Золотой (18+)

Чимин точно уже не спал. Намджун почувствовал это по тому, как было напряжено его тело, которое он сжимал всю ночь в руках. Пару раз, просыпаясь и балансируя на грани сна и яви, он с глухим рычанием обнюхивал свою добычу и слушал его спокойное дыхание, ароматное, цветущее сонным покоем. А вот сейчас в цветах Чимина был испуг. Не безумный — горький и пряный, как когда-то и как нравилось Намджуну раньше, — а иной, волнами накатывающий, острой холодной струйкой вливающийся в напиток утреннего невольного возбуждения. Вкусный… такой вкусный! Чимин лежал на спине, а Намджун обнимал его, чуть наваливаясь, но не заминая окончательно под себя. Так что, когда вампир открыл глаза, то тут же чуть приподнялся, чтобы заглянуть в лицо омеги. Глаза Чимина были закрыты, но длинные, очаровательно пушистые стрелочки ресниц предательски дрожали, как и губы, приоткрытые от немного сбитого от страха дыхания. В общем, притворяться Чимин не умел совершенно, но эта попытка почему-то вызывала у Намджуна не раздражение, а томную ухмылку. Малыш точно знал, что будет сейчас делать с ним вампир и, кажется, хотел оттянуть неизбежное? А может, боялся, что Намджун застукает его на разглядывании себя? Ведь он точно знал: Чимин не спит уже какое-то время, он не передвинулся, не попытался освободиться, не отвернулся. А из его положения видно ему было лишь того, кто обнимал его всю ночь, так что… Да, Чимин наверняка рассматривал своего Господина. И — странно — не испугался его до трясучки или истерики. Намджун облизал взглядом лицо омежки и чуть приподнял голову, оглядывая Джина. Тот лежал на животе, как обычно, в своей любимой позе — чуть подтянув правую ногу к животу. До пояса он был небрежно прикрыт тонкой светлой простынёй и всё ещё обнажён после их ночных игрищ, так что вид на его плечи и спину тут же вызвали у Намджуна прилив обычной животной похоти, но… Он снова опустил взгляд. Но омежка, который, казалось, и дышать-то перестал, а на его шейке Намджун вдруг заметил лёгкую жемчужную испарину, — этот омежка был сейчас более соблазнительным для вампира. — Я знаю, что ты не спишь, Чими, — тихо прошептал он, склоняясь над юношей, а потом бережно перехватил его, подсунув руку ему под спину. — Мм… ты так вкусно пахнешь… Он почувствовал, как в груди Чимина бешено заколотилось сердце, когда острые вампирьи клыки коснулись его шеи, но потом их заменил жадный язык, и Чимин выдохнул и задышал коротко и рвано. — Боишься? — шепнул ему Намджун в алое горячее ушко и провёл по раковинке этого ушка языком. — Такой вкусный… человечек… Что ты забыл в постели Господина? — Ты сам… принёс меня сюда, — срывающимся шёпотом отозвался Чимин. — Я бы сам… никогда… — Почему же ты не сбежал, когда проснулся, омежка? — Намджун продолжал исследовать губами и языком влажную кожу своей жертвы. Перед его медленно воспаляющимся мысленным взором уже мелькали картинки, как можно напасть, как ловко укусить — так, чтобы не потерять лишней крови и выпить эту вкусноту всю, до капли… Но он, закрыв глаза, старательно заставлял себя не сжимать Чимина слишком сильно, не царапать клыками нежную кожу, не оставлять слишком откровенные, мокрые следы, слизывая запах и испарину омеги с его шеи. — Я знаю… — Чимин задыхался, голос его срывался, а пальцы сжимали плечи Намджуна. Он отчаянно трусил, но продолжал: — Я уверен… ты не… убьёшь меня… и не станешь… делать слишком больно… Мне… хённэ так… ах!.. — Намджуну трудно было не прикусить его после таких дерзких слов, но он всё ещё сдерживал себя… — Д-да, мне Джин… всё рассказал, всё… я многое