Желание

— Нии-сан! Почему мама с папой не идут с нами? — Потому что в этот раз праздник звёзд они хотят провести вдвоём, Саске.       Саске весь надулся, сложил руки на груди, демонстративно отвернувшись так резко, что его растрепанные волосы взметнулись за ним, роняя чёлку на глаза. Он хотел бы возразить, рассказать, как он надеялся на то, что отец пойдёт с ними, но быстро сдался, понимая — родители могут позволить себе побыть наедине, ведь им это удаётся нечасто. Да и к чему грусть и капризы, когда старший брат всегда рядом и обещает сходить на фестиваль вместе с ним? Саске решительно кивнул самому себе и убежал собираться.       На главную площадь, где будет проходить парад, братья решили идти через парк — многие собираются именно там, прежде чем идти на праздник, а потому передвижных лавок с мороженным и такояки там больше всего.       На удивление, несмотря на раннее время, в парке уже было много народу — едва был полдень и солнце нещадно слепило глаза, заставляя людей укрываться в затемненных уголках празднества. Все дорожки были украшены фонарями, флажками и стеблями бамбука — на них уже были привязаны множество тандзаку. Бамбуком в этот день украшали все улицы, каждые проулки; стебли были даже на крышах — для шиноби, которые передвигались, прыгая с дома на дом.       Повсюду, куда ни глянь, гуляли юноши под руку со своими дамами: кто-то стоял в очереди за лакомствами, кто-то — у ларьков с играми, за победу в которых давали мягкие игрушки, сладости или сувениры, приуроченные к празднику. Даже был конкурс на бросание сюрикенов — Саске, прекрасно зная возможности старшего брата, поспешил предложить ему принять в нем участие. — Может быть попробовать тебе? Ты много тренировался, у тебя обязательно получится, — улыбнулся Итачи, ласково потрепав брата по голове.       Саске решил, что это немного подождёт: он очень хотел загадать желание и прикрепить его к стеблю бамбука. В тот момент, когда им удалось найти листок и перо, на плечо Итачи мягко легла чья-то рука. — Не ожидал увидеть тебя здесь, Итачи. Привет, Саске.       Шисуи выглядел так, словно не видел братьев не меньше полугода — так он был рад внезапной встрече. Он улыбался, и Итачи невольно улыбнулся в ответ, чувствуя, как сердце окутывает теплом. — Шисуи-сан, — поприветствовал Саске старшего товарища, кивнув в знак уважения. — Рад тебя видеть, Шисуи, — ответил Итачи, смотря на друга. — Пришли на праздник? Я проходил мимо после отчёта о миссии, решил взглянуть одним глазком на фестиваль и взять домой мороженого — очень уж сегодня жарко, — рассказывал Шисуи и, словно в подтверждение словам, оттянул край воротника и без того свободной рубашки. Итачи не сразу сумел ответить, смотря на открывшиеся взору тонкие ключицы своего семпая. — Да, день и правда что надо. Саске хотел загадать желание, вот мы и остановились.       После этого Саске, только сейчас вспомнив о желании, принялся записывать его, тщательно выводя каждый иероглиф дрожащей от нетерпения рукой — он целый год ждал, чтобы загадать его, и теперь чувствовал огромное волнение. — О, хорошее дело. Я раньше тоже писал, и они все сбывались, — невзначай отметил Шисуи, глядя в сторону после того, как увидел с каким усердием Саске старается над листочком. — Правда? — спросил Саске. В его глазах заискрилась надежда, и он с твёрдой уверенностью привязал синюю бумажку к бамбуку. — Правда. Не хочешь попробовать, Итачи?       Вопрос застиг шиноби врасплох так же, как внезапная атака из неоткуда — он знал, о чем просить в пожелании, но также знал, что, несмотря на всю магию праздника, этому сбыться было не суждено. Однако, отказывать Шисуи и подрывать уверенность Саске ему не хотелось. — Можно и попробовать, — сказал он, вынимая из корзинки листок красного цвета.       «Он» — короткая, горькая и одновременно сладкая правда ударяла в голову и заставляла кончики ушей предательски краснеть. Итачи всегда знал, что его тянет к Шисуи. Ощущал, что ему спокойно, когда он рядом, замечая, насколько одиноко, когда они в разлуке. Но выходить за давно выстроенные рамки было нельзя, к тому же, такой путь был совсем не для шиноби, чья жизнь зависит напрямую от выпавших на их долю заданий. «— Ты мне как младший брат, Итачи. И я никогда тебя не предам. Держит крепко, несёт на своей спине и греет — теплом, словом, чья успокаивающая правда действует не хуже всякого снотворного. Итачи засыпает, доверяя этому человеку целиком и полностью»       Со временем любовь к Шисуи, как к старшему брату, стала крепчать — постепенно, капля за каплей заслоняя собой все те ужасы войны, которые им удалось пережить. В какой момент чувства переросли в нечто большее — Итачи не знал. Шисуи стал для него светом, Итачи же хотел стать его тенью, чтобы всегда быть рядом несмотря ни на что. Мысли о том, что у них может что-то получиться, что они могут быть вместе не только как друзья и товарищи, Итачи даже в голову не приходили. Он сознательно не давал им быть услышанными, ибо знал — после этого ему уже не вернуться. — Итачи? Поэму пишешь? — Нии-сан, что ты загадал?       Саске было по-детски любопытно, и он очень хотел заглянуть в листок брата, но стойко держался, как настоящий шиноби. Итачи понял это в его искрящем взгляде и напряжении — Саске весь вытянулся, как струна, едва держась от того, чтобы не заглянуть в сокровенные пожелания старшего брата. Шисуи тоже не был обделен любопытством, но он лишь улыбнулся, указав на остальные листки, крепко привязанные к бамбуку. — Вот, повесь сюда, будет сбываться рядом с пожеланием Саске.       Весь оставшийся день они провели вместе — оказалось, что у Шисуи на сегодня больше нет никаких поручений и он как раз хотел отвлечься от вечного бега по делам и заданиям.       Втроём они осматривали лавки с побрякушками, различными сувенирами из других стран — здесь были и песчаные часы прямиком из Суны; самая точная, по громкому мнению продавца, карта рек и морей из Киригакуре, и много других, не менее интересных вещей и свитков.       Так, гуляя среди толпы, разговаривая обо всем сразу и участвуя в конкурсах, показывая Саске удивительные приёмы бега от разгневанной толпы, когда они втроём выиграли все призы на конкурсе броска сюрикена, они и не заметили, как день постепенно клонился к вечеру.       Конкурс на поедание лапши и барбекю стал финальным, в котором троица решила принять участие. — Вот и поужинали, — весело рассмеялся Шисуи, когда они с набитыми животами еле поднялись со стола на третьем этапе, едва не дотянув до финала.       Смеркалось, и людей на улицах становилось все больше. Все ждали особенного события, главного в этом празднике — фейерверков. Итачи поднял Саске себе на спину, чтобы ему было лучше видно небо. Шисуи стоял рядом.       Небо взорвалось, когда на землю посыпались искры, переливаясь всеми возможными цветами, которые смешивались, переливались, образуя на небосводе удивительные узоры. Восхищенные крики толпы и хлопки фейерверка заняли собой все вокруг и потому, когда Шисуи сказал, что очень давно не любовался фейерверком и ему крупно повезло сегодня встретить их, Итачи расслышать его не смог. — Повтори ещё раз, Ши… — договорить он не успел: не глядя повернувшись и чуть наклонившись, дабы все же услышать хоть что-то, Итачи вдруг столкнулся лбом ко лбу с Шисуи — оказалось, что он стоял ближе, чем рассчитывал Итачи. Эти секунды проходили как вечность, а замешательство в глазах обоих постепенно сменяло смущение. — Прости, — торопливо сказал Итачи, отстранившись первым. Шисуи же все бы отдал, чтобы ещё хоть раз увидеть губы Итачи в такой опасной близости от своих. Саске наблюдал за тем, как всеми красками взрывается небо и не замечал, как взрываются сердца двух шиноби, бешено стучащие друг за другом в унисон.

