Между нами любовь

Если спросить этих парней, что между ними, то ответ будет один: "Между нами любовь!" Не такая, о какой пишут в книгах, какую показывают в фильмах и о которой поют песни, хотя некоторые песни действительно находили отголоски их любви. Их любовь простая, по-своему очаровательная, чудесная, потому что их. Только их. Искренняя и тихая. Теплая и уютная. В ней не было места грубости и презрению. Она как домик на дереве из детства. Как теплый шерстяной свитер в холодную погоду. Как венки из ромашек и скромные букетики из одуванчиков. Как ароматный чай с мятой. Как малиновое варенье на блинчике. Как конфеты из магазина напротив, дешёвые, но самые вкусные. Как шоколадные шарики в молоке на завтрак. Как пушистые коты, лежащие вразброс по одеялу вокруг. Как рыбки в глубине школьного пруда. Как трель сверчков и мерцающие огни светлячков, лениво взмывающих вверх из травы. Как звёзды, отражение которых можно найти в глазах напротив. И как осень. Их любимая осень. Ребята из группы знали об этом, но никогда особо не понимали, как эти двое ладят и как уживаются вместе. Как они в принципе могут так сильно любить друг друга и при этом вести себя так небрежно по отношению друг к другу. Их вечные подколы, докапывания, споры, издёвки и шутки, которые, как казалось многим, иногда заходят слишком далеко. Они производили впечатление разведенной пары, будто оба всё ещё любили друг друга, иногда на время забывая обижаться друг на друга за общее прошлое и становились такими ласковыми и милыми друг с другом. Но такие моменты длились не долго, после чего они вновь огрызались, плеская друг в друга яд, хотя оба знали, что он всё равно не подействует. Но всё это напускное, для публики, для посторонних глаз, а всё самое главное всегда оставалось только для них двоих. Вот такая странная, неподдающаяся ни здравому смыслу, ни законам логики, любовь. Любовь. Она просачивалась везде и всегда, пусть иногда и не в самые подходящие моменты. Когда младший просыпался, заставая хёна за готовкой завтрака на четверых в их общежитии. Когда они дурачились между делом на обработках хорео. Когда записывали в студии свои партии, обмениваясь подбадривающими и восхищенными взглядами. Когда колко высказывались на шоу, распыляя, казалось, концентрированное презрение друг к другу, а после, незаметно для камер, стаффа и других участников, посылали друг другу влюбленные нежные взгляды. Когда шутили остро и издевательски, поддевая стыдливую правду за уголок, но всё равно шли помогать друг другу. Когда Ким делал вид, что сильно обижен, а после тихонько всё равно прокрадывался в спальню Ли, которые встречал его со знающей улыбкой и распростёртыми объятиями. Когда Сынмин опять натыкался на хейт и чувствовал себя разбито, получая заботу и облегчение, выплакивая слёзы в чужое плечо. Когда они лениво воздушно целовались, лёжа в спальне одного из них, за просмотром чего-то любопытного. Когда в очередной раз спорили о том, что лучше выбрать и расходились, оставаясь при своём мнении, а после встречаясь лицом к лицу с тем, что было лучшим вариантом по мнению друг друга. Когда младший в очередной раз выпрашивал что-то, а хён аргументированно от этого отнекивался, а если доказательств уже не хватало, закатывал глаза и с самым недовольным видом мотал головой, обречённо скуля и отворачиваясь, но после всё равно выполнял просьбу, потому что отказывать маленькому ласковому щеночку просто невозможно и смахивает на преступление вселенских масштабов. Когда Минхо в очередной раз подолгу оставался отрабатывать хорео в одиночку и винил себя за то, что группа с чем-то не справляется, а Сынмин приходил, всегда приходил, потому что оставлять старшего в одиночестве не хотел. Их любовь, она везде, но в то же время, никогда не заметна. Никому кроме них двоих, разумеется. Она в любом их слове друг к другу или друг о друге, в любом их жесте и в их мыслях. Но только для них двоих. Так всегда. И сейчас тоже так. Уже вечер и Минхо зовёт всех в общежитии на ужин. Чонин появляется в дверном проёме ещё до того, как голос Ли раздаётся по помещению, потому что запах достигает его раньше и манит, ведя за собой. Феликс прибегает следом почти мгновенно, легко улыбаясь и благодарно обнимая хёна, прежде чем сесть за стол и приступить к еде. Сынмин смотрит на это из-за дверного косяка и выглядит совсем чуточку недовольно. Хотя он и не любитель выставлять чувства напоказ, отчего не ясно, устал ли он настолько сильно или всё же немного чем-то озлоблен. Минхо разворачивается и замечает его почти сразу. – Не спи – замёрзнешь, Сынмин-а, - смеётся он, и в ответ на комплемент Яна о его еде, треплет макнэ по волосам. Ким от этих действий ощущает, как тиски на сердце сжимаются чуточку сильнее. И тут же старается откинуть эту мысль куда подальше, потому что это глупо. Их группа – одна большая семья, поделенная на влюбленные парочки, но это роли не играет. И в этой большой семье почти все любят прикосновения и тактильность, поэтому жесты старшего – вполне нормальны и ревность, которая взялась неясно откуда в душе младшего, совершенно неуместна. - Садись уже и