могу… ммм… могу тебе дать… Стар… Старший-ах!.. Намджун едва не заурчал от удовольствия. Мальчонка не дёргался, не кричал, не сопротивлялся, он дышал рвано, чуть выгибался и дрожал — но сладко и томно, потому что Намджун уже мягко потирался о его пах, а главное — кажется, Чимин тоже не хотел будить Джина, своего заступника. Кажется, он достаточно осмелел, чтобы говорить прямо со своим Господином? Хотя… как он там его назвал?! — Ах, Джин, значит, рассказал… — насмешливо прошипел Намджун. Он резко накрыл Чимину рот ладонью и грубо и быстро развернул его к себе спиной, а лицом к Джину, прижал дёрнувшегося отчаянно омегу к своей груди и тихо заговорил ему в ухо: — Не дёргайся, птенчик, не стоит… Мы же не хотим будить твоего хённэ?.. — И он стал медленно потираться о задницу омеги своим могучим возбуждением. — Ты ведь достаточно смелый теперь, чтобы дать всё, что обычно давал он? А, Чимини? Чимин замер в его руках, его ресницы испуганно затрепетали, ноздри задрожали, вбирая воздух, так как Намджун всё ещё зажимал ему рот. Пальцы омеги судорожно впились Намджуну в руку, которой тот перехватывал его поперёк живота, а на висках тут же появился пот. — Ты ведь знаешь, как он умеет ублажать, верно? Ты ведь спишь с ним, я знаю, — продолжил Намджун, чуть поворачивая голову Чимина так, чтобы он прямо смотрел на спину Джина. — И как тебе мой любовник, птенчик? Какой он с тобой? Чимин зажмурился и весь сжался в его руках, а Намджун с наслаждением стал лизать ему висок, щёку и шею. Оторвался лишь потому, что услышал, как Чимин глухо всхлипнул. — Ну… Чего ты? — Намджун уже откровенно закинул ногу Чимину на бедро и стал лениво толкаться в упругую омежью задницу, прикрытую лишь домашним балахоном и исподниками. — Ты такой упругий, Чимини, кажется, я вспоминаю, как мне было хорошо с тобой. От этих слов Чимин задрожал сильнее и сдавленно промычал что-то, но Намджун не отпустил и руки с его рта не убрал. — Ты ведь хорошо заботишься о моём Джине, птенчик, верно? Стонешь под ним так сладко, принимаешь так, как он хочет, не противишься, не плачешь, не кричишь, что он чудовище или мерзавец, верно? Даёшь ему почувствовать себя альфой, хотя он ведь омега… Чимин завсхлипывал чаще, задышал с призвуком, так что Намджун быстро отпустил его, вдруг осознав, что он просто задыхается в его руках. Чимин тут же стал звучно и глубоко дышать, а Намджун медленно потянул с его плеч сорочку, завязанную на слабый узел. Омега испуганно всхлипнул и было схватился за неё, но Намджун лишь глухо заурчал — и он отпустил, сжимая руки на груди в замочек. — Пожалуйста… — пролепетал он, всё так же задыхаясь. — Не надо… — Что не надо, Чимини? — Намджун снова потянул с его плеча сорочку и, привстав, стал целовать это плечо, откровенно проводить по нему языком, а потом сунул руку омеге под сорочку и стал ощупывать ему грудь. — Джин часто кормится твоим молоком, сладкий? — прошептал он прямо в ухо подрагивающему в его руках юноше. — Или он предпочитает лизать тебе? Что он говорит? Как оправдывает то, что тащит тебя в свою постель? Хённэ… Ты ведь так его назвал? Доверял ему, думал, что не такой, как я, а он — разве он не сделал с тобой того же? — Неправда! — всхлипнул вдруг Чимин. — Я сам… с ним я сам этого хочу… — Неужели? — Намджун ухмыльнулся и стал поглаживать нежные соски омеги, играя с ними пальцами. — Так тебе нравятся его ласки? Он ласков с тобой? Или с ним ты готов терпеть и пожёстче? Я знаю: он многое любит… — Мне с ним… не больно… — судорожно вздохнув, ответил Чимин, и вдруг коротко и словно растерянно выстонал. — Не надо… зачем