлось занять выжидательную позицию. Конечно, это ему не льстило. Бывало, на него накатывала такая тоска и ностальгия по внезапным визитам и нежным касаниям, что нутро пылало, причиняя почти физическую боль. Он и не знал, что успел так привыкнуть к хорошему обращению. Не шавка, а по собачьи привязался. Но ведь Эрвин не лучше. Будучи важной птицей, он велся на самую простую ласку. Стоило Леви поманить его мизинцем, как тот, кажется, был готов проследовать за ним хоть на край света. Он часто шутил на этот счет, что Эрвин, в таком возрасте влюбился как мальчишка. Это очень льстило, но не разлюбил ли он его ненароком? А Эрвин сгорал от необузданной страсти. Он кидал задумчивые и долгие взгляды вслед капитану, и их тот, конечно, не видел. Но стоило самому Леви появиться перед ним, такому серьезному, но с невинной покорностью в глазах, как Эрвина сковывали невидимые цепи, и он отшатывался от своего капитана, как от прокаженного, что не оставалось незамеченным. Однако Леви смиренно терпел. Днем они не пересекались, но Эрвин все равно вызвал его к себе. Леви пришел не сразу. Либо долго искали, либо сам не хотел идти. — Чего надо? — Леви прости за то что было ночью, ты, наверное, мог не правильно истолковать мои слова. — Все нормально. Ты устал. Я понимаю. Помочь с бумажками? — тяжело вздохнув, но против сказал Леви. — Давай. — Эрвин со спокойной совестью согласился. Он воспитал в Леви превосходного секретаря. С ним дело пошло куда быстрее. В остальном они работали в строгом безмолвии, но эта тишина в отличии от ночной была в некотором смысле уютной и привычной. — Леви, поедешь в Митру? — прервал состоявшуюся тишину Эрвин. — А? Да. — заспанно ответил Леви и с вниманием посмотрел на то, что пишет. Монотонная бумажная работа как-то его усыпляла, от чего на бумаге одна строчка повторялась чуть ли не три раза. Он тихо выругался и перечеркнул все написанное. — Да поеду. Опять в столицу вызывают? Ну, ясное дело. Скучно им стало. — Видимо не хватает моих постоянных отчетов. — заметил Эрвин. — Да просто по твоей милой роже соскучились. — подвел итог Леви. — Может и так. — И они вновь замолчали. Теплота от состоявшегося краткого диалога заполнила все нутро. Надо обязательно поговорить и перестать бегать вокруг да около. Леви поймет и простит его вынужденную холодность. Кто, если не он? Тем более в его недуге нет ничего сверх естественного и преступного. Каждый на его месте чувствовал бы угрызение совести и некую печаль. Эрвин задумывался о том, что бы подать в отставку, оставить все как есть и лишь изредка, конечно, в крайних случаях, участвовать в миссиях. Но он не мог. Совесть бы загрызла быстрее, чем он подписал себе приговор. Оставить на Ханджи с трудом работающую разведку, переживающую реформы - непостижимо. Да и привязался он к этому месту, к этой должности. Все его близкие друзья-разведчики. Либо являются ими, либо сгинули, неся это бремя. Было бы кощунством уйти и стать садоводом, хотя его бы, безусловно, все поняли, но не всем бы это понравилось. Эрвин оторвался от бумажек и с вниманием оглядел Леви. Тот без интереса выводил строки. Было видно, что он скучает. Сердце как-то неприятно кольнуло. Наверняка Леви правда хотел помочь, но по большей части пришел только для того, что бы посидеть вдвоем. Эрвину и вправду стыдно, что он так нескрываемо избегает Леви. Ему, вероятнее всего, не хватало того запала, который всегда приветствовался в их отношениях. Они были ненасытными и по дурацки влюбленными. Искали друг друга взглядом в толпе, провожали нежным взором фигуру один другого. По детски целовались. Но все это как будто прошло. Леви, несомненно, проводил параллели между событиями и их причинами. Неприятный осадок из вины преследовал его. День кончился аляповатым закатом. Отбой только дали. Было слышно, как запирают сарай и ворота, как меняется дозорный на блокпосте, и как тяжелым, спешным шагом идут к кабинету. Леви пришел сегодня раньше. Эрвин все еще зашивался работой. " Конченный трудоголик", поставил диагноз капитан с порога, но демонстративно вырывать Эрвина из рабочего состояния не стал. Он застыл на месте и пристально следил за движениями, желая уличить того в неверности, в чем-то не том, что подтвердило бы