***

      Голоса и музыка оставались где-то позади — праздник продолжался. Итачи нес Саске — он уснул сразу после фейерверка, и они решили, что пора домой. Шисуи захотел проводить их — чувствовал, что между ними все ещё висит неловкая стена напряжения после того неудачного столкновения, и желал во что бы то ни стало исправить это. Говорить о службе не хотелось — очень много общих переживаний было связано с нею, чтобы портить этим праздник. Ничего более удачного Шисуи не нашёл, и, с улыбкой выдохнув, все же сдался. — Итачи. — Да? — Тогда я хотел сказать, что был счастлив провести этот день с вами. С тобой, — тихо добавил он и поднял глаза, встретившись с Итачи взглядом. В его глазах читалась заинтересованность. — Я скучал по тем дням, когда мы вместе ходили на задания и проводили целые дни вместе, — улыбнулся Шисуи, погружаясь в воспоминания. Итачи задумался тоже, и перед глазами его проходили их общие задания, ужин у костра, смех и тихие, откровенные разговоры на двоих. — Мы тогда были детьми, — прошептал Итачи, втягивая воздух. Он понимал, что они прошли слишком многое, чтобы хоть как-то вернуться и повторить всё то, что было.       Шисуи не ответил: зная, что имел в виду Итачи. Они подходили к дому.       Тёплый свет и запах оставленного, тоже ещё тёплого ужина так и манили окунуться в это тепло, спрятаться в нем от всего мира и больше не появляться в нем. Особенно, если Шисуи так же будет рядом. С этими мыслями Итачи заглянул в глаза товарищу, и, не найдя там отрицания, благодарно кивнул. — Я отнесу Саске в кровать, — сказал он и скрылся в темноте коридора. Шисуи вздохнул. Он никуда не спешил, ему не особо хотелось домой, где тишина и стены так и давили одиночеством. Он огляделся.       Просторная прихожая выходила в кухню, откуда и доносился запах риса и рыбы — вероятно, мама Итачи и Саске возвращалась, чтобы приготовить им ужин.       В коридоре стоял полумрак, однако это не помешало немного осмотреться. Несколько картин, занимавших почти все пространство стены; полки для одежды, заваленные свитками и другими бумагами, которые не несли особой ценности и были здесь, вероятно, оставлены после тяжких тренировок или походов. На крючках были аккуратно вывешены знаменитые плащи Конохи, считавшиеся универсальными: в дождь, холод или в невыносимую жару они были незаменимы.       Шисуи улыбнулся, припоминая, как прятал Итачи от дождя, когда тот был меньше, точно в таком же плаще, и как забавно на нем смотрелся этот огромный балахон.       Улыбка его погасла только тогда, когда взгляд его выцепил из тени дальнего угла красно-белый веер — герб клана Учиха. Плечи Шисуи опустились сами собой и во рту появилась горечь, когда он вспомнил те тревожные мысли, что посещали его в последнее время. Учиха… это имя издавна являлось для представителей других кланов чем-то страшным, несущим угрозу, тем, чего следует остерегаться. Для самого Шисуи оно означало тяжёлую судьбу и постоянную опасность — ту угрозу, что несли Учихи деревне, и ту, что деревня несла для Учих. Представители клана слишком долго выделяли клановые достоинства и свое могущество, что позабыли о том, что деревня для них была домом, а не врагом. Шисуи вздохнул, судорожно зажмурившись. Если все пойдёт так, как он предполагает — их ждёт либо полный крах, либо долгожданный мир. Это он знал точно. Ещё он знал, что отдаст свою жизнь ради того, чтобы все пришло ко второму развитию событий. А вместе с жизнью — и шанс на собственное счастье. — Шисуи, я подумал что мы можем выпить чая на веранде, у меня есть… Шисуи?       