ты… не надо… Он не смел оттолкнуть руку Намджуна, забавлявшуюся с его грудью, всё тело его было вытянут в струнку, и от этого внезапно Намджуну захотелось продолжить эту игру, хотя член ломило и безумно хотелось просто надавить, раздвинуть омеге ноги и взять уже своё. Он обхватил Чимина за шею, а второй рукой повёл по его боку и перехватил за живот, прижал к себе сильнее и зашептал прямо в ухо юноше: — Ты слишком свободно ходишь по моему замку, омега. Ты слишком смело говоришь со мной, ты делаешь то, что хочешь, кажется, ты забыл, что за всё в жизни надо платить? — И он снова стал потираться о задницу Чимина, который лишь рвано дышал — и ни звука не произносил. — Посмотри на него, Чимини. Ты ведь знаешь, что я делаю с ним здесь, в этой комнате? И обычно это было только потому, что я этого хотел. А вчера он пришёл ко мне сам, пришёл, чтобы защитить тебя и твоего дружка, с которым ты, кажется, тоже намерен спать здесь, у меня под носом? — Нет, нет-нет, — залепетал Чимин, снова всхлипывая и жмуря глаза, из которых уже текли слёзы, повисая каплями у него на носике. — Это неправда… Я только покормить… покормить его хотел, Стар… Ст… Господин!.. — Последнее слово он выстонал высоко и отчаянно, потому что вампир снова стал гладить и прихватывать пальцам ему грудь. Но Намджун тут же коротко шикнул на него: будить Джина он пока не хотел, так как не всё ещё сказал дерзкому щенку. Так что он снова накрыл Чимину рукой рот и вжался лбом ему в макушку, жадно вдыхая аромат его волос. — Ты пахнешь вкусно, омежка, — прошептал он, — ты даёшь мне то, чего никто больше не может дать, ты… ты бесценен, это правда. Всё, что сказал тебе Джин, правда, но это мало что будет значить для меня, если ты будешь дерзким и самоуверенным, как сейчас, слышишь? Вопреки своим словам, он вдруг невольно бархатно прорычал, ощущая, как вкусно загорелось в запахе Чимина томным страхом, сильным, терпким, но… не до истинной горечи, нет! Вражий омега был возбуждён! Кажется… этот страх больше не травил его! Может, он не понимает? Тогда Намджун объяснит понятнее. Он сжал Чимина и сдавил ему челюсть крепче, а потом коротко и жёстко укусил его в шею. Омега дёрнулся всем телом и жалко простонал, а его ноготки впились в руки Намджуна. — Запомни, Чимини, — снова заговорил тихо, но внушительно Намджун, — ты не гость в моём Замке, не часть Гнезда, не член общины. Нет, ты — омега. Да, ты Золотой, ты — самая большая наша ценность, но всего лишь человек. Так что ты должен хорошо понимать: только я здесь решаю, кто, с кем и когда будет спать. Всё, что здесь происходит, происходит, только потому что и когда я это разрешу. Если ты, сучёныш, ещё раз позволишь своему дружку поцеловать себя или придёшь в нему ночью, если я узнаю, что ты сам кормишь Чонгука, а тем более — что ты залез к нему в постель, будь уверен — я убью тебя. Убью, не задумываясь. Ты только мой, Чимин, как и все остальные. Мой и Джина. Только с нами ты будешь делить постель, и с этого дня больше не спишь у себя, приходишь сюда и по первому моему слову раздеваешься. Не придёшь — приду я. И тогда будет больно. Очень больно. А главное — помни: только мы будем брать от тебя всё, что ты можешь дать как Золотой. Ты только наш любовник, а эти двое не Господа тебе, не смей давать им то, что принадлежит только нам с Джином. Да, ты будешь их кормить своей кровью, это нужно, чтобы живы оставались в деревнях те, кто, в противном случае, должен будет им служить так, как служат люди Господам испокон веку. Но только кровью и только кормить — ясно тебе? Чимин плакал в его руках. Его