поешь с нами. - Минхо не слышит ответа, но уже накладывает ужин в тарелку, потому что у Сынмина нет ни шанса, чтобы отказаться. А тот не сильно-то и стремится к этому. Но ужин проходит сравнительно тихо: Феликс эмоционально делится чем-то своим из разряда недавних событий, а остальные внимательно слушают. Ли-старший изредка вставляет пару слов в ответ и улыбается, а внутри Сынмина снова что-то накипает и завязывается в тугой узел. Потому что обычно за ужином хён отвечает лишь тогда, когда Ким остро пошутит, а он своей ответной колючкой сгладит углы, чтобы никто из ребят точно не обижался. Но сейчас младший молчал, не проронив почти ни слова, а Минхо всё равно болтал. И сейчас он находил это по-особенному болезненным, хотя в глубине души и понимал, что сам накручивает себя и это глупо и неправильно. Но как бы не пытался выкинуть это обжигающее чувство из сердца и разума, но выходило так себе. Он сам не понимал, что чувствует. Знал только, что это называется ревностью. Но это был первый раз, когда её вспышка была настолько сильной, что он не смог сдержать себя. Внутри бушевал фонтан разных чувств, грозясь разбрызгаться наружу яркими эмоциями. Он ощущал обиду: почему с Минхо всё так, почему он уделяет так много внимания остальным, а его сегодня будто игнорирует? С самого утра всё так: то с Феликсом обнимается, то Джисона постоянно трогает и смеётся вечно с ним, будто специально, то вот Чонина хвалит, ласкает, как щеночка за хорошее поведение. А Сынмину может тоже хочется? Да, его поведение отнюдь не идеальное, но вообще получше, чем обычно. Но смысл вообще не в этом, а в том, что Ли, как кажется младшему, не уделяет ему достаточное внимание сегодня. Хотя может ему только кажется? Он ощущал злость. Злость не столько на Минхо, сколько на самого себя и своё дурацкое сердце за то, что заставляет его чувствовать всё это. Потому что неприятно до жути, а поделать с собой ничего он, как не старайся, не может. Всегда почему-то получалось отговорить себя, осознать, что это всё действительно не важно, а сейчас вот нет. Он никогда на самом деле не ощущал этого так сильно, как сейчас, за что сильно злился на себя, потому что это так же, как обычно, но чувствуется сейчас совершенно иначе. Он ощущает вину. Лёгкий укол за то, что эти чувства вообще его достигают. Потому что Михно такой добрый, понимающий, внимательный. Он всегда поддерживает, выслушивает, помогает, одаривая поцелуями, лаской и несдерживаемой безграничной любовью. Они всегда говорят, если кого-то из них волнует что-то, обсуждают и приходят к пониманию и гармонии. Минхо всегда замечает, если в поведении младшего что-то не так и старается позаботиться, окружить поддержкой и теплом. И сейчас видимо тоже заметил, потому что каждый раз, когда Сынмин встречался взглядом с его лицом, он видел на лице своего парня лёгкую улыбку, ласковую и добрую, посвящённую только ему одному. Чужие глаза осторожно поглядывали за ним время от времени во время ужина. А уже после, отходя к раковине, старший невесомо погладил его по макушке, слегка взлохмачивая темные волосы и приятно растирая кожу головы. Уже в тот момент, когда в кухне остались только они вдвоем, а Ли практически домыл посуду, Ким хотел подойти и обнять, и поговорить. Просто побыть рядом и рассказать Минхо всё, что было у него в голове, и всё, что отдавалось тяжёлым ритмом в сердце. Но он почему-то не решается, боится. Что-то липкое внутри заполонило его горло, не давая словам выйти наружу. А неожиданное напряжение охватило тело, так что он на несколько мгновений впал в ступор, не в силах сделать вообще ничего. Хён, кажется, фыркнул что-то себе под нос, и Сынмин как-то сам по себе представил, с каким выражением лица он это сделал. Не самым весёлым, очевидно. Поэтому ему ничего не остаётся, кроме как уйти, благодаря старшего за вкусный ужин. Он не хочет сейчас поддаваться распросам Минхо, не хочет отвечать ему на вопросы о самочувствии, о его мыслях, о чувствах. Не потому что действительно не хочет говорить с ним, а потому что знает, что не сможет подобрать слов. Если уж сам собраться не смог, хотя вроде всё уже осознал, то в разговоре с Ли, когда тот будет ласково смотреть на него а ожидании ответов, он и подавно не сможет выдавить из себя ни слова. Ему нужно подумать. Собраться с мыслями. Подготовиться морально, к тому, что ему нужно говорить. Потому что это сложно. Как ему объяснить, что творится внутри него, когда он сам не понимает, что чувствует? Поэтому ему нужно время. Чтобы всё переосмыслить, осветить, развязать этот клубок по ниточкам, вернее хотя бы найти хвостик, чтобы вместе с Минхо размотать всё это. И вот он шагает в ванную: душ всегда помогал ему собрать, если не с мыслями, то хотя бы с силами, чтобы после заглянуть в комнату старшего и, поселившись в его кровати под теплым боком, рассказать всё, что крутилось кассетой в его голове. Теплые струйки воды щекочут кожу, смывая надоедливое разочарование от бессилия перед ситуацией. Вместе с ним стекают и злоба, и обида, и чувство вины. Остаётся только неприятное терпкое послевкусие, туманом оседающее в его лёгких. Но он