depth

линия горизонта делит надвое реальность и ее искаженную версию. юнги с ненавистью смотрит на соленую воду, облизывающую его голые пятки, и со злостью сплевывает. ему остается еще столько лет до того, как его заберет океан. целых сорок семь. юнги — двадцать четыре. юнги видит свою мать под линией горизонта, больше никогда не — в реальности.

***

чонгуку дано — двадцать три, год в остатке. чонгук уже как будто не живой. юнги поставил крест сразу же после потерянного: — хен, я его слышу. мин тогда перевел взгляд на скрюченную на стуле фигуру, леденея от ужаса. тогда юнги не знал, что цифры на руке могут меняться. чонгуку дано было даже больше, чем ему. — кого, чонгук? — севшим голосом уточнил он. у чонгука очень честные глаза и тихий голос. юнги ничего не услышал за внутренним воем. кажется, тогда он на себе поставил крест тоже.

***

чонгук очень нежный и трогательный, юнги порой даже страшно прикоснуться. мин душит этот страх обеими руками, лишь бы продлить чужую жизнь: чонгук бессознательно стал проводить у воды намного больше времени, а юнги — оттягивать его назад. юнги потерял всех, но его — не собирается.

***

— не бойся, юнги, пожалуйста, — шепчет чонгук, убирая ему с белого-белого лба челку. юнги целует чужие дрожащие руки с невыразимой печалью и притягивает его ближе к себе. юнги не боится бога, или кто-там-блядь-во-всем-этом-виноват, когда, прижав чонгука к себе так, что трудно дышать, едва слышно рычит: — я тебя не отпущу. юнги больно видеть, как плачет чонгук. еще больнее — как он плачет навзрыд, мешая пляжный песок со слезами на чужой одежде. юнги не любит телячьи нежности и поцелуи. он пытается вмять в себя чонгука так, чтобы эта горькая любовь склеила их намертво. реальность — приглушенно-серая. чонгук — почти безвылазно торчит у грязно-серых вод, поглотивших столько историй.

***

— давай уедем, — говорит чонгук ему сам. на опережение. юнги незамедлительно исполняет просьбу. у чонгука — месяца три осталось от силы. каждый раз, когда они оказываются близко с водой, ему несет мертвечиной, а не освежающей солоноватостью. лазурь, испачкавшаяся в чужой смерти, лживо блестит на солнце. не может быть так, чтобы искаженная реальность была лучше — вон как круги по воде расходятся и ребрят штормовые тучи. юнги никогда такого не видел — лазурь и сажа — так ему никто не лгал.

***

— что бы ты хотел на день рождения, гук-а? пещера, дождь, холодные руки. — еще пять лет с тобой, хотя бы, — улыбка светлейшая: то ли чонгук такой, то ли искры от костра. — а ты? кожа, лоснящаяся от духоты. треск поленьев. юнги не нужно и секунды на раздумья, чтобы ответить: — я бы хотел, чтобы ты был жив. улыбка не гаснет. юнги — тонет — в эйфории и боли. прыгать выше головы его не научили так, чтобы потом не выбить все зубы.

***

когда чонгук бесследно исчезает из места их обитания, юнги все сразу становится понятно. бесполезно. все было бесполезно: бессонница, тревога, удаленные от моря места, смех, слезы, мягкие волосы, искрящиеся глаза, вереница из мелочей, по крупице выбивающих дух. юнги не знал, что поставив на себе крест, можно умереть еще больше. юнги не знал, что в шепоте волн, которые слышал еще с момента смерти матери, он различит голос чонгука. то ли это судьба, то ли для красивой истории так — он успевает окликнуть чонгука, когда тот уже по пояс в воде. почему юнги никогда не плакал и не любил телячьи нежности? почему редко говорил добрые слова и желал хорошего дня? почему — п о ч е м у — волны так тяжело расступаются перед ним, когда он рвется к тому, кого обещал не отпускать? врезаться лбом в чужую переносицу — чонгук его услышал — ощутить тяжесть свалившегося счастья. все мокрое. мокрое — все. чонгук улыбается и обхватывает миновские щеки руками, когда прижимается лбом ко лбу. волны счастья накрывают их.

***

«не отпускай меня», — шепчет чонгук. юнги научился различать его в гуле чужих жизней. убито смотрит в небо, лежа на спине, не чувствуя ни конечностей, ни влажного песка в ладонях. на ненависть или еще что-либо у него не осталось сил. юнги поставил на себе крест и, кажется, действительно умер. выше головы, не выбив зубы, — не прыгнешь. горизонт делит пополам реальность и ее искажение. жизнь и смерть. сорок пять лет — его опостылевший остаток.