плечи дрожали, а слёзы лились уже потоком, обливая Намджуну руку. Он судорожно всхлипывал и мокро дышал в зажимающую ему рот ладонь. И был таким соблазнительно слабым, таким разбитым, что у Намджуну всё внутри поднималось на дыбы от желания смять и взять его. Он сжал омегу крепче и силой перевернул на спину, наклонился над ним и тихо приказал: — Посмотри на меня, Чимин. Омежка хлюпнул носом и судорожно вздохнул, а потом приоткрыл глаза — и Намджун сузил свои и сжал губы, чтобы не вскрикнуть — таким болезненно несчастным был взгляд этих глаз. Намджун быстро повёл носом и нахмурился: в запахе юноши больше не было острого, приправленного возбуждением страха — там была боль. Горько-свежая, вкусная… но… Отчего-то не дарящая обычного, былого удовольствия. Впрочем… Кажется, Намджун уже и забыл, когда в последний раз боль Чимина или Джина дарила ему наслаждение. Чимин смотрел на него мокрыми от слёз глазами, и Намджуну вдруг захотелось прижать его к себе и… покачать. Успокоить. Может, даже поцеловать в надутые и тоже мокрые от слёз губы и сказать что-нибудь такое, от чего боли в этом взоре станет немного меньше. Они смотрели так друг на друга какое-то время, Чимин тихо шмыгал носом, а Намджун напряжённо хмурился и пытался понять, что с ним происходит. А ещё — почему его возбуждение внезапно спало, а теперь и вовсе сошло на нет. Такого с ним никогда не было: утром ему всегда хотелось больше, чем вечером, но сейчас этого сладкого, что так очаровательно плакал под ним, хотелось обласкать, но не трогать всерьёз. Не понимая себя, растерянный и обозлённый, Намджун стиснул руки Чимина, вжал их в покрывало и сунулся носом в его шею, налёг плотнее, стал жадно вылизывать влажную кожу, краем сознания отмечая, что омега не противится, лишь сжимается под его поцелуями. И это разочаровывало и дарило беспокойное сомнение: что-то явно шло не так. Он мог взять этого омегу силой, заставить его дать ему всё, даже возбудить его и покормиться молоком или смазкой — тоже мог, но… Но почему-то хотелось иначе. Хотелось, чтобы Чимин стонал и бесстыдно выгибался так, как он выгибался под Джином там, на поляне в лесу. Чтобы отзывчиво плавился в руках и густо и сладко тёк сам, подставлялся и истошно кричал от восхищённого желания, как тогда, в течку. Но омега плакал, молча, содрогаясь всем телом, но не делал и движения навстречу страсти Намджуна. Намджун отступил. С раздражением он оттолкнулся и лёг на спину рядом с Чимином. Тот сразу отвернулся от него, сжимаясь калачиком и обнимая себя руками. Его спина затряслась сильнее, а всхлипывания и хлюпанье носом стали звучными. Намджун поморщился и подумал, что сейчас проснётся Джин и тогда ему несдобровать. — Уходи, — кинул он негромко, закрывая глаза. — Иди в свою комнату и помни о том, что я сказал. Чимин тут же подхватился, перемахнул через него лёгкой пушинкой и через мгновение скрылся за тяжёлой дверью спальни. А Намджуну даже дышать стало как-то легче. Он повернулся к Джину и, прищурившись, разочарованно выдохнул. — Давно не спишь? — Он недовольно цокнул. — Джин. Я знаю, что не спишь. Джин тяжело вздохнул и медленно повернулся к нему, лёг набок и уставился своими тёмными печальными глазами в глаза Намджуну, который тоже лёг лицом к нему. — Зачем ты так с ним? — тихо спросил Джин. — Как? — недовольно пробурчал Намджун и придвинулся, а потом провёл ладонью по щеке Джина. Но тот лишь нахмурился, хотя не отстранился. — Я не хочу говорить, Джин. Я хочу тебя. — Неправда, — вдруг сказал Джин. — Не меня. Намджун тут же зло оскалился и раздул ноздри. — Не играй