точно уверен, что после беседы с Ли и оно покинет его тело, больше не напрягая своим присутствием ни уставший от переработки мозг, ни трепещущее в груди живым пламенем сердце. Ещё под душем, прикрывая глаза и ловя спиной водяные ленты, Сынмин фантомно ощущал касания хёна. Будто заранее. Поглаживания по спине и плечам, щекочущие линии пальцами по шее и затылку. Но всё же ладони Минхо были в тысячи и миллиарды раз приятнее. Потому что любимые. И потому что любящие. Но, когда он приходит к старшему в комнату, та пустует. Кровать заправлена так, будто в ней никто и не лежал. Вещи для сна также лежат нетронутыми. На тумбочке лежит телефон, подключенный к розетке самим Кимом по просьбе Ли за час или полтора до ужина. Ничего, что выдавало бы присутствие здесь старшего в последние полчаса. Он не появляется ни через пять минут, ни через десять. А мысли снова начинают лезть в голову с пущей интенсивностью. Чувство вины облаком окутывает младшего, заставляя морозно ёжится от неприятной пустоты. Может он перегнул палку в этот раз и зашёл слишком далеко в своей обиде? Может Минхо стало неприятно из-за этого? Оно и ясно, если учитывать, что он настроение и чувства Кима почти всегда мог прочитать по глазам. Сынмин бы тоже на себя обиделся, будь он на месте Минхо. А Минхо ведь и не обижался никогда, прямо высказывал, если что-то задевало, обсуждал этот вопрос с младшим, хотя в целом не зацикливался на чем-то подобном уж слишком: всё прекрасно понимал. Сынмин и сам не то, чтобы правда обижался, скорее притворствовал и дулся много, тоже наигранно, но по-настоящему ужасно редко, чётко понимал, что Минхо его никогда не обидет. Даже случайно нет, потому что он всегда к чужим чувствам очень внимателен. Сынмин тоже. Ну, они оба стараются. Хотя у Минхо выходит всё же чуточку лучше, но это же Минхо, так что неудивительно. Он слишком талантлив. И Сынмину это нравится. Ему всё в Ли нравится. Ли он любит. И Ли ему нужен. А сейчас особенно сильно. Они должны поговорить. Но сейчас его на месте не было и, проходя в гостиной, Ким его не заметил. Но мало ли их общежитие? Нет, так что он мог просто быть где-то в другом месте. Младший прошёл до кухни, выглянул в небольшую прихожую, снова проверил гостиную, а после заглянул в приоткрытую дверь в ванную, но нашёл там, к большому сожалению, не Минхо, а Чонина, который мычал себе под нос какую-то мелодию, растирая по лицу ночную вспененную маску. – Ты ищешь Лино-хёна? - макнэ заметил его почти мгновенно. И многозначительно сверкнул лисьими глазками, прежде чем вновь отвернуться к зеркалу. Сынмин на это беззвучно вздохнул: от Чонина, конечно, ничего не скрыть. И хоть он и не понимает, откуда Ян знает, всегда, чёрт возьми, знает о нём и Минхо, но всё равно кивает, решая задать этот вопрос когда-нибудь немного позже. – Да, ты не знаешь, где он? – Хм, - кажется, Чонин действительно задумался, поводя губами чуть в сторону. Он помолчал пару секунд, прежде чем выдать: – Нет, я не знаю. - и прежде, чем Ким обречённо вздохнет или возмутится от такого, по его мнению, довольно подозрительного ответа, дополнил. - Он просто ушёл куда-то. Куда, зачем и насколько, он не сказал. - Сынмина тут же прошибает волнением. Руки прошибает лёгкой дрожью, а зубы рефлекторно болезненно закусывают нижнюю губу. – Спасибо, - кивает он и поспешно удаляется в свою комнату. Значит, действительно облажался. Он вымученно приземляется на кровать звездой, носом утыкается в подушку и едва шмыгает носом. Значит, Минхо действительно сильно расстроен. Он не обижался никогда, но вот злиться и раздражаться умел, как и любой другой человек. Ну, ведь не может так быть, чтобы человек всегда-всегда был спокоен и терпелив, терпение не резиновое. Хотя у Минхо оно и может показаться таковым, что, конечно, не было правдой, хотя, чтобы вывести его из себя, это действительно должно произойти что-то супер ужасное. Но всё-таки злиться он тоже умел. И, когда раздражался сильно, всегда уходил из дома, как он говорил, чтобы остудить пыл и не срываться ни на ком. Сынмин такую позицию принимал, хотя и волновался часто и с трепетом ждал чужого возвращения. Ли уходил обычно на час или чуть больше, но вот куда ходил, никогда не говорил. И это заставляло Кима первый раз сильно волноваться, мало ли ведь, что могло случиться. Но старший сразу после заверил его, что всё, что он делает и где находится, полностью безопасно и он уходит ненадолго совсем, только пар лишний выпустить, проветриться. И младший быстро смирился, потому что хёну доверял безоговорочно. Тем более, что такие всплески случались у него нечасто. И Сынмин никогда не был их причиной. Никогда, до этого момента. От осознания его перекручивает. Он и не думал, что его поведение хёну может быть неприятно. Но видимо так оно и было. И Ким понимает, что злиться есть на что. Сейчас всё своё поведение ему хочется описать, как поведение ревнивой сволочи, хотя таковым он, конечно, не являлся. Но такое поведение, должно быть, зашло слишком далеко и продержалось слишком долго. Сынмин не очень-то болтал с хёном, не рассказывал ничего, как обычно и почти всегда молчал. Пускал