догадки. Но зря Леви искал что-то компроментирующее. Вся гадость хранилась внутри хаты, а не на пороге. Уже завтра им предстоит отправиться в Митру. С того времени, как Хистория заняла исполнительную должность, решать рабочие вопросы стало проще. Но наличие одного соплеменника еще не лишало разведку обязанности вести дела с прочими неприятными подателями и дамами спорного характера. Вечер перед подобными поездками всегда был наполнен тревожными мыслями. Хотя с средствами стало проще. Нельзя отрицать, что плохое настроение одного человека не даст пойти под откос хитровыдуманному плану Эрвина. К сожалению, фраза Не усложняй себе жизнь в подобном случае не давала гарантий. День был погожий, безветренный, на диву солнечный. Клячи с удовольствием бежали по полям и проселочным дорогам, поднимая за собой пыльные вихри и собирая репейник на боках. Поездка приносила одно удовольствие. Скача галопом по проселочной дороге, планировали добраться до столицы к ночи, отобедав в каком-нибудь мимо плывущем селении. В маленьких деревушках разведчиков всегда встречали с хлебом и солью. Но в ночном мареве столица светилась каким-то неуловимым романтическим голубым светом. Желтые фонари лишь немного освещали улицы. Казалось, весь город скосила эпидемия. За время, пока они ехали по столичным проспектам, помимо Сторожевого не встретилось ни души, ни экипажа. Было сумрачно и тихо. Звон тишины разбавляло лишь усталое дыхание выдохшихся коней. Город был ничуть не похож на провинциальную, грубоватую мечту. На следующее утро вид Митры преобразился. По настоящему ожил, пробудился ото сна. Вместе с ним и Леви, по старой армейской привычке встал спозаранку и растолкал Эрвина. Прием был назначен с самого утра, да и задерживаться в столице никто не планировал. Местечко для франтов, денди и мускусных стиляг. Все дома в Митре были похожи один на другой и больше походили на выставку мебели. Обитатели так же не грешили разнообразием. Для кого-то такой образ жизни - мода, для других - показуха и лишняя вычурность в военное время. Но их понять можно. Для них жертвы - это лишний столбец в статистике демографии, а разговоры о политике - признак хорошего тона. Один из таких слюнтяев устраивает благотворительные вечера. Но вот, он же решил потратиться на тет-а-тет за поздним завтраком. Встретили их радушно. Мадоннообразная дева с тигриной улыбкой вела светские беседы с Эрвином. Леви, как, впрочем, и всегда, оставался его тенью, проще - слился с мебелью. Поднесли кофе в увесистых чашках. Оно было скверным. Леви не притронулся к нему вовсе, даже ради приличия, если это трогало его вообще. Потом подоспел муж, рассыпался в извинениях и завел разговор о смутном будущем. Леви с плохо скрываемым презрением, на грани с жалостью оглядел этого немолодого мужчину в белом кашнэ, с распухшим и красным от бега лицом и желтоватыми маслянистыми усами. Эрвин на его фоне выглядел Аполлоном больше обычного. И пока Смит был занят разговором, Леви мог себе позволить бесхитростно рассматривать своего командора. Захотелось вновь зарыться в его волосы, испортить прилизанную укладку. Но больше всего хотелось поговорить. Сейчас Эрвину от него не сбежать. Единственное, Леви сам не знал, был ли он готов к этому разговору. Дальше был официальный обед, стол на котором пестрил яствами и богатое убранство. Леви ухватил себе волован и миску супа. Он не был гурманом, но признавал только простую и понятную еду, коей здесь и в помине не было и быть не могло. Эрвин же испробовал всего понемножку. Вновь подавали кофей с кюрасо. Капитана мутило от одного его вида и запаха. От чего-то придворные вельможи единогласно сходятся на том, что лучшим напитком к сластям, безусловно, будет горькая муть. Но порадовали десерты, хотя непривыкший к такому обилию сахара Леви почти не почувствовал других вкусов, кроме приторной сладости, хотя г-жа по соседству расхваливала яркие нотки земляники. Во рту вязло, но он доел все. К концу процессии он уже слабо отличал барышень от сдобных калачиков, да и всюду мерещилась то одна, то другая сдобная особа. А внутри, будто ком, застряла страшнейшая обида на Эрвина, сидящего так далеко и так беззастенчиво, не чувствуя от этого угрызений совести. По дороге к