Итачи подошёл ближе. Шисуи мелко трясло, он будто пытался выбраться из сложной ловушки, вынырнуть из собственных мыслей, но не мог — бесконечное отчаяние за то, что может случиться, было непреодолимым препятствием.       Беспокойный голос Итачи перешел в шёпот, затем — в просьбу ответить, в зов, что никак не доходил до отчаянно бьющейся в оковах тревоги души. Волнение отражалось в чёрных глазах Итачи, переходило на пальцы, покалывание в них было схоже испугу — он не понимал, что могло произойти в его отсутствие, и перебирал все возможные варианты.       Шисуи стоял без движений, лишь веки подергивали в темноте, крепко сомкнутые, словно от боли. Итачи мягко положил ладони на плечи Шисуи, чуть сжимая их. Это, или же что-то иное, заставило Шисуи прийти в себя. Его рассеянный взгляд тут же сменился гримасой боли — он зашипел сквозь стиснутые зубы, будто обжёгшись.       Итачи одернул руки, с немым вопросом смотря Шисуи в глаза, пытаясь отыскать подсказку. Однако долго гадать не пришлось: Шисуи оттянул ворот рубашки до плеча и усмехнулся, словно то, что он увидел, было неожиданным. — Похоже, я немного обгорел, — заключил он и улыбнулся.       Итачи мысленно выдохнул: это меньшее из тех зол, что приходили ему в голову, когда он нашёл Шисуи в этом состоянии. Он понимал, что вызвано оно было вовсе не загаром, но и не было атакой врага, что уже было не так плохо. Большего Итачи выпрашивать не стал, молча приглашая Шисуи наконец войти. Сам же он снова исчез в одной из боковых комнат, вернувшись через минуту с прозрачной баночкой в руках. — Это от ожогов, — пояснил Итачи. Шисуи опустился на татами. Итачи сел на колени позади него. — Тебе стоит раздеться, — сказал он ровно, и только потом до него дошёл смысл сказанного, и его уши обдало огнём. — Я имел в виду, что тебе стоит снять рубашку, — поспешно уточнил он, благодаря само мироздание за то, что Шисуи не видел его лица в этот момент. — Я могу и остальное снять, если нужно, — изо всех сил стараясь звучать как можно более обыденно, сказал Шисуи, сдерживая улыбку и снимая рубашку.       Итачи ничего не ответил: шутка в ответ на его оплошность оказалась удачной, к тому же, говорить «нет» вовсе не хотелось.       Прикасаясь к обнажённой, покрасневшей коже и рисуя на ней одному ему известные узоры целебным маслом, Итачи задумался о том, что Шисуи слишком легко выдал свою боль.       Он был терпелив, получая самые различные ранения на поле боя, чтобы так просто застать себя врасплох от обычного солнечного ожога. Следовательно, думал Итачи, дело либо в непривычности к такой боли, ведь кожа Учих чаще всего чуть более невосприимчива к загару, либо душевные терзания, которым поддался Шисуи, были слишком сильны, и он был в полном замешательстве, граничащем с отчаянием, из-за чего даже мелкая царапина могла привести к болевому шоку.       Итачи все ещё был встревожен, стараясь как можно мягче вести ладонь, дабы Шисуи не чувствовал боли лишний раз. Однако тот больше и не высказывал признаков боли, напротив, даже проявил желание отвлечь Итачи, вновь поставив его в неудобное положение. — Боже, Итачи, как, во имя всего сущего, ты с такими грубыми, шершавыми от жизни шиноби руками умудряешься быть настолько нежным?       Итачи замер, совершенно потеряв нить, связывающую его с реальностью. Это было обычным замечанием, вопросом, обыкновенными словами, что так подошли под описание его излишне осторожных касаний, не более — убеждал он самого себя.       