порой слишком уж передающие недовольство взгляды. А ужин стал точкой закипания. Он стоял с недовольной рожей, сразу как появился на кухне. Молчал весь вечер, стиснув зубы и изредка хмуря брови. И ни на одни из красноречивых улыбок и ласковых взглядов не ответил. И так и не подошёл поговорить, хотя обещал же, что будет. Конечно, у Минхо накипело. Ещё бы нет! Стараешься весь вечер, мальчишку вниманием окутываешь, а он носом воротит. А Сынмин не воротил, конечно, но сейчас ощущалось, будто так оно и было. От собственной выходки хотелось скривиться и подзатыльник себе отвесить. Обижаться на Минхо за тактильность ребят – глупость какая-то, а он на эту глупость почему-то попался. Может потому что и сам глупый. Глупый, глупый. Но извиниться должен. Он берёт остатки своей слабой душонки, упрекая себя в том, что не смог подойти ещё тогда, и упрямо твердит, что должен пойти извиниться и поговорить, сразу же, как только старший вернётся. Потому что перегнул сегодня. Потому что отнёсся пренебрежительно к чужим чувствам. Потому что правда не хотел никого обижать. И потому что сам понимает, что всё это было глупо и Ли ни капли не пытался его задеть или вывести, в конце концов, все они просто были в той или иной мере тактильными. Но Минхо не возвращается ни через час, как это происходит обычно, ни через два, и Сынмин, проверяющий его комнату каждые двадцать минут, начинает волноваться с новой силой. Не столько оттого, что Минхо мог быть настолько сильно зол на него, сколько оттого, что что-то могло произойти. Даже если Ли уверял, что это место полностью безопасно. Ведь всякой бывает. Он даже писал Чану, как лидеру, говорил, что хёна до сих пор нет, но ответа от Бана не последовало, а сообщение так и осталось непрочитанным. Он уже не мог держать себя в руках. И проверять комнату старшего тоже. Потому что, каждый раз приходя туда, видеть там пустоту и отсутствие было невыносимо. Тревожно и волнительно до трясучки. Поэтому он больше не старался. Глаза сами намокали от нервозности, пальцы бил судорожно тремор, а по телу волнами проходит дрожь. Он жмётся в своей кровати, тщетно стараясь не успокоиться, и обнимает мягкого Либита в руках так, словно это последнее, что у него осталось. Он очень надеется, что Чан заметит его сообщение и поможет Минхо, что с Минхо всё будет в порядке. Но в голове у него полный беспорядок. Тревогу попросту не унять, она медленно и мучительно перерастает в панику, кидающую в озноб и выбывающую истерический плач. Почему Минхо до сих пор не вернулся? Всё ли с ним хорошо? Ничего же не случилось? Он же в безопасности? Ему точно ничего не угрожает сейчас? Где он вообще? Почему он всё ещё там? Сынмин так сильно его обидел, да? Так сильно облажался? Хотелось, чтобы это было лишь кошмаром. Чтобы он проснулся сейчас и оказалось, что этот день уже прошёл, Минхо никуда и не уходил, а лежит с ним рядом и согревает своими объятиями после того, как он просто вырубился после ужина. И чтобы со старшим всё было в порядке. Он уже не пытался успокоить себя, лишь глушил надрывный скулеж в одеяле, в которое он закутался дабы получить хоть какое-то тепло и чувство безопасности, и глотает всхлипы, время от времени крупно вздрагивая, когда они неприятно саднили горло и оседали в нём душащим комом. Его разрывает изнутри. От тревоги, вины и волнения за хёна. Стук в дверь заставляет дёрнуться и сильнее съёжиться, натягивая одеяло на себя. Видеть кого-то, кроме Минхо не хочется совсем-совсем. А он почти уверен, что за дверью Чонин, волнующийся из-за его состояния оттого, что Ли ещё не вернулся, или Феликс, которому Ян всё рассказал. И он надеется, что гость действительно уйдёт, потому что каждому из них пора бы уже спать, а Сынмин как-нибудь сам разберётся. Справиться с собой в такой ситуации, он, конечно, не сможет, но нагружать других этим, когда они заслуживают полноценного сна, было в его глазах преступлением против друзей. Но, вопреки всем надеждам, дверь с характерным щелчком открывается, а потом с этим же щелчком уже по-видимому закрывается. – Минни? - раздаётся с той стороны и голос такой знакомый, такой любимый, такой родной, что Сынмин застывает, оборачиваясь на гостя. Минхо. Это правда Минхо. Стоит у входа, в футболке для сна и спортивках, держа руки за спиной. А взгляд у него взволнованный, внимательно, будто все-все впитать хочет, и словно мерцает звёздами в полумраке комнаты, освещенной лишь тусклой лампой на подоконнике. Минхо? Правда Минхо? Сынмин срывается с места, чуть не падая с кровати, запутавшись ногами в одеяле, и подлетает к старшему, тут же охватывая его руками так, словно это было его последним спасением, и чуть не выбивая из его рук пластиковый контейнер, который поначалу вообще не заметил. Он шепчет что-то невнятное между всхлипами, шмыгает носом и жмётся сильнее, но всё что Ли удаётся разобрать из его слезливого лепета это собственное имя. В этот раз старший совсем сбит с толку, потому что причину такого поведения у Кима он не понимает. – Минни, солнце, что случилось? - он отставляет контейнер из рук на стол и тут же обхватывает чужое лицо, сталкивая их лбы