отелю внутри Леви кипела бессильная злоба на слишком яркое солнце, слишком спокойно идущего рядом Смита, слишком болтливых барышень за столом и на собственную вредность. Словно вся недосказанность и скопленное раздражение вылилось сейчас в одну немощную дрожь. Чёртов Эрвин даже не обмолвился с ним словом, а во время визитов намеренно отсаживался подальше, будто они и вовсе незнакомы. Хотя нет, это не вредность, это бешенство. Войдя в их комнату, первое, что сделал Леви, это схватил Эрвина за грудки и с силой потянул на себя, словно не мог больше ждать и молчать. Как командор выбивал средства для экспедиции, так Леви выбивает ответы. — Почему ты бегаешь и не говоришь прямо? Черт, если я тебя достал, то просто так и скажи. — злобно предъявил ему Леви. Эрвин был малость обескуражен таким грубым выпытыванием, но ни разу не удивлен. — Ты прав, я не правильно поступаю, но поверь, я не специально. — Эрвин, какого хрена? Если тебе стала противна наша связь, то просто твою мать скажи. Боишься, что я перестану тебя слушать и начну своевольничать? Да черта с два. — в его голосе читалась крайняя степень гнева и немного отчаяния. Эрвин задумчиво покачал головой,глядя на Леви, как на ребенка, отбившегося от рук. Он не выглядел озадаченным или загнанным в угол этим вопросом. — Нет. Леви, я виноват. Я ощущаю себя противоречиво после той экспедиции. И не хочу сделать тебе случайно больно, хотя уже сделал. Не могу объяснить, но словно нахожусь не в своей тарелке и все самое ценное выскальзывает из моих рук. — Леви ослабил хватку, и Эрвин этим воспользовался, что бы сесть на кровать. — Да уж, я заметил. И почему ты не говорил? Зачем скрывал?— После долгого молчания Леви сел рядом, сгорбившись и озадаченно смотря на Эрвина. Было почти слышно, как усердно у того работают шестеренки. — Глупо, я знаю. Но, наверное, не хотел, что бы ты чувствовал себя виноватым за свой выбор. Возможно, существовал иной,более гуманный выход,но в той лобовой атаке я намеревался погибнуть,пускай такой ценой. Мне вдруг показалось,что если я открою для себя секрет стен,то потеряю мотивацию. — честно признался Эрвин, одновременно ощутив, как необходим был ему этот разговор. Леви невесело усмехнулся. — Я так и понял, потом. — Боялся, что не смогу жить без мечты. Но, наверное я ошибся. Не все они должны быть грандиозными. — Эрвин взглянул на Леви с грустной нежностью и поймал чужой нечитаемый взгляд. Тот, как и обычно пытался переварить все сказанное. — И.. что теперь? — Ничего, Леви. Боже, я идиот. Ты сможешь меня простить? — Эрвин тяжело провел рукой по лицу, снимая усталость и еще раз обдумывая все произошедшее ранее. — Про идиота ты верно подметил. А так,я уже давно тебе все простил. Просто не надо от меня бегать. - Леви потрепал Эрвина по голове в дружеском жесте,как и хотел ранее, и ухмыльнулся. - Я и не собирался. От судьбы не убежишь. - Эрвин приторно улыбнулся,на что Леви картинно закатил глаза. - Ага,судьба-злодейка. Жизнь слишком коротка, что бы раскидываться обещаниями и недомолвками. Теперь, Эрвину обещаны долгие годы жизни, но Леви все еще обычный живой человек, который подвластен времени, и которого оно щадить не будет. Раньше они словно оба это Понимали, но сейчас - забылось. Все слишком призрачно, слишком непонятно. Эрвин взял лицо Леви в свои руки. В первые за долгое время взглянул ему в глаза без утайки. В серой радужке расплылся его портрет и тонна понимания в сочетании с меланхоличной грустью. Наверное, именно так выглядит бессолнечный день, с белесым небом, серым морем, барашками и невеселым ветерком. Обида сошла на нет, после нескольких фраз. Каким Эрвин все таки бывает дураком. Сейчас, стараясь забыть всю эту притворную холодность, он припал губами к чужим в нежном, любовном касании. Поцелуй был сладким от недавних десертов, но при этом в нем чувствовалась горечь. На бескровном лице разлился персиковый румянец пятнами. Командор только сейчас понимает, как соскучился по этому явлению. Ему неспешно отвечают, тоже смакуют ощущения после долгих недель вынужденной разлуки. Леви перенимает инициативу, сладко углубляя поцелуй без лишней торопливости, словно у них все время мира. И Эрвин вновь чувствует себя хозяином собственной жизни.