Выдохнув, Итачи склонил голову, едва не касаясь лбом плеча Шисуи, и медленно, тихо выдохнул. Все придёт в норму следующим утром, вернётся чувство долга, уйдут эти навязчивые желания, идеи, навеянные праздником, и все станет как раньше, он сможет скрывать свои чувства ещё, возможно, даже всегда. Или… не сможет.       Шисуи отстранился от него, повернулся и посмотрел на Итачи, стараясь заглянуть ему в глаза. Это молчание было словно заряжено электричеством — любое неверное движение, и для Итачи наступит конец всего мира.       Шисуи ощущал то же самое. Зная все то же, что знает он. Это было их главной тайной на двоих и самым большим несчастьем — Итачи знал о чувствах Шисуи. Шисуи — знал о том, что чувствует к нему Итачи.       Оба знали то, что все вокруг рухнет бесследно, если они дадут волю этим чувствам. Чувства же были как большой пёс на маленькой цепи — они могут сорваться в любой момент, но держатся лишь на тонкой нити разума.       Учихи ценят любовь превыше всего. Стоит им почувствовать её, и они пробуждают истинную любовь вместе с невероятной силой, с которой они будут защищать то, что им дорого, до самой смерти. — Итачи.       Взгляд, говорящий обо всем без слов, будто срывает печати с сердца — Итачи сдаётся. Сомнения больше не терзают его — оковы, в которые он добровольно заковывал себя год за годом, спадают, оставляя после себя лишь одно — желание. То, что он написал на листке в этот злополучный праздник, доверяя его стеблям бамбука, наивно надеясь, что там оно и останется. То, что толкало вперёд, изнывая где-то в районе груди от необходимости того, кто был перед ним.       Когда Итачи приблизился, у Шисуи перехватило дыхание. Колотящееся сердце нельзя было унять — так сильно он ощутил запах мяты и корицы, исходящий от него. Голова закружилась, когда он услышал свое имя, что прошептал Итачи чуть охрипшим от волнения голосом. Он подался ему навстречу, и наступила темнота, в которой он потонул этим вечером и, похоже, уже навсегда.       Шисуи накрывал губы Итачи своими и всем телом ощущал трепет: он так сильно боялся этих чувств и так сильно жаждал, что теперь терял счёт времени — словно был в гендзюцу: помнил лишь то, как безнадежная нежность переходила в опаляющую страсть, как Итачи прижимал его к себе, притягивая за талию, помня о загоревшей спине, о которой сам Шисуи уже давно позабыл. Помнил, как сам желал касаться Итачи, как гладил его лицо и сделал то, что так давно хотел сделать: стянул резинку с его волос, что черной россыпью легли на плечи. Как потом уткнулся в них, вдыхая родной запах.       Шисуи не помнил как засыпал в руках Итачи, близко прижавшись к нему. Не помнил, как подумал о том, что уходить он сегодня точно не будет — он возжелал остаться здесь и быть с ним — просто и без остатка.       Итачи проснулся за три часа до рассвета. В мыслях пронёсся весь вечер — картинки плыли перед глазами как самый яркий сон. Он покрепче прижал к себе Шисуи в подтверждение, что все было наяву, отмечая, как красиво уличный свет ложится на его плечи, пропадая в ключицах и освещая лицо — умиротворение поселилось в нем, будто и не было того ужаса, в котором он застал Шисуи этим вечером.       Размышляя о том, как объяснит эту картину утром отцу, Итачи посмотрел в окно. Небо затянуло тучами, а немногим позже по стеклу застучали крупные капли дождя.       Перед тем, как снова провалиться в сон, Итачи думал, что проклинает всех богов этого праздника и одновременно их благодарит.