и растирая слезы пальцами. Он оставляет поцелуи на влажных щеках, стараясь передать младшему всю свою заботу сейчас, показать, что он здесь, рядом и никуда не денется. - Ну же, расскажи мне. Ты же знаешь, ты можешь мне доверять. - Сынмина на это шмыгает громко, стараясь прервать собственные рыдания и бегает глазами по чужому лицу, как в панике. Держится крепко, вцепившись пальцами в чужую спину, ресницами хлопает изредка, когда на них скапливаются соленая влага, и пытается собрать мысли в кучу, стараясь выдавить из себя хоть что-то. – П-прости... Прости м-меня, Минхо, - зашептал он горько и сдавленно, отчаянно глядя в чужие глаза. Нет, он больше не может выдержать трепетных омутов, которые затягивают его в свою топь и вынуждают погрузиться целиком. - П-прости меня, прости, я-я так виноват перед т-тобой, хён, я-я... - Он всё ещё неконтролируемо дрожит, а слёзы катятся по щекам, но их тут же ловят чужие пальцы. – Тише, маленький, тише, - Минхо гладит чужое лицо, обеспокоенно вглядываясь в чужие глаза. - Ты ни в чем не виноват, слышишь? Давай успокоимся, малыш, а после ты расскажешь мне всё, хорошо? - сил Кима хватает только на слабый кивок. Ли опускает его щеки, позволяя уложить голову себе на плечо и обвивая руками чужие, оглаживая одной ладонью напряжённую дрожащую спину, а другой нежно зарываясь в волосы на макушке. Целует в лоб и молчит. Ждёт. Ждёт, пока плечи не перестанут биться в треморе, пока всхлипы не прекратятся, а слёзы не перестанут оставлять разрастающуюся лужицу на его футболке. Всё это время успокаивающе выводит узоры на чужом теле, тихо-тихо шепчет что-то бесформенное и бессвязное, больше походящее на шипение, которым убаюкивают младенцев, раскачивает обоих из стороны в сторону, тоже как с младенцем на руках, и целует в щеку, в скулу, в висок, – во все участки чужого лица, до которых только может дотянуться. А Сынмин действительно затихает. Выравнивает дыхание постепенно, слёзы останавливает, расслабляется немного, обмякает в чужих руках, как зефир на солнце, теряет форму и липнет. Даже позволяет себе ненадолго перекрыть глаза и тихонько вздохнуть в облегчении, что со старшим ничего не случилось, что он сейчас здесь, наконец-то, рядом, совсем близко. А в голове мигает лишь одна мысль: Минхо на него не злится. Не ругает, не осуждает, не отчитывает. Говорит, что Ким не виноват. А Сынмин верит, Минхо он всегда верит. Доверяет. В его объятиях хочется стоят вечно. Хочется дышать вечно. И жить в них тоже хочется вечно. Но он всё же отрывает голову, снова выстраивая между ними зрительный контакт и ожидая слов хёна, стараясь подобрать слова, не имея понятия, как ему начать этот разговор снова. А Минхо понимает, всё понимает. Дёргает головой в сторону кровати, предлагая переместиться на неё, на что Ким заторможенно кивает. И старший со всей осторожностью, не разрывая окольцовывающих объятий, ведёт их к кровати, садится на её край и усаживает Сынмина на свои бедра. Тихо выдыхает и снова обращается к парню. – Я вернулся домой и решил подождать тебя, ты же всегда приходишь ко мне на ночь, но ты так и не пришёл. Я решил проверить тебя, но, чувствую, должен был сделать это раньше, да? - он мягко треплет по чужой макушке. - Что случилось, солнце? Почему ты плакал? За что извинялся передо мной, а, малыш? - он нежно-нежно улыбнулся и оставил поцелуй на уголке чужих губ. - Ты же знаешь, я никогда не буду винить тебя, что бы не произошло. Давай, расскажи мне, что произошло. Я всё пойму. - даже это давление с его стороны ощущалось ласковым, терпеливым, мягким. Это была такая просьба, которой хотелось подчиняться, словно послушный пёс хозяину, по первому требованию. Может, поэтому Сынмину правда только сильнее захотелось поговорить об этом с Минхо. – Я.. - он глубоко вдыхает, набирая в лёгкие побольше воздуха, и сжимает пальцы на чужих плечах, наверняка впиваясь ногтями в кожу под футболкой, но тут же расслабляет. - Не знаю почему, но сегодня это ощущлось слишком ярко. Я.. мне не понравилось, мне показалось, что ты уделяешь много внимания мемберам, больше, чем мне... - он опускает глаза борясь с неловкостью, а щеки наливаются клубничным оттенком. – Почему же ты не сказал мне? - кажется, или старший говорит слегка суетно. По правде, он действительно не понимает причины и совсем чуточку возмущен. Возмущён тем, что не подошёл сам, не спросил, не помог, не поддержал, не успокоил. – Я хотел, - останавливает его Ким и кивает в подтверждение. - Я думал пойти к тебе после душа, но тебя нигде не было. Чонин сказал, что ты ушел. И ты не сказал куда. Тебя так долго не было и.. - он, не в силах больше видеть чужое лицо перед собой, утыкается носом в ямочку над чужой ключицей и продолжает говорить чуть приглушённо, щекоча кожу своим дыханием. - Я волновался, что что-то могло случиться и.. Я думал, ты ушел из-за меня, хён... Думал, что ты разозлился из-за моих выходок и ушел, как ты делаешь, когда сильно разражаешься. И я.. в общем, мне очень стыдно... – Подожди... - снова перебивает Ли, непонимающе хлопая своими ночными блюдцами-глазами. - Почему я должен был злиться на тебя? Из-за того, что