со мной. Ты знаешь, чем это может закончиться. — Но это правда, — тихо и печально сказал Джин. — Ты хочешь Чимина. Хочешь так, что готов был трахать его прямо здесь, рядом со мной. А когда он стал плакать — не тронул. — Это признак того, что я его хочу? — насмешливо приподнял бровь Намджун. — Так хочу, что выгнал из нашей постели? — Это не ты его выгнал, — всё так же тихо отозвался Джин. — Это душа твоя сжалилась над ним и не стала добивать после того, как ты сказал ему, он для тебя — еда и подстилка. Нет… — Джин закрыл глаза и дрогнул губами. — Не для тебя. Для нас с тобой. И что ты будешь его трахать, когда захочешь, как шлюху. Кормиться его соками и насиловать его несчастное тело. То есть делать всё, как самый обычный вампир, — трахать и жрать. — Как ты его трахаешь и жрёшь? — ощетинившись, процедил Намджун. — Или ты как-то иначе его используешь? — Я не использую его. — Джин побледнел сильнее и перевернулся на спину и закрыл глаза. — У нас с ним всё иначе, Джун. — Иначе — это как? — Раздражённо хмыкнув, Намджун сел и чуть склонился к нему. — Чем ты так уж отличаешься от меня, вампир? — Я люблю его, Джун, — едва слышно произнёс Джин. — Я больше не смогу жить без него. Намджун наморщил лоб, пытаясь осознать услышанное. — Что ты мелешь? Любишь?.. Ты любишь? Он с недоумением смотрел на бледный и прекрасный профиль любовника, а потом скользнул взглядом по его телу — напряжённому, несмотря на вроде бы расслабленную позу. — Ты не можешь любить никого, Джин, — неожиданно хриплым голосом сказал он. — Ты вампир, пусть и Обращённый. Ты просто не можешь испытывать человеческое… это… не можешь. Никто из нас не может. — И всё же я испытываю, Джун, — дрогнув голосом, ответил Джин. — Я точно знаю, что чувствую, потому что это не впервые в моей жизни. Всё поменялось. Понимаешь? Всё поменялось… с нами… Намджун молчал. Он был изумлён тем, как уверенно говорил эти очевидные глупости его любовник — так, словно много думал и пришёл к решению достаточно давно. Но ведь это было совершенно невозможно! И вообще, что значит — «люблю»? Это вообще как? — Ты… Ты просто хочешь его сильнее, чем всех до этого, — стараясь говорить равнодушно, произнёс Намджун. — Ты дорвался до того, кто слабее тебя и кто тебя не боится и не пресмыкается перед тобой. Он доверчивый и глупый, как цыплёнок, а ты просто… — Он запнулся, увидев на губах у Джина горькую усмешку, но упрямо договорил: — …решил взять его под своё крыло. Ну, и иметь его приятно и вкусно. И снова тишина тяжёлым маревом накрыла их. Джин не возражал, и от этого почему-то Намджуну стало всерьёз не по себе. — Уходи, — мрачно приказал он, откидываясь на спину. — И принеси мне питьё без его крови. Больше не смей мне её давать без моего ведома. А вечером… Сегодня вы оба будете у меня в постели. И придёте сами. — Не надо… — начал было Джин, тревожно блеснув на него глазами. Но Намджун лишь зло шикнул и молча указал на дверь. Тяжело вздохнув, Джин поднялся, собрал свою одежду и вышел, чуть покачиваясь, словно очень устал. А когда за ним закрылась дверь, Намджун коротко выругался и закрыл глаза. В одном Джин был точно прав: всё стало по-другому в их жизни. Всё стало иным. И это было неприятно и тревожно. Но что с этим делать, было по-прежнему непонятно, а разобраться не просто надо было — очень хотелось. И, кажется, одна мысль о том, как это сделать, у Намджуна была.