тебе было неприятно и ты показал это? - он хмыкает и смотрит так неодобрительно, губы поджимает и брови едва раздражённо сводит, потому что знает, что Ким всё равно не видит. А, когда тот кивает бормоча тихо-тихо своё "мне кажется, я перегнул палку и это было слишком", что-то внутри закипает ещё больше, но он покорно терпит лаву, плавящую его тело изнутри. Ему самому неприятно. Неприятно, что Сынмин считает себя виноватым изо всяких пустяков. Его чувства – это, конечно, не пустяк, для Ли в особенности. Но всё же винить себя в том, что ты хочешь получить чуть больше внимания от любимого человека – это глупость. Это самая нормальная человеческая потребность, как и ревность, в таких её проявлениях. И в этом нет ничего плохого, постыдного или чего-то ещё в этом роде. - Минни, ты же знаешь, я бы не стал. Никогда бы не стал. Это ведь твои чувства и ругать тебя за них – идиотизм. Я же не такой мудак, правда? - ему не нужно подтверждение, но Сынмин почему-то всё равно кивает, заставляя Минхо распасться в добродушной улыбке. - Ты же знаешь, все в группе очень тактильные, так что без этого нам просто не обойтись, да? И я не могу прекратить это, не могу заставить их перестать прикасаться ко мне так, и не хочу, если быть честным, потому что мне нравится наша семья. - он вздыхает. - Но, Минни, солнце, в следующий раз, если ты вдруг почувствуешь, что тебе неприятно, не держи это в себе, хорошо? Просто подойди ко мне и мы обнимемся. И мы будем обниматься столько, сколько тебе будет нужно. Я всегда готов уделить тебе внимание. Договорились, м? - Ким на это согласно мычит и кивает куда-то в плечо, но и этого достаточно. Главное, что он услышал. - Вот и хорошо, - он и сам в этот момент припадает к чужому плечу, оглаживая чужую спину аккуратными касаниями. - люблю тебя. - мягкий поцелуй отпечатывается горячей щекоткой на коже, сразу там, где кончается рукав футболки. И он правда любит. Всего любит. Целиком и полностью. Он любит Сынмина в его широких футболках и объемных толстовках до середины бедер, белых рубашках и с затянутым галстуком, и в сценических костюмах, ярких и блестящих. Любит Сынмина с взлохмаченными во все стороны волосами, мокрыми после душа и подходящими на шерсть пушистого, только выкупанного, щенка, и с профессиональной возвышенной укладкой, с макияжем или без него. Любит его сверкающие большие глаза, его маленький носик и пухленькие мягкие щёчки, его губы, особенно когда тот улыбается или дует их в притворной обиде. Любит его голос, тягучий и ласковый, ангельский, его смех звонкий, как колокольчики, и тихий шепот, предназначенный только ему. Любит его чертовски аккуратные ладони с длинными пальцами, хрупкие на вид запястья и тонкие плечи. Любит все его родинки, все шрамы, все синяки и маленькие царапинки. Любит его шутки, его подколы, его разговорчивость и его молчаливость. Любит его чистоплотность и отзывчивость. Любит его привычку рано просыпаться. Любит его любовь к собакам, апельсинам и клубнике. Любит его любовь к мороженому с дыней и романтическим комедиям. Любит его неловкость, невозможность есть острую пищу и нелюбовь к тому, чтобы рассказывать о своих проблемах. Всего его любит. Окончательно и бесповоротно. – И я люблю тебя, хён, спасибо, - шепчет младший и сам тянется, оставляя мягкий поцелуй на чужой щеке, чувствуя, как она немного вспухает, знаменуя улыбку старшего. Это заставляет и его улыбнуться. Он счастливо отстраняется, дабы заглянуть в чужие глаза и нежно клюнуть его в губы. Потому что он тоже любит. Любит Минхо до бесконечности и обратно. Любит Минхо в тех самых футболках, которые потом оказываются на нем самом, в мятой футболке для сна, которая стирается только благодаря Сынмину и носится, кстати, тоже только ради него, в свитерах, которые тоже иногда качуют к Киму, но всё равно возвращаются обратно из-за чрезмерной шерстистости от чужих котов. И в сценических костюмах, иногда слишком сильно обтягивающих или открытых, но пока Ли не против, он не будет жаловаться, конечно, тоже любит. Любит с самым сонным выражением лица, когда Минхо похож на недовольного кота, вот-вот готового ударить кого-то своей лапой, с озорной ухмылкой, когда он совершает очередную пакость-розыгрыш или бьёт мемберов по задницам, и с его непревзойденной нежной улыбкой, с какой он смотрит на Сынмина. Любит его несерьёзность, когда он пытается расслабить ребят, его сосредоточенность на записи партий и отработке хорео, его расслабленность после рабочего дня. Любит его руки с проступающими часто от давления венами, его шрам на торсе, каким бы неприятным иногда сам Минхо его не считал, его острую линию челюсти и проступающую на шее венку, и его широкие сильные бедра. Любит его лучистые глаза, иногда скрытые за оправой округлых очков, но остающиеся такими же яркими, острый нос с маленькой родинкой, чуть более пухлую верхнюю губу и длинные ресницы с природными стрелками, делающими его ещё более похожим на большого пушистого кота. Любит его заботливость, которую он показывает по-своему, по-особенному, его смех, его привычку говорить любое слово в любой момент времени в любом месте и случае, просто потому что. Любит его любовь к мемберам, к его котам, к семье и к одному Ким Сынмину. Любит его любовь к аниме, мятному шоколаду, готовке и книгам. Любит его страх высоты и страсть к ужастикам. Любит его всего. Любит до чёртиков, до бликов перед глазами, так сильно, как до Луны и обратно миллион раз. Минхо смотрит нежно-нежно, заглядывает в чужие большие глаза своими тёмными омутами, а в них плещется лишь безудержная любовь. И целует. Мягко сминает своими губами чужие, ласково ведёт по ним языком, очерчивая каждую трещинку, которая осталась от чрезмерной тревожности его парня. Отстраняется, но недалеко, оставаясь нос к носу и щекоча жарким дыханием влажные губы, заставляя Сынмина тихонько захихикать, и снова подаётся вперёд, лёгкой бабочкой касаясь чужих губ. Смотрит в глаза напротив и не видит в них больше ничего, кроме доверия и блаженного счастья. Сам вскоре хихикает и щёлкает Кима по носу, на что тот непонимающе надувает губы. Но весь вид старшего подсказывает ему, что тот хочет договорить и он подчиняется, чуть отстраняясь для удобства и внимательно вглядываясь в чужое лицо, ожидая разговора. – И всё же, - начинает Ли, аккуратно укладывая руки на чужой талии. - почему ты сказал, что я не предупредил, куда ухожу? Я оставил на твоей двери записку, ты не видел? - Ким выглядит удивленным и лишь отрицательно мотает головой, явно не ожидая такого. Как он мог не заметить? - Дай мне секунду, - предупреждает Минхо, стягивая парня со своих ног, и кивает, словно показывая, что никуда не уходить, прежде чем скрыться за дверью на полминуты. Он возвращается обратно, сжимая между пальцев ярко-розовый листок с кусочком скотча сверху. - вот. - он вертит его в руках и, садясь рядом, передаёт его в руки младшего. Тот вглядывается в текст и его брови медленно поднимаются вверх, а после он не удерживается и всё-таки заходится смехом с протяжным "боже мой", закрывая лицо ладошками и, кажется, краснея от смущения, как помидорка. Он правда просто не заметил и сам себя накрутил. И как он вообще мог подумать, что Минхо просто психанет из-за него и уйдёт, не поговорив с ним? – Я такой дурак, - стыдливо стонет он, растирая щеки руками. – Не дурак, Минни, просто волнуешься, это нормально, - Ли мягко потрепал парня за волосы и целомудренно поцеловал в лоб, улыбаясь, кажется, не только лицом, но и всеми фибрами души, всем своим существом. По-доброму, понимающе, любовно. Оглаживает руками плечи и суть сжимает их, будто внимание к себе привлекает. А Сынмин и правда смотрит, завороженно, прямо в глаза, ждёт чего-то. - Помнишь, когда вам с Йени поставили дополнительные занятия по вокалу месяц назад? - он дождается утвердительного кивка, чтобы продолжить. - Вам сказали об этом уже перед самым их началом, так что вы никого не предупредили. Но Чонин вернулся довольно быстро. А ты так и не возвращался. Я сидел в гостиной очень долго, знаешь, ждал тебя, но тебя всё не было. И ты отвечал на отправленные мной сообщения. Я волновался тогда, - он криво, почти горько усмехается. - Сильно, знаешь, как придурок, места себе не находил, хотел самолично пойти тебя искать, но Феликс меня отговаривал: мол, ты со стаффом, ничего не случится. А я решил, что ещё десять минут и я иду. Но ты пришёл раньше и увалился на меня с самым уставшим видом и у меня даже отпало желание отчитывать тебя за твою безответственность. Я еле заставил тебя принять душ тогда, но помогать тебе всё равно пришлось, иначе бы ты уснул прямо в кабинке. - он усмехается. - Представь, стоишь, опираешься щекой на стекло и еле не падаешь, а в ванную заходит Феликс и вскрикивает, когда тебя замечает. Вот так вид. - по-доброму смеётся, когда Ким тыкает ему пальцем в ребро и строит обиженную рожицу. - Ладно-ладно, зато потом мы смогли нормально поспать, ты уснул куда раньше, чем я донес тебя до кровати, щеночек. Ещё на стиральной машине, когда мне пришлось одевать тебя, а ты чуть не свалился вниз головой, слишком сильно наклоняясь вперёд. - Сынмин снова дуется, сердито тянет своё "ну хён!", стараясь избежать постыдных подробностей. Ту ночь он во всех красках не помнил. Помнил только, что домой он вернуться смог, а дальше как в тумане и память возвращается только на том моменте, когда он уже просыпается, окольцованный крепкими объятиями своего парня да и сам обвивающий его, как маленькая коала. А после то, как рассказывал ему, где он был. И больше ничего. Но сейчас этот рассказ произвел на него правда колоссальное влияние, потому что.. это было неожиданно. Хотя Минхо определённо был невероятно заботливым и внимательным, но младшему и в голову не приходило, что всё могло быть так. Но приятно. Приятно, что не один он волнуется, где пропадает любимый человек и всё ли с ним хорошо. Приятно, что Минхо всё же рассказал ему это, хотя для старшего это наверняка тоже было чем-то смузающим: Сынмин готов поклясться, что видел, как уши Ли краснели, когда он описывал собственное волнение. – И всё-таки, почему ты так долго, хён? - Ким фыркает, едва заметно хмурится, но скорее в непонимании, чем в чём угодно ещё. - Я не думаю, что отнести ужин в то