***

Увы, книги не дали ему того утешения, на которое он рассчитывал. Но зато они разожгли ненасытный огонь любопытства, который теперь будоражил его ленивую кровь и заставлял читать и читать дальше. Намджун провёл в библиотеке уже около трёх недель, поглощая одну книгу за другой и прерываясь лишь на то, чтобы молча выпить принесённое Джином питьё, в котором больше не было и толики цветочной пряности и которое не давало больше насыщения. На все вопросы, которые — робко и почти заискивающе — Джин задавал ему, он отвечал упорным суровым молчанием, ощущая в душе мстительное довольство от того, что заставлял самоуверенного и взявшего слишком много воли любовника переживать и волноваться. Джин и Чимин, как он и приказал, ночевали теперь в его спальне, на его постели. Но за ночи, что последовали после того их, утреннего, разговора и слёз Чимина, он ни с одним из них не был. Приходил поздно, в самую глухую заполночь, когда они оба уже спали, прижимаясь друг к другу у самой стеночки, замотанные в одеяла, как будто те могли их от чего-то спасти. Спасали, конечно, не одеяла, а то, что Намджуну не хотелось прерывать их сон. Ну, или просто хотелось нагнать на них больше страха через неуверенность в том, что будет с ними дальше. Так, по крайней мере, он пытался себе объяснить то, что испытывал, когда приходил и видел их на своём ложе, когда долго-долго смотрел на их лица, отуманенные сонной негой, на их переплетённые ноги и руки и испытывал не чистое и правильное желание взять их обоих жёстко и праведно, чтобы отомстить за минуты сомнения и злости, а какое-то щемящее, звучное томление в груди, вовсе не похожее на то, к чему привык. Он смотрел на следы слёз на щеках Джина, на припухшие, плотно сомкнутые веки Чимина и мокрые стрелочки его ресниц — и жар, что бередил ему пах и наливал силой член, сменялся тугой, не дающей дышать, сладостной истомой, словно он уже поимел их долго и много — и теперь наслаждается их слабостью. Ему было жаль пугать их своей силой, а ещё он получал удовольствие от того, что они здесь, рядом, лежат, готовые принять его страсть и покориться. Он уже ощущал себя победителем — даже не прикоснувшись к их прекрасным и желанным телам. Намджун осторожно ложился к ним, выпутывал из одеяла их руки и ноги, обнажал для себя их плечи и груди, гладил бёдра и шеи, дышал их ароматами. Иногда бережно ощупывал грудь Чимина или целовал живот и пах Джина, а потом вставал с постели, садился в большое кресло напротив и лениво ласкал себя, представляя, как будут эти двое служить ему, как встанут оба на колени, как будут готовить друг друга для него, а после… Упиваясь этими фантазиями, он иногда даже не доводил себя до конца — просто замирал, ублажённый самими мыслями о том, что будет, если он всё же дождётся, пока они придут к нему сами — истерзанные ожиданием, покорённые его гордым гневом и готовые на всё. И до света, пока ещё не совсем разгорелась блекло-розовая зимняя заря, он уходил из спальни в библиотеку и снова брал в руки книги. Намджун читал о людях. Раньше они его почти не интересовали, только когда он приручал Джина, то пытался что-то подробнее узнать о них, но тогда быстро бросил, так как всё познавал на опыте. А сейчас почему-то рассказы об их слабостях, о том, насколько они жалки, непоследовательны, жестоки и похотливы, привлекали его. Он испытывал странное удовлетворение, читая о том, что на самом деле вампиры были даны людям как пастухи глупому стаду. Что, если эти нелепые существа останутся без своих жестоких, но сильных духом и телом поводырей, они заблудятся, как тупые овцы, которых бросили собаки и которые больше не нужны тем, кто берёг их. Люди, говорилось там, никогда не смогут жить без чьей-то сильной и жёсткой руки: они слишком жадны, слабы и ленивы, чтобы