общежитие – это так уже долго. – Я тоже так думал, когда шёл к ним, - на самом деле он шёл с благой целью накормить голодающих: Трирача готова работать сутки напролёт без сна и пищи, а Хёнджин может питаться одной быстрозаваренной лапшой ибо готовка в одиночку в его случае вполне могла означать пожар на кухне. А Минхо, как заботливый старший, почти самый старший, решил исправить это недоразумение и понёс им ужин, которого он специально приготовил куда больше обычного. Но кое-что всё-таки не рассчитал. - Но там был такой бардак, а эти грязнули не могли справиться с ним самостоятельно, - никто кроме Чана, и, может быть, совсем немного Хёнджина, честно говоря, и не хотел справляться с ним, но лидер решил иначе, а Ли поддержал и помог с уборкой. - Это вышло дольше, чем я рассчитывал. - он тихонько усмехается. - А после я зашёл в магазин. - он приподнимается с кровати и возвращается на неё, уже прихватив со стола пластиковый контейнер. Застёжка щёлкает и он протягивает Киму уже открытый контейнер доверху наполненный крупной клубникой. - Я купил твою любимую клубнику. - и довольно-довольно, счастливо, улыбается, когда Сынмин выуживает одну ягодку и, благодарно кивая, закидывает её в рот. – Спасибо, - бормочет он, дожевывая мякоть и улыбаясь, как приласканный щенок. Он в который раз восхищённо рад тому, как хорошо хён его знает. Даже такие мелочи. Очень приятно, что он обращает на это внимание, запоминает, ценит. Как последнее время он часто приносит младшему апельсины, заботливо порезанные на кружочки. Как докупает и кладёт в морозилку его любимое мороженое с дыней. Как слушает, внимательно и увлечённо, рассказы и рассуждения Сынмина об очередном ромкоме и даже соглашается время от времени посмотреть его вместе с младшим, даже не смотря на то, что этот жанр был далеко не его любимым. Как с особой улыбкой просматривает фотографии, сделанные Кимом, и хвалит за особенно хорошие по его мнению кадры, коими являлись почти все снимки Сынмина. Как заинтересованно смотрит, с живым обожанием в глазах, и улыбается тепло, нежно-нежно, так только ему и только для него. И в этот раз это трепетно счастливое чувство берет над ним вверх и он обнимает старшего так сильно, как только ему позволяют его руки. – Айш, Сынмини! - шипит Минхо и чувствует, словно у него трещат ребра. Немного худые, но сильные руки, путами овивают грудную клетку и, кажется, впиваются под кожу в мышцы. А резкое давление на кости слегка затрудняет дыхание. Он, конечно, может и потерпеть, да, что уж говорить, объятия Кима для него всегда в радость, но он был бы признателен, если бы тот делал это чуть менее резко и неожиданно. - Задушишь ведь. - он и сам слышит тихий хрип, срывающийся с его губ. А Сынмин на это только усмехается и светит своими глазами-полумесяцами от смеха. – Ты просто уже старый, хён, - глумится он, но хватку ослабляет и немного отстраняется. Понимает, что налетел, а на напряжённые после сегодняшних тренировок мышцы давление действует ещё ощутимее. А Минхо пыжится так, будто его это не на шутку возмущает. – Ах, это я-то старый? - бурчит он себе под нос и подозрительно затихает. Младший уже ждёт подвоха. Но даже ожидание не спасло его от реакции Ли. Тот быстро тычет его в бок, потом в другой, в живот и снова в бок. Не сильно, не больно, не жёстко, но ощутимо. Сынмина от этого складывает пополам, слегка взвизгивая, а после кряхтит и охает, хватаясь за задетые места. Такой тычок в мышцы, заставляющий их мгновенно напрячься, вызывает дискомфорт максимально, всегда и в любой ситуации. Старший понимает, что уставшее тело Кима действительно, вероятно, болело после тренировок, а эти его резкие кидки только доставляли больше неприятных ощущений, но всё равно не жалеет его. Вместо этого поднимает голову, ехидно ухмыляясь и щурясь в издёвке. - И кто из нас ещё старый, а, Сынмин-а? - голос такой тягучий, насмешливый, но глаза его всегда выдают. Он не измывается, не наслаждается чужими страданиями, только смеётся, понимая, что и сам Сынмин тоже смеётся. Такой уж юмор.- Кряхтишь, как дед. - младший на это тут же дуется, сердито хмурит брови, но в глазах смешинки и лишь немного горечи поражения, но много воинственного духа. Он готов мстить. Наваливается на Ли всем своим весом, опракидывая на кровати и запуская руки под чужую футболку, тут же начиная щекотать чужие бока. А Минхо в долгу не остаётся, тоже пальцы тянет, ведёт галопом по шее, подмышками, ребра перечитывает, заставляя Сынмина виться змеёй и хохотать, кажется, слишком громко. Слабые места он знает хорошо. Так что Ким совсем скоро не выдерживает и падает ему на грудь, сжимаясь в комочек и скрываясь от проворных рук. А старший только смеётся, но останавливается, обвивая парня руками и придавливая к себе. И оба смеются, уже тихо, но искренне и счастливо, только друг для друга. Потому что... – Люблю тебя... – И я люблю тебя, Сынмин-а. И, кажется, Минхо всегда будет смотреть не Сынмина именно так и улыбаться ему будет именно так. Только ему одному. Даже спустя года, даже несмотря на трудности, всегда. Они вместе. Сейчас и навсегда. Потому что... Между ними любовь.