двигаться разумно, если их не будут прореживать, как растения на грядке, окучивать сильным вампирьим семенем и резать, как зайцев, которые, расплодившись, могут выжрать траву до голой земли и ободрать весь молодняк посадок, а после передохнуть от голода. Намджуну было приятно читать такое, он насмешливо думал о том, что те, кто сейчас составлял его Гнездо — кроме Чимина, — спасены от участи быть частью этого жалкого стада, что именно он, могучий вампир, дал им шанс подняться над своей природой и получить то, чего изначально они не заслуживали. А Чимин… Что же, он ведь тоже не совсем уж обычный человек. И, если бы не встреча с вампиром там, в лесу, он бы остался всего лишь боящимся всех и всего омегой, а вскоре бы лёг послушной жертвой под Господина и ублажил, а потом бы и накормил его — как все, кто был так же красив и слаб, как он. Но чуть меньше недели назад Намджун обнаружил в укромном уголке библиотеки целую полку с другими книгами. Там люди рассматривались не только как жертвы, еда и способ удовлетворять потребности Господ. В этих обтрёпанных, написанных не всегда аккуратно и иногда как будто наскоро и от руки книжонках, люди, к его дикому изумлению, становились героями песен, сказов и легенд. Дерзкие авторы, которых следовало, безусловно, жестоко наказать за то, что они посмели это писать, называли людей не жалкими слугами, не подношением вампирам от небес, а теми, кто умеет чувствовать, кто отличается ото всех на этой земле, потому что может встать над своей животной природой! Люди, по их мнению, способны отринуть свои желания и потребности и кинуться на защиту тех, кого и не знают вовсе. Повинуясь тому, что у них принято называть «зовом сердца», они могут до конца стоять в своём нежелании покориться судьбе. И это не глупость и не ослиное упрямство — нет, это нежелание быть бессловесными жертвами тех, кого нельзя победить, но кому непозволительно сдаться. Это бунт, это протест, пусть и нелепый, и безрезультатный, но дающим людям право называться разумными существами — теми, кто способен сделать свой выбор и ответить за него ценой своей жизни. Намджун читал — и не мог поверить, что однажды это было написано! Он впервые задумался о том, каким образом этот Замок, доставшийся ему по праву крови, остался пустым и куда делись те, кто владел им до них и собирал эту библиотеку. Раньше эти мысли его не тревожили, а сейчас ему вдруг захотелось узнать, что стало с теми вампирами, которые нашли эти книги — и не сожгли их, разорвав в клочья тех, кто их написал, а бережно сохранили, поставили на отдельную полку, спрятанную от равнодушного поверхностного взгляда. Он вчитывался в строки, написанные разными, но одинаково небрежными почерками, и почему-то всё больше проникался ими, этими строками. Ими — и теми, кому они были посвящены — людьми! А вчера утром, словно в поощрение его терпению, он нашёл в одной из книг то, ради чего, скорее всего, и ринулся с головой в пучину новых знаний. Люди способны любить — так было написано там. Любовь — это не пустой звук, не слово, которым прикрывается от наивных глаз похоть, нет. Любовь — это то, что делает человека сильным, отчаянно смелым и способным победить всех и вся. Любовь — это то, что делает его невыносимо слабым, разрушает его природу и не даёт идти путём выживания — единственного закона, который никому и никогда нельзя нарушать. Именно поэтому в конце всех прочитанных Намджуном легенд «герои», следовавшие путём любви, были мертвы. Тут всё было как в жизни, они и не могли победить — это и Намджун понимал. Но почему-то такая их смерть — то, как она была описана, — вызывала у него смутное ощущение, что при этом всём они оставались победителями! А те, кто пировал их кровью и предавался оргиям на их костях, безнадёжно проигрывали им оставаясь зверьми, которые всего лишь были сильнее. Как волки, которые рвут одинокого путника. Как тигры, которые лакомятся дымящей кровью смелого, но более слабого, чем они, охотника. Люди оставались существами разумными, а вот вампиры, которые их убивали, равнялись со зверьём. Они не могли, в отличие от людей, победить себя и свою природу. А люди, умирая ради тех, кого любили, но не сдаваясь, побеждали саму смерть, не властную над из душами и памятью о них, запечатлённой в этих самых книгах. Это показалось поначалу ужасной глупостью. Но Намджун замер с этой книгой в руках, захваченный силой страсти этих слов. Он долго сидел, обдумывая их. Перед его мысленным взором вставало лицо Джина — полное ненависти, боли, отчаяния, презрения — такое, каким он видел его в начале их пути чаще всего. Джин сдался лишь потому, что Намджун убил его человеческую натуру, заменив её на вампирью? Он вспоминал лицо Тэхёна — измученное, с кровоподтёками, но бледное и гордое. Там, у костра, когда Намджун угрожал ему, напоминал о его ничтожности и надменно обещал такую боль, которая хуже смерти, Тэхён не сдался, ни на миг не сменил своё безумное желание умереть на попытку выжить — и жить, подчиняясь воле вампира. Он сдался лишь тогда, когда Намджун стал угрожать людям в таверне — людям, которых он вовсе не знал! Он изменил себе лишь тогда, когда Намджун стал напрямую опасен для Чимина — его друга, человека, перед которым он отчего-то чувствовал себя виноватым! А когда Тэхён понял, что для него всё кончено и его отдадут насильнику, который будет не просто терзать его тело, но и топтать душу, он сделал отчаянную попытку умереть — лишь бы не сдаться воле тех, кого презирал и ненавидел! Чимин… Чимин не сдался до сих пор. О, да, Намджун чувствовал это остро именно сейчас, когда словно что-то прояснело у него в голове. Чимин пытается выжить — и ластится к Джину. Он противился Намджуну истово, но как только в Замке появился Тэхён, он не сбежал утром из рук жестокого вампира, который однажды принёс ему самую сильную боль в жизни и которого он боялся. Остался, дал помять себя, обнюхать. Дал бы и больше, намекни Намджун на то, что такой будет цена за жизнь и здоровье его дружка. И даже Чонгук! Он ведь говорил, что сопротивлялся Гнезду Юнги до последнего, что порезал серебром Хосока — Истинного вампира, что готов был умереть, лишь бы они не топтали его альфью натуру! Да, он сдался с удовольствием и сам превратился в самого злобного из них, недаром ведь сказано: самые жестокие тираны получаются из бывших рабов. И тем не менее он не бросил Тэхёна, хотя тот не признал его, терзал своим нежеланием жить в той оболочке, куда его затолкали силой. Чонгук трепетал перед своим пленником, пытался ухаживать за ним, увёл из Гнезда, где тому было бы невыносимо тяжело, а потом, когда решил, что всё напрасно, что не спасёт, то не убил, не отомстил — оставил ему серебро и пошёл на верную и мучительную гибель, лишь бы не видеть, как мучается его лю… его… Намджун закрыл глаза и медленно откинулся на подголовник кресла. Всё это было перед его глазами. Всё это он так спокойно пропустил мимо себя. И теперь во всё это он был впутан по самое горло — так, что и не выпутаешься… «Я люблю его, Джун, — вспомнились ему внезапно слова Джина. — Я больше не смогу жить без него». — А я? — тихо отозвалось у него на губах и в сердце. — А… меня?..